– Любишь жену? – спросил Павел.

– Да.

— А зачем тогда курвы из «Мавки»?

— Это пыль, — отмахнулся Игнат. — Кто рукой себе подергивает и ему хорошо, а мне женщина нужна. Это как жрать или спать. Я к этим девкам чувств не имею.

На этих словах вспомнилась Арина, и сероманец добавил:

– Да и некоторые вещи лучше делать с ними, а не с женой.

Павел задумчиво пощипал небритую щеку, на том разговор прервался. Только на прощание пожал руку и сказал:

— Желаю, чтобы ты осуществил свою мечту. Мы оба заслуживаем лучшего.

Дороги, пыльные знакомые дороги перетекают одна в другую как реки, и конца-края им нет. Служба часового скучнее, чем кажется.

Очередное жаркое утро Игнат съехал к характеристскому дубу, напился из родничка у корней и перевел дыхание в тени. Начало августа показалось щедрым на жару и скупым на облака. Тем не менее, характерник не променял бы ад на заснеженные месяцы, когда до этого дуба ему пришлось прокладывать дорогу через сугробы, которые достигали выше колен Упыря. Нет приятного в путешествиях в ледяной темноте сквозь метель к черту на рога, особенно когда приходится посреди снега раздеваться и вращаться на волка. Холера! Единственным удовольствием зимой были набиты до отказа гостеприимные дома, которые поднимали цены, но всегда делали исключение для характерников — немало вечеров Игнат провел за баснями путешественников под бутылку водочки и концерт музыкантов, которых снимала на зиму каждая почтенная корчма.

На дубе ждал новый приказ Крайки: ехать в село по имени Плесецкое и помочь какому-то контрразведчику по кличке Качур. Мол, очень важное дело. Ты, сверхважные дела в жару, подумал Бойко и ответил, что немедленно берется к исполнению приказа и меняет маршрут соответственно, потом устроился поудобнее и захрапел. До села рукой подать, два часа больше, а брат Качур все равно никуда не уйдет. Упырь пощипал травки и прилег в тени.

До Плесецкого Игнат наведывался нечасто, но знал, что искать характерника нужно на ярмарочной площади, в корчме «Medovyj glek», которая имела на вывеске вырезанного Мамая, где корчмарь и другие посетители уважительно кивали его чересу.

Брат Качур оказался тучным мужчиной с залысинами и грустными глазами. Он одиноко сидел в уголке с круглыми очками на носу: изучал бумаги, составленные на неизвестном языке.

– Брат Эней?

- Собственной персоной!

Брат Качур угостил Игната холодным компотом.

– Проклятая жара! Потею, как свинья, — Качур оттянул пальцем мокрую горловину рубашки. — Прости, брат, что не пиво, но на сегодняшний вечер нам нужны трезвые головы.

— Важное дело, да? Итак, отпразднуем, как закончим, — Игнат закрутил селедку вокруг уха. — А пустое пузо на сегодняшний вечер тоже нужно?

Контрразведчик рассмеялся.

— Поесть надо, это святое. Голодный волк всегда сердит!

Заказали яства, а брат Качур, окончив с церемониями поздравления, перешел к делу.

— едет в Киев парень, имеющий при себе интересные вещи. Охраняют его двое зарезек. Ничего сложного, на первый взгляд, самому побить троих легко, но имеется нюанс, – Качур ткнул вверх указательным пальцем. — Неизвестно, везет ли парень эти интересные вещи, держит ли в своей головушке. Соображаешь?

- Кумекаю, - Игнат наминал кашу со шкварками. — Надо брать гивнюка живьем.

- Ясно мыслишь, брат! Он должен выжить. Здесь и возникает загвоздка, потому что пока я буду заниматься охранниками, парень даст драла и ищи ветра в поле. Да, он оставит запах, можно выследить... Но надо уменьшить риски, потому что груз очень ценный. Чтобы наверняка поймать его, я позвал помощь.

— Мне следует отрезать отступление? — Игнат знал, как устраиваются засады.

- В яблочко! Для конспирации они намеренно выбирают десятые дороги, — Качур раскрыл характерный атлас на заложенной странице, указал пальцем вблизи Плесецкого. — Только не учли, что нам о каких-либо окольных путях известно. Вот по этой дороге они должны проехать...

- Путь на Киев?

– Да, – Качур ткнул на карту. — Здесь их ждет урочище, отличная природная ловушка. Ты будешь караулить на выезде, я перекрою дорогу позади. Он помчится прямо на тебя, и ты его хватаешь. Живьем!

— Живьем, я смекнул.

– Убей коня, так надежнее. На Островной стрелял по кавалерии?

— Спрашиваешь, — фыркнул Игнат. — Настрелялся столько, что с закрытыми глазами могу сказать, за сколько шагов этот всадник.

— Проклятая война... Столько наших пало, — грустные глаза Качура покраснели. – Думаешь, раньше я бы отвлекал тебя от стражи? Дзуськи! До войны шалаш контрразведки такие дела как семена чешуй, а теперь осталась нас щепотка.

– О, не вы сами, – поддержал Игнат. — Страже раньше на каждый паланок по три человека имели, и пусть меня гром побьет, если лгу! А сейчас когда один имеется — за счастье.

- А джуры новые где? Нет джур.

- В этом году раздали восемь золотых скоб, - кивнул Бойко. - Никогда еще так мало не было!

Они упорно обсуждали досадное положение Серого Ордена часа два, потом брат Качур взглянул на часы и объявил, что пора отправляться.

— Господин рыцарь, — обратился корчмарь к Игнату, когда характерщики покидали заведение. — Вы когда-то просили рассказывать обо всех странных вещах, которые здесь творятся...

– Было такое, – кивнул Бойко. — Насколько помню, самым странным местным событием было таинственное подкручивание хвостов местным коровам.

— Село у нас тихое, не жалуемся, — с силой улыбнулся корчмарь. — Но на той неделе утром открытки нашли под дверью каждой хижины...

Он протянул листок плохой бумаги. На нем смазанными линиями была напечатана карикатура, голый толстяк с мерзкой волчьей головой и чересом с тремя клямрами на пивном пугу, из-под которого торчал эрегированный член. На размеры живота и полового органа неизвестный художник не поскупился. "Gvaltujemo-vbyvajemo, krainu zberihajemo!" - провозглашала подпись под рисунком.

– Интересно, – процедил Игнат. Затылком скользили взгляды других посетителей. – Больше ничего не случалось?

– Только это.

Корчмарь нагнулся над шинквасом и громко прошептал:

— Вы не думайте, что здесь кто-то в эти гадости верит.

Брат Качур с открытки не удивился. Он бросил на нее глаз, сложил лист вдвое и положил в сумку на ремне.

— Не первая уже, — ответил на молчаливый вопрос Гната.

— Кому это мы обильно в кашу насрали?

- Не знаю, брат, но разберемся, - контрразведчик отвязал коня и запрыгнул в седло. — Имеем спешное дело. Айда.

Коней с саквами оставили в лесной чаще подальше от человеческих глаз, преодолевали остальные расстояния пешком. Безымянное урочище отлично подходило для засады: одна дорога, один въезд, один выезд, глиняные стены по бокам вздымаются так круто, что ни одна лошадь не выкарабкается.

Игнат избрал тайник, откуда выезд хорошо простреливался. Качур одобрительно кивнул.

– Когда их ждать?

— Посреди ночи, наверное. Едут они только по ночам.

– Дальше нас не проедут, – Игнат прицелился и произвел воображаемый выстрел. – Пусть Мамай помогает.

– С Богом!

Качур перекрестился и двинулся на поиски тайника.

Игнат расслабил ремни на случай, если придется срочно раздеваться для превращения, и зарядил пиштоль.

Вспомнилась карикатура из корчмы. Сироманцы кого-то зацепили так, что тот потратил целое состояние на печать и распространение говняных листовок... Видимо, родственник какого-то подавленного Орденом богача, их порода любит мелкую месть. Ничего, контрразведка его скоро найдет.

Засады Игнат ненавидел. Время идет медленно, дремать запрещено, читать невозможно, на дрымбе играть нельзя, конечности терпят, срака мерзнет, словцом не опрокинуться, сидишь в кустах и пялишься вокруг, как филин. Хорошо, что сегодня по крайней мере без ливня. Когда ждешь слишком долго, уши начинают шутить: кажется, будто слышишь ожидаемый стук копыт, каждый шорох издается шумом поблизости, слышатся голоса...

Но когда раздался пронзительный визг и два выстрела подряд, Игнат не сомневался - началось. Телом разбежалось предчувствие сражения. Характерник сосредоточился и приготовил пистолет. Он делал так множество раз: если всадник вылетит отсюда, стрелять надо прямо...

Огонь!

Лошадь хлопком вырвалась из урочища и с грохотом повалилась, вырывая комья земли.

— Не трогай, курва, — сказал Игнат, сдув с пистолета дымную струйку и не спеша двинулся к всаднику.

Тот упал так неудачно, что щелчок челюсти пролетел над урочищем эхом. Спешенный всадник скатился, замер и громко застонал. Лошадь молча дернулась несколько раз и умерла. Это было хорошо, Игнат ненавидел добивать лошадей.

Сероманец приблизился. С тихим звоном из-за спины вынырнула сабля, и от того красноречивого звука стоны умолкли, а курьер упал на колени и задрал руки над головой.

– Сдаюсь! Сдаюсь!

Игнат остолбенел: это был Павел. Лицо у него рвалось, над левой бровью кровила царапина. Падение не прошло даром: с поднятыми руками он простоял несколько секунд и вскочил за бока — должно быть, сломал несколько ребер. От боли не узнал Игната.

– Папка при мне! — закричал Павел в ужасе. — Простите! Не убивайте! Немедленно отдам! Позвольте достать!

– Успокойся.

– Ты?!

Узнал. Испуг сменился удивлением и уступил место радостям.

— Это ты! — воскликнул курьер. – Ты!

- Тихо будь.

От урочища донеслось волчье рычание, еще несколько выстрелов и новый визг.

— Ох, Игнат, — курьер засиял от счастья. - Ох, срака-мотыга, я уже с жизнью прощался, молитву читал! Вот ночка, срака-мотыга, вот фарт!

Какие шансы извлечь из сотни игральных карт шута? Если играешь беспрестанно, то однажды вытащишь.

Павел поднялся и встряхнул землю с колен. Осторожными движениями достал из-за пазухи папку из красной лоснящейся кожи. Сведения, о которых говорил брат Качур.

— Она должна быть в Шевалье на следующую ночь. Мне нужно бежать!

— Ты, должно быть, головой ударился, — прошипел Игнат. – Давай папку.

— Если отдам, они меня пытают. Ты знаешь!

– Давай папку! — Игнат, не раздумывая, замахнулся саблей.

Павел скривился и бросил ему документы под ноги.

— Вот бездельник бесов! — он вытер из глаза кровь, натекшую из царапины над лбом. — Черт безрог… Мы с тобой столько ездили вместе! Я тебя пивом угощал, предатель...

– Не знаю, о ком ты говоришь.

Крики в урочище стихли. Кочур скоро будет здесь. Если он услышит... Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо!

Павел увидел, как он прислушивается, и его лицо осенило догадку.

— Вот оно что. Ты боишься, что я расскажу! Расскажу другому о твоей работе на Шевалье!

- Заткнись, - Игнат снова поднял саблю.

– Стой! — крикнул Павел. — Игнат, прошу. Черт с папкой, возьми ее. Господи! Я тебя не выскажу. Прошу! Мне жизнь дороже. Ты знаешь, что я выхожу из игры. Я тебе говорил, что женюсь...

Игнат услышал приближение волка.

— Клянусь собственным сердцем, могилой матери, жизнью любимой! Я ничего не расскажу твоему Ордену, Игнат, ни слова. Бери папку, арестовывай, только не убивай...

Павел упал на колени, сложил руки в молитве, закрыл глаза. Его голос дрожал, лицом текла кровь из царапины.

— Пожалуйста... Я тоже мечтаю...

Шаг. Еще. Рука летит медленно, словно под водой. Он очарованно смотрит на нее, не в состоянии остановить. Не понимает, кто и когда решил за него.

Сабля полоснула, вырвала глухой крик и кровавую сетку у хребта, едва заметную на темной ткани. Тело рухнуло вниз, а характерник бессознательно поднял папку, чтобы бумаги не залило кровью.

Он смотрел на документы, на саблю, на убитого, ожидал, что сейчас проснется, и все это ужас смоет солнечными лучами. Но это был не сон, а предел, после которого нет возврата.

***

Война началась осенью 1847 года.

Северный Альянс обвинил Великое государство Литовское в нападении на двенадцать шведских рыбаков и захвате их в плен недалеко от острова Сааремаа. Не успел литовский посол ответить на этот ничем не подтвержденный упрек, как ожидавшая со стороны острова Готланд армада Альянса уже сыпала десантом по всему западному побережью Сааремаа. Немногочисленные местные отряды безуспешно пытались сдержать наступление шведов, когда вторая армада подошла с севера, от Хельсинки: часть этих кораблей блокировала Таллинский порт, остальные отправились на захват соседнего острова Гиюмаа.

Ярема стал одним из первых украинцев, попавших на эту войну — его как раз перевели в шалаш военных. Молодой характерник считал себя готовым к любому испытанию: он уже убивал, видел мертвых и знал, что ждет впереди. Он ошибался.

Сначала Яровой жил на боевом корабле, боролся с происки морской болезни, спал на шатком гамаке, изредка стрелял, вдыхал соль и смолу — это была скучная, непонятная война, совсем не та, которой он ожидал... А потом случился черный град смерти. Небо покрылось дирижаблями Альянса, воздух засвистел, и Ярема, сбитый с ног взрывами, беспомощно смотрел, как разваливается палуба, затем пришла холодная глубина и он хватался за мертвых, казавшихся обломками мачты, барахтался среди соленых волн, кричал в отчаянии, кричал в отчаянии.

После гибели трети флота Великое государство Литовское обратилось за помощью — и война началась для всего Двухморского союза.

Острова Сааремаа и Гиумаа были захвачены почти без сопротивления, солдаты Альянса фортифицировались на отвоеванных территориях. На помощь против армад Севера могли выйти только корабли поляков, ведь боевые флоты Украинского гетманата и Крымского ханства стояли в Черном море. Двухморский Союз имел преимущество на суше, поэтому стратеги двуморцев вместо столкновения вокруг захваченных островов решили нанести удар по землям противника: союзники должны были провести рейд в глубоком тылу Альянса, уничтожать инфраструктуру к полной деморализации врага и заставить его вывести оккупационные войска.

Пока литовцы держали оборону и сковывали флотилии варягов, войска поляков, украинцев и татар высаживались на южном побережье Швеции. Сначала сопротивление было слабым: шведы не ожидали контратаки и сдавались без боя, но вскоре подтянули резервы — начался второй период Островной войны, известной также как Северная.