Воздействие ночи, любой текущей воды, городов, залитых светом, проблеска дня, кораблей и открытого океана вызывает в уме армию безымянных желаний и удовольствий. Что-то, мы это чувствуем, должно произойти. Мы не знаем, что, но продолжаем поиски того, чего не знаем.

Челюсть резко выдавалась вперед, губы сжаты, — так было всегда, когда Лейтен одерживал большой судебный успех. Кроме того, у него, хлебнувшего немецкого газа в 1918 году, кожа была бледной, что со временем стало привычным и для него, и для окружающих и воспринималось не как проявление нездоровья, а как признак того, что он городской житель. На самом деле он был одним из самых стойких и мужественных людей, каких я знал в своей жизни, но случайный наблюдатель мог бы догадаться по цвету его лица, что он редко покидает городские мостовые.

Бурминстер, вернувшийся через месяц из тех благословенных мест, где под ногами не булыжник, а зеленая трава — при этом лицо его было обветрено, как у настоящего моряка, — выразил свое мнение по этому поводу однажды вечером.

— Вы всегда выглядите, как самый настоящий житель Сити. Как вам это удается, Нэд? — спросил он. — Вы, прямо ни дать ни взять, такой же лондонец, как парижанин — парижанин, если вы понимаете, что я имею в виду.

В ответ Лейтен сказал, что ему не стыдно за это, и начал восхвалять столицу.

— В Лондоне, — сказал он, — вы всегда рано или поздно встретите всех, кого знали раньше; вы можете приложить руку к любому знанию, какое вам нужно; вы можете дергать за ниточки, которые управляют самой внутренней Сахарой и самым верхним Памиром. Романтика поджидает вас на каждом уличном углу. Лондон — настоящий город халифов.

— Да, так говорят, — с грустью промолвил Сэнди Арбетнот, — но я так никогда не считал. В Лондоне я просто зеваю от скуки. Ничто забавное не ищет, не находит меня, я сам должен идти и искать его, и всякий раз, когда нахожу, оно мне обходится черт знает во сколько!

— Однажды судьба уделила мне довольно щедрую порцию романтики, — сказал Лейтен, — и это обошлось мне ровнехонько в шесть пенсов.

И он рассказал нам вот эту историю.

* * *

Случилось это много лет назад, как раз тогда, когда я начал преуспевать в адвокатуре. Весь по уши в делах, я проводил целые дни в суде и в палатах, но я был молод и у меня был юношеский аппетит к обществу, поэтому я ужинал, как правило, вне дома и посещал больше танцевальных вечеров, чем мне было нужно. После тяжелого дня было приятно окунуться в другую жизнь. Жил я в то время на Даун-стрит в том же доме, что живу теперь, только двумя этажами выше.

В один из февральских вечеров я обедал в Брайанстон-сквер с представителями семейства Нэнтли. Молли Нэнтли была моим давним другом, и приглашала меня, одинокого холостяка, на свои большие ужины. Она была молодой хозяйкой, полной амбиций, и в ее доме можно было встретить людей самого разного рода. Конечно, то были в основном политики, но также бывали редкие представители искусства и литературы, и любой заезжий лев был желанным гостем в этом доме. Молли была весьма невинной охотницей на львов и питала к ним особое пристрастие.

Я мало что помню о том ужине, кроме того, что главный гость подвел ее. Молли горько плакала. Он был южноамериканским президентом, который за год до этого устроил веселенький государственный переворот, а сейчас был в Англии по делу, касающемуся финансирования его государства. Возможно, вы помните его имя — Рамон Пелем; за год-два он наделал много шума в этом мире. Я читал о нем в газетах и с нетерпением ждал встречи с ним, потому что он проложил себе путь к власти необычайной смелостью и отвагой и был совсем молод. Ходили слухи, что он наполовину был англичанином и что его дедушку звали Пелем. Не знаю, было ли это правдой, но он хорошо знал Англию, и англичанам он пришелся по душе.

Обстоятельства сложились так, что за час до ужина он позвонил по телефону и отказался от визита. Молли была чрезвычайно огорчена. Другие гости перенесли потерю более сдержанно: похоже, они думали, что «Пелем» это всего лишь сорт сигар.

В те дни ужины начинались раньше, а танцы позже, чем теперь. Я не собирался задерживаться надолго, но решил пораньше уйти и, вернувшись туда, где проживал, прочесть сводки, а затем побывать на балу у леди Сэмплер между одиннадцатью и двенадцатью. Итак, в половине десятого вечера я ушел.

Джервис, старый дворецкий, мой друг и союзник с детства, стоял на пороге, меж тем как на площади перед домом собралась большая толпа, которая к тому моменту, когда я там появился, редела у меня на глазах. Я спросил, что случилось.

— Случился арест, мистер Эдвард, — ответил дворецкий с благоговейным страхом. — Я как раз был в столовой и подавал кофе, но наш Альберт все видел. Он сказал, что арестовали двух иностранцев — по виду самые настоящие мошенники, — полиция застукала их прямо у этих дверей. Констебли, проворные ребята, похватали их за шкирки до того, как они успели пустить в ход пистолеты, а пистолеты у них точно были, в том нет сомнения. Альберт говорит, что видел при них оружие.

— Они намеревались ограбить вас? — спросил я.

— Не могу сказать, мистер Эдвард. Но я распоряжусь, чтобы на нынешнюю ночь все было заперто особо тщательно.

Извозчиков поблизости не было, и я решил прогуляться и поймать какой-никакой транспорт по дороге. Когда я добрался до Грейт-Камберленд-плейс, начался сильный дождь. Я уже был готов сесть в любой экипаж, проезжавший мимо, и сунул руку в карман. Там я обнаружил одии-единственный шестипенсовик.

Конечно, я мог бы заплатить извозчику после, добравшись до своей квартиры. Однако дождь вроде бы ослаб, и я предпочел погулять еще. У Молли в столовой было душно, весь день я провел в суде… Короче, захотелось подышать свежим воздухом.

Однако еще до того, как я добрался до Мраморной арки, хлынул нешуточный ливень. Я вошел в парк, потому что даже в феврале там можно хоть как-то укрыться под деревьями.

Я прошел мимо одного-двух торопливых пешеходов, но место было почти пустынным. Случайные фонари отбрасывали лишь пятна света во тьме, насыщенной каплями дождя, и мне пришло в голову, что эта странная часть великого города, где сошлись мрак и одиночество, находится так близко к людным улицам, потому что с дождем сюда пришел негустой туман. Мне было жаль бедняг, для которых это место стало их единственным домом. Один из них сидел на скамейке, мимо которой я прошел. Воротник его тонкого потрепанного пальто был поднят вверх, а жалкая старая фетровая шляпа опущена вниз, так что со стороны были видны лишь несколько квадратных дюймов его бледного лица. Пальцы его ног торчали из ботинок, и он, казалось, был погружен в отчаяние.

Я прошел мимо него, а затем повернул назад. Случайная благотворительность — легкая добыча для совести, и я, надо признаться, слишком часто предаюсь ей, попадаясь на удочку, заброшенную самим собой. Когда я подошел к человеку, он, похоже, напрягся, и его руки зашевелились в карманах.

— Поганая ночь, — сказал я. — Вот шесть пенсов. Возьмете?

С этими словами я протянул свою единственную монету.

Он поднял лицо, и я вздрогнул. Глаза, смотревшие на меня, не были глазами бездомного никудышного человека. Они были яркими, проницательными, в них чувствовались достоинство и авторитет, и они были молоды. Я почувствовал, что они увидели во мне больше, чем я в нем.

— Большое спасибо, — сказал он, взяв монету, и это был голос образованного человека. — Но, боюсь, мне нужно гораздо больше, чем шесть пенсов.

— Сколько же вам нужно? — спросил я.

Передо мной был явный оригинал.

— Если быть точным, пять миллионов фунтов.

Он, конечно, был сумасшедшим, но меня очаровал этот образчик рода человеческого.

— Пока ваш корабль не вернется домой, — торжественно промолвил я, — вам нужны крыша над головой и постель, Шесть пенсов — это все, что у меня есть. Но если вы последуете за мной туда, где я живу, я дам вам столько, сколько нужно заплатить за то, чтобы переночевать одну ночь. Думаю, я смогу найти для вас что-нибудь из старой одежды.

— Где вы живете? — спросил он.

— Здесь недалеко, на Даун-стрит. — И сообщил ему номер дома.

Казалось, он задумался, а затем бросил взгляд в обе стороны — в сумрак за дорогой. Быть может, то была моя фантазия, но мне почудилось, что я увидел, как что-то шевельнулось в темноте.

— Кто вы? — спросил он.

Я ужасно промок, но тем не менее подвергся допросу этого бездомного бродяги. Чудеса!

— Я юрист, — сказал я.

Он снова взглянул на меня, причем довольно пристально.

— У вас есть телефон? — спросил он.

Я кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Вы мне кажетесь добрым малым, и я поверю вам на слово. Я последую за вами… Только не оглядывайтесь, пожалуйста. Это важно… Я буду на Даун-стрит, как только вы… Marchons[97].

Звучит нелепо, но я сделал именно так, как мне было велено. Я никогда не оглядывался назад, но на звук шагов, если кто-то шел за мной следом, держал ухо востро. Мне показалось, я услышал эти шаги, но потом они стихли. Я свернул у парка Гросвенор-гейт и пошел по Парк-лейн. Когда я дошел до дома, где была моя квартира, я осмотрел улицу, но она была пуста; на ней не было ничего, кроме четырехколесного экипажа, который кого-то ждал. Но едва я повернулся, я увидел, что кто-то бежит в конце Хартфорд-стрит. Внезапно бежавший остановился, и я увидел, что это не тот человек, которого я оставил.

К моему удивлению, я обнаружил бродягу на площадке перед своей квартирой. Я хотел было сказать ему, чтобы он остался снаружи, но едва я открыл дверь, он прошел мимо меня и вошел. Мой слуга, который не оставался на ночь в квартире, оставил свет в маленькой прихожей.

— Заприте дверь, — сказал бродяга властным тоном. — Извините, что я здесь командую, но, уверяю вас, это важно.

Затем — здесь мне пришлось удивиться во второй раз — он скинул промокшее пальто и сбросил свои позорные ботинки. То были странные ботинки: со стороны они выглядели так, словно его пальцы торчали из них, но на самом деле совершенно целые, они были частью камуфляжа. Он предстал передо мной в нижнем белье, и я заметил, что оно из тончайшей ткани.

— А теперь ведите меня к вашему телефону, — сказал он.

Свобода, с какой он вел себя, стала меня раздражать.

— Кто вы такой, черт побери? — спросил я.

— Я президент Пелем, — с достоинством ответил он. — А вы?

— Я? О, я германский император!

Он засмеялся.

— Вы сами пригласили меня сюда, — сказал он. — Пригласили — терпите. — Затем он пристально взглянул на меня: — Послушайте, а ведь я раньше встречал вас. Вы Лейтен. Я видел, как вы играли у Лорда. В тот год я играл за Харроу под двенадцатым номером… А сейчас проведите меня к вашему телефону.

Было что-то в этом парне, что-то дерзкое, жизнерадостное и молодое, что остановило все протесты с моей стороны. Он мог быть президентом Пелемом, а мог и не быть, но никудышным бродягой он точно не был. Кроме того, в тот момент он показался мне необычно взволнованным, как будто то, что происходило в те минуты, было чрезвычайно важно, и он заразил меня тем же чувством. Не промолвив больше ни слова, я повел его в гостиную. Он бросился к телефону, назвал номер, его тут же соединили, и он начал разговор, из которого до моего слуха не доходило ничего, кроме односложных реплик.

Монолог показался мне сумбурным и беспорядочным. Были упомянуты Брайан-сквер и парк, кому-то был передан номер моего дома. Слышались иностранные имена, Педро и Алехандро, Мануэль и Альказа, слышались короткие вопросы. Потом я услышал:

— Хороший парень, похоже, может быть полезен в заварухе.

И я подумал, что, быть может, речь шла обо мне.

Потом мой гость что-то очень быстро проговорил по-испански, а затем:

— Явитесь сюда не мешкая — они будут здесь раньше вас. Пусть полицейские будут внизу, но не позволяйте им приближаться. Мы должны найти в себе силы справиться с этим делом сами. Да, скажите Бертону, пусть позвонит сюда, как только у него будут новости.

Затем он продиктовал номер моего телефона.

Я подложил угля в камин, переоделся в твидовый пиджак и закурил трубку. Затем принес из спальни халат и бросил его на диван.

— Лучше наденьте вот это, — сказал я, когда он кончил разговор.

Он покачал головой.

— В том виде, в каком я сейчас, я чувствую себя свободнее, — сказал он. — Но очень хотелось бы выкурить сигарету… и выпить ликера-коньяка, если у вас есть такая штука. В этом вашем парке чертовски холодно.

Я предоставил ему все, что ему было нужно, и он растянулся в кресле, вытянув ноги в чулках к огню.

— У вас добрая душа, Лейтен, — сказал он. — Вальдес — это мой адъютант — скоро будет здесь, и до него, вероятно, придут другие гости. Но я думаю, у меня есть время для того, чтобы ввести вас в курс дела хотя бы вкратце. Мой к вам вопрос: вы верите тому, что я вам сказал?

Я кивнул.

— Хорошо. Итак, сэр, я приехал в Лондон три недели назад, чтобы взять заем. Это был вопрос жизни или смерти для моей большой и бестолковой страны. Но мне это удалось. Сегодня днем соглашение было подписано. Сумму я вам, кажется, назвал — пять миллионов фунтов стерлингов. — Он счастливо улыбнулся и выпустил в воздух кольцо дыма. — Должен сказать вам, что у меня есть враги. Среди тех, кого я осчастливил своим президентством, много негодяев, и мне пришлось жестоко расправиться с ними. «Столь грязное небо не очищается без бури»[98]. Это Шекспир, не так ли? Я учил это в школе. За мной, видите ли, стояла святая церковь, и потому против меня выступило все мелкопоместное дворянство, провозгласившее себя освободителями. Красные масоны, анархисты, коммунисты и тому подобные. Многие из них ныне вкушают покой под могильным дерном, но некоторые — из худших — уцелели. Когда я отправился в Англию, за мной последовали шестеро, которым было дано задание — сделать все, чтобы я не вернулся на родину. Могу откровенно признаться, Лейтен: самым скверным временем для меня были последние три недели. Самым важным было то, что до погашения займа со мной ничего не должно случиться, и я вынужден был вести очень замкнутый образ жизни. Это никак не отвечало моей натуре, потому что, уверяю вас, я предпочитаю наступление обороне. Английская полиция была очень дружелюбна, и я шагу не ступал без охраны ваших и моих людей. Шестерка хотела убить меня, и если вы не возражаете против того, чтобы вас убили, сделать это очень легко, и потому мы приняли тщательно продуманные меры предосторожности. И тем не менее здесь, в Англии, я дважды чуть не погиб. В первый раз таинственно сломалась моя двухколесная повозка, тут же собралась толпа, и если бы не извозчик, проезжавший мимо, мне бы точно всадили нож под ребра. Во второй раз дело было на общественном ужине: угостили некачественным кайенским перцем, подаваемым с устрицами, и один из моих сотрудников до сих пор серьезно болен. — Он вытянул руки. — Итак, первый этап пройден. Что бы со мной ни случилось, повлиять на заем, отменить его они уже не смогут. Теперь я волен избрать иную тактику и перейти в наступление. В моей родной стране я этих шестерых не боюсь. Здесь я могу принять меры предосторожности, и им будет трудно пересечь границу или прожить хотя бы шесть часов, если им это удастся. Но здесь вы свободные люди, и принять меры предосторожности не так-то просто. И все же я не хочу покидать Англию. Я сделал свою работу и заслужил небольшое послабление. Я знаю вашу страну, люблю ее и с нетерпением жду встречи со своими друзьями. Также я хочу побывать на больших национальных охотничьих скачках. Поэтому нужно сделать так, чтобы мои враги немного посидели в тюрьме, пока я отдыхаю. Я перешел в наступление. Я намеренно подставился, подверг себя опасности, исходящей от моих врагов.

Он обратил ко мне свои танцующие глаза, и, должен признаться, редко кто в моей жизни производил на меня впечатление такой дикой и веселой дерзости.

— У нас превосходная система разведки, — продолжал он, — и за шестеркой ведется тщательная слежка. Но, как я уже говорил вам, никакие меры предосторожности против фанатиков не действуют, и я не хочу, чтобы меня убили во время моего маленького отпуска. И я решил навлечь на себя их огонь, выставить себя, так сказать, наживкой, чтобы иметь возможность поймать их сетью. Шестерка обычно ведет охоту попарно, так что в этой пьесе нужно было подготовить три отдельных акта, если бы понадобилось собрать их всех вместе. В первом акте…

— Он состоялся на Брайанстон-сквер, — не сдержавшись, перебил я его, — возле дома леди Нэнтли, не так ли?

— Верно. А вы откуда это знаете?

— Я только что отужинал там и слышал, что вас ждут. Когда уходил, я видел толпу на площади.

— Кажется, все прошло, как надо. Мы приложили все усилия для того, чтобы стало известно, где я ужинаю. Шестерка заподозрила меня в том, что я вожу ее за нос, и отрядила для этой работы только двоих. Они никогда не кладут все яйца в одну корзину. Двум джентльменам было велено устроить сцену, и, поскольку они оказались хорошо вооруженными, их взяли под стражу, и они могут получить шесть месяцев заключения. Все получилось мило и славно, однако эти двое — наименее ценные агенты. Мы зовем их Маленький Педро и Алехандро Грамотей. Оба — нетерпеливые, неловкие дети. Остались четверю.

В этот момент зазвонил телефон, и он протянул к трубке свою левую руку.

Новости, что он получил, по-видимому, были добрыми, потому что он повернул ко мне улыбающееся лицо:

— Мое маленькое предприятие в парке имело блестящий успех… Но мне следует кое-что объяснить. Я должен был стать приманкой для моих врагов, поэтому я появился перед остальными четырьмя. Они потеряли меня у Мраморной арки и не узнали меня в том чучеле, что сидело на скамье под дождем. Но они знали, что я ушел от них, как сквозь землю провалился, где-то в том месте, и цеплялись за след, как терьеры. Вот-вот они должны были обнаружить меня, вот-вот должна была начаться стрельба… Тем временем некоторые из моих людей прятались в тени между дорогой и оградой.

— Когда я вас увидел, ваши враги были рядом? — спросил я.

— Двое были на противоположной стороне дороги. Один стоял под фонарным столбом у ворот. Не знаю, где в тот момент был четвертый. Но все они так или иначе проходили мимо меня, и не раз. Кстати, вас и самого могли подстрелить, вы же понимаете… Когда вы спросили, устроят ли меня шесть пенсов… Случилось так, что это был их пароль. Я очень доволен тем, что сразу сообразил, что вы человек безобидный.

— Почему же вы покинули парк, если так хорошо расставили ловушку? — спросил я.

— Потому что это означало, что мне придется иметь дело со всеми четырьмя сразу, и я делаю им честь, тратя нервы на их гоп-компанию. А пушки у них, надо сказать, всегда наготове. Мне нужен был шанс разбить эту стаю, и ваше появление дало мне его. Когда я ушел, двое, как я и предполагал, увязались за мной. Моя машина стояла на Парк-лейн, меня подвезли, и один из них увидел меня в ней. Я их немного поводил за нос, но к данному моменту они должны были быть во всем уверены. Моя машина, видите ли, уже несколько минут ждала меня возле этого дома.

— А как насчет двух других? — спросил я.

— Бертон сразу позвонил, сообщил, что была небольшая захватывающая стычка и компанию таки загребли. Вашей полиции, должно быть, показалось, что это серьезный случай ограбления на дороге: два парня, по виду настоящие хулиганы, задерживают мирного пожилого джентльмена, который возвращается с ужина. На работу я беру старых солдат, ветеранов индийских войн, а уж они-то умеют двигаться мягко… Я только хотел знать, кто были те, кого взяла полиция. Бертон этого точно не знал. Одним был Алькаса, а насчет второго я не могу быть уверен. Надеюсь, он не ирландец.

В этот момент громко и ровно зазвенел мой дверной звонок.

— Через несколько секунд я решу эту проблему, — весело сказал президент. — Боюсь, мне придется побеспокоить вас, чтобы вы открыли дверь, Лейтен.

— Это ваш адъютант?

— Нет, Вальдесу я приказал постучать. Это те, что остались от шести. А теперь послушайте меня, мой друг. Эти двое, кем бы они ни были, пришли сюда, чтобы убить меня, а я вовсе не хочу, чтобы меня убили… Мой первый план состоял в том, чтобы Вальдес и другие были здесь и чтобы двое моих врагов попали в ловушку. Но перед тем, как позвонить по телефону, я передумал. Враги мои — люди умные, и к этому времени они будут очень и очень осторожны. Поэтому я придумал нечто иное.

Звонок прозвонил во второй раз и — очень настойчиво — в третий.

— Возьмите это. — И он протянул пару маленьких пистолетов с голубоватым отливом. — Когда вы откроете дверь, вы скажете, что президент дома и в знак доверия предлагает вам эти штучки. «Une espèce d’Irlandais, Messieurs. Vous commencez trop tard, et vous finissez trop tôt»[99]. A затем приведете их сюда. А теперь быстро! Надеюсь, Корбалли — один из них.

Я сделал все в точности, как мне было сказано. Не скажу, что мне понравилось это дело, но я, совершенно очарованный молодым человеком, смирился с тем, что моя квартира превратилась в место свидания отчаянных людей. Перед этим я запер дверь на замок и вставил цепи, и мне потребовалось несколько минут, чтобы открыть ее.

Мне показалось, что я смотрю в пустоту.

— Кто это? — спросил я. — Кто звонил?

Мне ответили сзади. Впервые в жизни я увидел, что люди могут перемещаться так быстро. Должно быть, они проскользнули мимо меня в тот момент, когда мои глаза были ослеплены переходом от тусклого света зала к сиянию лестничной площадки. Это дало мне некоторое представление о тех, с кем нам приходится иметь дело.

— Мы здесь, услышал я чей-то голос.

Я обернулся и увидел двух мужчин в непромокаемых плащах и фетровых шляпах. Они держали руки в карманах и украдкой, исподволь поглядывали на пару пистолетов, что я вертел в руках.

— Господин президент будет рад видеть вас, джентльмены, — сказал я.

Я протянул им пистолеты, они выхватили их в мгновение ока и тут же попрятали по карманам. После этого я медленно и веско выдал им французское ругательство.

Один из мужчин рассмеялся.

— Рамон не забывает, — сказал он.

Это был молодой человек с волосами песочного цвета, горящими голубыми глазами и странным изгибом длинного висячего носа. Другой был жилист и невысокого роста, с седой бородой и негнущейся ногой.

Я не догадывался о том, что задумал мой друг, и сосредоточился на том, чтобы сделать в точности все что он мне велел. Я открыл дверь гостиной и увидел, что президент растянулся на моем диване и лежит лицом к двери. Он курил и был по-прежнему в нижнем белье. Когда двое мужчин, что были позади меня, увидели, что он явно безоружен, они по-кошачьи быстро проскользнули в комнату и встали спинами к двери.

— Привет, Корбалли, — любезно сказал президент, — и тебе привет, Мануэль. Ты выглядишь моложе, чем тогда, когда я видел тебя в последний раз. Хотите закурить?

И он кивнул в сторону моей коробки с сигаретами на столе позади него. Оба покачали головами.

— Рад, что вы пришли. Вы, наверное, видели в вечерних газетах новость о займе. Это должно стать праздником для вас, как стало для меня. Нет больше нужды в лихорадочной слежке друг за другом, которая отнимает силы и уйму времени.

— Нет, — сказал тот, кого звали Мануэль. В его спокойном тоне было что-то мрачное. — Мы предпримем меры к тому, чтобы предотвратить необходимость в подобных ссудах в будущем.

— Фу ты, господи! — воскликнул президент. — Ты слишком любишь мелодрамы, Мануэль, чтобы быть артистом. В душе ты священник.

— У твоего смертного одра не будет священника! — зарычал Мануэль. Потом, обращаясь к своему спутнику, он сказал: — Давай покончим с этим фарсом!

Президент не обратил ни малейшего внимания на слова Мануэля, но пристально посмотрел на ирландца:

— Ты когда-то был спортсменом, Майк. Вы пришли, чтобы разделить вкус Мануэля к тому, чтобы приканчивать кролика, смирно сидящего на месте?

— Мы не спортсмены, мы палачи правосудия, — сказал Мануэль.

Президент весело засмеялся:

— Великолепно! Какой стиль! Ни дать ни взять древний римлянин!

При этом он по-прежнему не сводил глаз с Корбалли.

— Черт побери, в чем твоя игра, Рамон? — спросил ирландец. Его веснушчатое лицо стало совсем красным.

— В том, что просто хочу предложить краткое перемирие. Хочу в отпуск. Хочу пойти на большие национальные охотничьи скачки.

— Я тоже.

— Ну вот и давайте заключим перемирие. Месяца, скажем, на два или пока я не покину Англию, в зависимости от того, на что уйдет меньше времени. После этого вы сможете снова заняться своим делом.

Тот, которого он звал Мануэлем, захлебнулся потоком испанского, и какое-то время все они говорили на этом языке. То, что говорили эти двое, звучало как своего рода напутствие президенту, на которое он добродушно ответил. Никогда прежде не видел я поганцев, для которых убить человека было так же просто, как подстрелить куропатку, и я с любопытством отметил для себя тощие руки, беспокойные настороженные глаза и уродливые губы этого типа. Насколько я мог судить о том, что происходило на моих глазах, президент, похоже, вполне поладил с ирландцем, но у него остались проблемы с Мануэлем.

— На вас в самом деле ничего нет? — спросил Корбалли.

Президент вытянул руки и показал свою стройную фигуру в обтягивающих брюках и жилете.

— А при нем ничего нет? — спросил он, кивнув в мою сторону.

— Он юрист, он не пользуется оружием.

— Тогда будь я проклят, если трону тебя хоть пальцем, — сказал Корбалли. — Прошло два месяца. Что тебе понадобилось в Ливерпуле?

Здесь Мануэлю, видимо, показалось, что напарник перешел все границы. Я увидел, как одним движением его рука выскользнула из кармана, а рука Корбалли сделала круг, и гипсовый бюст Юлия Цезаря упал с моего книжного шкафа. Затем между ними начались разборки.

— Ты — поганый коротышка! — сказал Корбалли, по-медвежьи прижав Мануэля к своей груди.

— Ах ты предатель! — закричал Мануэль. — Как мы посмотрим в глаза остальным? Что скажут Алехандро и Алькаса?

— Думаю, на этот вопрос я смогу ответить, — любезно промолвил президент. — Если вы сами им не расскажете, то какое-то время они ничего не узнают. На данный момент вы, двое джентльменов, это все, что осталось от вашей патриотической компании. Остальные четверо стали жертвами английской полиции: двое на Брайанстон-сквер, а еще двое в парке рядом с Мраморной аркой.

— Да что вы говорите! — воскликнул Корбалли с восхищением в голосе. — Честное слово, умно сработано!

— У них тоже будет небольшой отпуск. Несколько месяцев на размышления о политике, пока вы и я будем на больших национальных охотничьих скачках.

Внезапно в мою дверь резко постучали. Это было похоже на стук в «Макбете» для драматического эффекта. Корбалли мгновенно приставил пистолет к моему уху, а Мануэль прикрыл президента.

— Все в порядке, — сказал президент, не шевельнув ни единым мускулом. — Это генерал Вальдес, которого вы, я думаю, знаете. Это был еще один аргумент, к которому я собирался обратиться, если бы мне не посчастливилось воззвать к высшей природе мистера Корбалли. Я знаю, что вы поклялись убить меня, но, как я понимаю, всякий убийца хочет иметь шанс на побег. Здесь и сейчас у вас нет ни единого шанса, ни даже тени шанса на побег. Вальдес стоит у двери, а английская полиция внизу. Вы храбрые ребята, я знаю, но даже храбрецы не любят холодную, бездушную виселицу.

Снова раздался стук.

— Впусти его, Лейтен, — сказал Мануэль, — или он повредит твою ценную дверь. У него нет северной флегмы, как у тебя, у меня или у мистера Корбалли.

На пороге стоял высокий мужчина в длинном свободном пальто, которое выглядело так, словно прикрывало мундир. Кто-то заслонил свет на лестничной площадке, так что на лестнице было темно, но я мог разглядеть в полумраке другие фигуры.

— Президент Пелем… — начал он.

— Президент здесь, — сказал я. — С ним все в порядке, он в отличной форме. Сейчас он принимает еще двоих гостей.

Генерал прошел в мою гостиную. Я был позади него и не видел его лица, но нисколько не сомневаюсь в том, что оно выразило великое удивление, когда он узнал гостей. Мануэль стоял угрюмо и вызывающе, засунув руки в карманы, а светлые глаза Корбалли смеялись.

— Боже мой! — У Вальдеса, казалось, перехватило дыхание от этого зрелища. — Что за сволочи! Ваше превосходительство, у меня есть…

— Ничего подобного у вас нет, — перебил президент. — На следующие два месяца это мои друзья, а мистер Корбалли и я собираемся вместе побывать на больших национальных охотничьих скачках. Не будете ли вы столь любезны, чтобы проводить их вниз по лестнице и сообщить инспектору полиции внизу, что все прошло хорошо, и что я совершенно удовлетворен, и что известие обо мне он получит утром?.. Минуточку! А как насчет того, чтобы выпить на дорожку? Лейтен, у вас найдется виски с содовой?

Виски с содовой, конечно, нашлись. Мы все выпили, и кажется, я чокнулся с Мануэлем.

* * *

Я побывал на балу у леди Сэмплер, как и собирался. Вскоре я увидел воочию прибытие блистательной персоны, президента с лентой Золотой Звезды Боливара на груди[100]. Он больше не был словоохотливым студентом, он был ответственным государственным деятелем, отцом своей страны. Когда я подошел к нему, вокруг него уже собралась большая толпа, и он извинялся перед Молли Нэнтли. Увидев меня, она настояла на том, чтобы меня представили президенту:

— Я так хотела, чтобы вы встретились! Я надеялась, что это произойдет за моим ужином, но, как бы там ни было, мне это удалось.

Думаю, она была немного удивлена, когда президент взял меня за руку обеими руками.

— Я видел, как мистер Лейтен играл у Лорда в 1897 году, — сказал он. — Я в тот год играл за Харроу под двенадцатым номером. Приятно познакомиться с ним, я никогда не забуду эту встречу.

— Какой же он англичанин! — прошептала мне Молли, когда мы выбирались из толпы.

Они убили его в следующем году. Убили потому, что в деле, которому он себя посвятил, нет реальной защиты. Но прежде чем он пал, он успел поставить свою страну на ноги. Нет, то были не Мануэль и не Корбалли. Думаю, то был Алехандро Грамотей.