Орден стащил все свои имеющиеся на Севере силы. Чернововк знал, что Катя должна быть здесь — возможно, именно поэтому лез в ад, чтобы убедиться, что ее нет среди павших. Долгое сражение кончилось, а Северин так и не нашел характерницы. Он бродил по полю, останавливался возле раненых, своих и чужих, но мало кого мог спасти — разве облегчить смерть. Наклонился осмотреть кровотечение без сознания шведа, тот вдруг захрипел и порывисто схватился за нож... Но скончался в муках от превращения крови в кипяток. Лишь после этого Северин понял, что стальной нож не мог причинить ему вреда. Даже в искуплении он продолжал убивать.

Каким-то чудом Чернововк встретил Энея и Малыша. Из того разговора он ничего не запомнил — слишком устал и истощен был, вспоминалось только, как пили по очереди из трофейной фляги Энея, а потом Чернововк двинулся дальше, не в состоянии успокоиться, пока не увидит ее.

Катя, целая и невредимая, сидела у разрушенного пушечными выстрелами дома и чистила оружие.

— Долго ж ты.

— Немного замешкался.

Молча зашли внутрь, сбросили пропитанную смертью одежду и из последних сил любили на покрытой кирпичной пылью кровати, словно делали это впервые, любили на поле тысяч мертвецов, пели осанную жизнь.

...Она ждала за Будой, у дубов-близнецов. Взглядом Северин сразу прикипел к ее животу: тот изменился, вырос и выпятился новой жизнью, которую он начал... Сын или дочь. Его ребенок!

- Привет, Щезник. Долго ж ты.

– Привет, Искро. Немного замешкался.

— Ты потерял кошачьи усы... Что это хороший знак? Или попытка подсластить горькие слова? Какое известие ты принес после такого омажа?

Катя пряталась за шутками. Чернововк нервничал не меньше: холодными пальцами нащупал в кармане ящик, выдохнул и без лишних слов припал на одно колено.

– О Господи, – прошептала Катя.

Северин достал ящик, попытался откинуть крышечку, но та не поддалась. Через несколько невероятно долгих секунд панического конфуза вспомнил, что открывал ее, но с облегчением понял, что просто тянет не в ту сторону. Ящик расчехнулся, словно ракушка с жемчужиной, и явила сокровища удивленным синим глазам.

- Это... бриллиант? Настоящий бриллиант? Ты с дуба упал, Щезник!

- Катр Бойко, - Северин не узнал собственного голоса и еще несколько секунд вспоминал надлежащие слова. — Будешь ли ты моей женой?

Она взяла кольцо осторожно, словно живой бабочки. Завороженно разглядела чистый камень в золотой оправе, закрыла глаза на мгновение, улыбнулась.

— Целое состояние выбросил, оболтус!

И бросилась на него с объятиями. Северин прижимался крепко, но осторожно: бог знает, как нужно обращаться с тем животом!

– Я стану твоей женой, – прошептала она.

Счастье, подумал Северин, если я когда-нибудь попробую его вспомнить: вот оно, это мгновение счастье.

Катя позволила одеть ей обручальное кольцо на безымянный палец — подходило идеально благодаря опытному Захару — и впервые за семь лет знакомства чуть не заплакала. Это было удивительно и радостно в то же время.

- Северин...

– Да?

Она махнула рукой в сторону города.

— А ту огромную костер ты тоже зажег в мою честь?

— О чем ты... Ох, черт! – Северин присмотрелся. — Так где-то около «Тысячи лезвий»!

– И сейчас ты помчишься на помощь, – прищурилась Катя.

– Там же Буханевич!

— Справишься самостоятельно? Потому что мне дышать дымом лишнее.

— Прости, я о столько вещах хотел расспросить... Ты же не ответила ни на одно письмо. Встретимся в корчме, хорошо?

– Куда я денусь, – она помахала кольцом на пальце. — Скажи только, когда свадьба?

– Послезавтра!

– Да? Ты шутишь?

Северин молчал с загадочной улыбкой.

– Засранцю! Отвечай!

– Не шучу.

— С ума сошел?

- Отнюдь, - Чернововк попятился. — Небольшая сероманская свадьба для своих! Готовь платье!

Наслаждаясь ошарашенным выражением ее лица, Северин послал воздушный поцелуй и побежал на пожар. Впервые в его памяти он закончил спор последним.

Глава шестая

Корчма пылала.

- Погано!

- Предатель!

- Лжет!

Огонь извивался по полу, танцевал на столах и стульях, накалял сабли на стенах, сбегал по ступенькам, глотал ковры и гардины, растекался по коридорам, облизывал потолок. Огонь стукал и бушевал, неустанный и непобедимый.

Такой знакомый запах, да, Филипп?

Пахолок выводил из конюшен смущенных коней и едва сдерживал их, не зная, куда податься. Немногочисленные гости стояли со спасенными пожитками и таращились на охваченные пламенем комнаты, где больше никому не суждено было ночевать. Полуголый старичок бегал вокруг корчмы, обеими руками держа над головой образ святого Пантелеймона — пытался остановить распространение огня.

Остальные свидетели приветствовали пожар, подкармливали его книгами, вдыхали в нее жизнь из-за уничтоженных камней и пулей оконных стекол. Поджигатели имели характерные чересы и рвали глотки лютыми угрозами.

- Все зубы выбить!

— За ребра и на крюки, как Байду!

- Оттянуть пальцы и переломить руки! Чтобы никогда больше не писал!

Владимир Буханевич стоял с закрытыми глазами, прижимая к груди небольшой ящик и ржавую саблю. На его лице, белом, как молоко, проступало несколько свежих синяков. От разъяренной толпы корчмаря защищало полукруг Захара, Северина, Игната и Филиппа.

– Дайте с ведрами пройти! — кричали из-за толпы.

- Черта с два! Пусть эта скирда навоза сгорит дотла.

— Сейчас ветерок повеет и огонь на нашу корчму перевернется!

— Вот когда перевернется, тогда и будешь вопить.

— Сукины сыновья, чтобы вашими мордами просо молотили! Я всех сердюков города сюда приведу!

— Смотри не перестань.

Игнат стоял с близнецами наголо, у Северина и Захара были сабли наготове, а Филипп достал ножи. С противоположной стороны стояли два десятка разъяренных характерников. Температура разговора росла вместе с пожаром, у обеих сторон заканчивались аргументы, и Филипп знал, что до столкновения уже недалеко.

— Какого черта вы его защищаете? — снова проревел сероманец с красной повязкой на правом глазу. От него пахло алкоголем — впрочем, чуть ли не от каждого характерника в эти дни. - Отдайте нам подонок!

- Никакого самосуда, - ответил Захар и смахнул с макушки капли пота.

Несколько минут назад он лишился шляпы, потому что тот поймал рой искр и вспыхнул.

— Это будет не самосуд, а предупреждение каждому...

— Никакого самосуда, — перебил Филипп, за прошлые годы сыгравший с господином Буханевичем не один десяток партий в тавлию.

Расскажи об этом убитому священнику и его мертвому любчику?

Пламя ревело, пробивалось сквозь окна огромными языками, ползло к вывеске и вырезанному на ней Мамаю. «Под тысячей лезвий» была обречена: оставалось только наблюдать, как пожар превращает корчму в румянище.

Сквозь сероманцев прорвался какой-то подвыпивший мужчина.

- Иосиф босой! Мои лохмотья! — заорал бедняга и бросился внутрь.

Однако до двери не добрался, жар быстро отогнал его назад, и мужчина отчаянно огляделся.

— Чего вставали?! Тушите пожар!

– Зачем? - сказал кто-то. — Мы же ее разожгли.

– Пусть тебе греть! Мои лохмотья! Курва мать!

Потерпевший бросился на поджигателя. Менее чем через минуту избитого мужчину оттащили к колодцу приводить в чувство.

– Вы тоже этого хотите? — спросил одноглазый. — Не стоит рыцарям ссориться из-за скудного хлама. Отдайте его и идите с миром, братия.

— Тебе что сказали, глушь? – прошипел Игнат. - Никакого самосуда!

Раззявы, прибежавшие посмотреть на пожар, не знали, куда смотреть — то ли на умирающую корчму, то ли на ссору характерников.

От близкого жара ладони вспотели, хват ножей слаб. Филипп по очереди вытер ладони о штаны.

Давай разодраем глотку этому одноглазому.

– Вы на Севере воевали?

– Все там воевали, – ответил Северин.

— Так скажи мне, брат, разве мы за это дрались? Разве за это проклятие кровью подписывали? Разве за эту жизнь не знаем? Нет, порази меня гром! Не за это я потерял глаз! — предводителю поджигателей лопнуло терпение. — Отдайте хряка эфиопского, или возьмем сами!

– Не занимай, – спокойно ответил Северин.

Вот, подумал Филипп, сейчас все начнется. Количественное преимущество на стороне противников, четверо против двух десятков. Побьют, и побьют изрядно.

Мы с тобой стоим многих десятков!

- Псекрев! Вы что здесь устроили? – раздался знакомый голос.

Как Моисей, Ярема Яровой развел человеческое море и присоединился к старой шайке. За годы, прошедшие после их последней встречи, брат Малыш стал выше, коренастым и шире в плечах. Правда, похудел в брюхе.

- Что у тебя за пиявка на подбородке? — некстати захохотал Игнат.

— Борода, болван, — ласково ответил Ярема.

Шляхтич приветливо махнул друзьям, достал из-за череса ныряльщик и стал перед серомантом с повязкой на глазу.

– Вижу, ты здесь за атамана. Курень?

- Военные, - воспаленный глаз оценил нового игрока. – Кто спрашивает?

— Брат Малыш, он же Ярема Яровой. Объясните, какого черта вы подожгли корчму и не даете ее тушить.

— Испугать дедушкиным именем надумал, парень? Я есаул не боюсь, — одноглазый харкнул под ноги. — Корчму подожгли, чтобы выкурить оттуда сына, который боялся выйти, когда вежливо звали! Панство терпеливо ждало, но у страха духа не хватило взглянуть в глаза тем, кого он опозорил на весь Гетманат! Прячется за чужими спинами, а у самого жижи трясутся.

Буханевича действительно били дрожь, как в лихорадке.

— Что он сделал?

- А ты не слышал, брат? — сероманец показал саблей на трактирщика. - Это говно нераздавленное Серый Орден оболгало!

— Цепую книгу лжи нашкрябало! - подхватили из толпы.

- Что за книга?

Зачем мы их слушаем? Пора пролить кровь!

- Впервые слышишь? — усмехнулся одноглазый и передал Яреме книгу. – Посмотри, брат. Оставил одну именно для такой ситуации. Хотя хотелось сжечь ее, ох как хотелось! Едва сдержался. Тебе хорошо видно или добавить еще огоньку?

Палии захохотали. Шляхтич взял в руки большой том.

— «Летопись Серого Ордена: правдивые рассказы о оборотне и их преступлениях, выведанные и записанные Владимиром Буханевичем», — прочитал Ярема вслух.

— Читай громче, брат, — сероманец ткнул пальцем на защитников Буханевича. — А вы послушайте и скажите, стоит ли он вашей защиты!

Внутри корчмы что-то громко обрушилось. Скоро верхние этажи не выдержат, подумал Филипп. Огонь отвлекал и завораживал: будто большая купель — подходи и погружайся...

Снова ты о самоубийстве?

Очистка. Увольнение. Превращение. На пепел, на уголь... Углерод, стержень жизни. Разве его жалкое существование заслуживает слова «жизни»? Рядом стоят друзья, которые не подозревают об этом проклятом голосе в его голове... Майя ушла навсегда... Сколько еще медлить?

Позволь нам соединиться.

Не слушать, не слушать! Броситься в горнило, голос исчезнет, все вокруг тоже исчезнет... И наконец-то наступит тишина. И забвение. И покой.

Но ты этого не поделаешь.

- Варган, - Игнат толкнул его в плечо. — Что заклял?

Яровой читал вслух:

— «Характерщик ребенка ее взял и саблей на него замахнулся; «разрубаю младенца пополам, если не согласишься», с хищной улыбкой сказал, на слезы не помиловавшись; коленковала, вымаливала мать своего первенца у химородника; «я от тебя волка яростно отогнал, жизнь тебе спас, и сын твой джурою мне станет», отвечал на это серая и сверкал саблиной; «но ты сам был волком тем свирепым», причитала мать отчаянно; замахнулся характерник снова и лицо ярость исказила, потому что разгадала женщина его хитрость; «отдам, отдам, не руби только дитя мое», заголосила горопашная и поклялась святым крестом; повернул сероманец младенца, спрятал саблю за черед и рассмеялся; «Вернусь через десять лет и пойдет он со мной джурой, а когда забудешь это обещание, черная смерть заберет тебя и всю семью, вот моя воля колдовская», сказал характерник и опрокинулся на волка»... — на этом Ярема свернул книгу и гневно тряхнул гривой. — Что за чертовой бред?

Ты бы так не поступил, правда, Филипп?

— Бред, который сейчас по всем паланкам людям бесплатно раздают, — ответил одноглазый. - На площадях, на улицах, на рынках. Только до Буды не добрались, потому что здесь за такое на кол посадят!

- На кол его! — поддержали одноглазого многочисленными призывами.

— Выскребку доверил свою историю этому! А он ее извратил так, будто я малолетняя девчонка изнасиловал! — крикнул кто-то из поджигателей.

– Я такого не писал, – вдруг закричал Буханевич высоким голосом.

— За жопу свою испугался, лжет? Думал, что все пройдет?

– Я! Такого! Нет! Писал! — отчаянный восклик Владимира завис оборванной струной.

Корчмарь пошатнулся, но Филипп успел его подхватить: Владимир чуть не потерял сознание: надышался дыма, разволновался.

Брось его! Он гнусный разгильдяй.

— Годами уши прожужжал, как напечатает рассказы! Привлекал всех к себе! Интересной былью за крышу над головой расплатиться! – кричали характерники.

— Много тебе заплатили, Иуда? Тридцать сребренников, как и всем предателям?

— О твоем деде, брат, там тоже есть, — заметил одноглазый Яровой. — Как прочтешь, сам этого писака убить захочешь.

— Может, и захочу, но этого не буду делать. Полно! — шляхтич махнул ныряльщиком. – Вы уже уничтожили его дом.

— Этого недостаточно, брат.

Наконец-то битва!

- Господа рыцари.

Отряд прибыл как раз вовремя. Несмотря на количественное преимущество сердюки выглядели неуверенно, глядя на сероманцев, зато их руководитель держался спокойно.

— Прошу предоставить проход пожарным, чтобы помешать распространению огня на другие здания.

После реформы одностроев офицерство Гетманата не носило кунтушей — только Серый Орден и сердюки Волчьего города, как исключение, остались верны древней традиции. Одноглазый несколько секунд изучал кунтуш пришедшего, а затем кивнул. Сироманцы расступились и пожарная жена бросилась окапывать страждущую корчму.