И было слово Господне к Ионе, сыну Амафиину: встань, иди в Ниневию… И встал Иона… и нашел корабль, отправлявшийся в Фарсис, и вошел в него, чтобы плыть с ними в Фарсис от лица Господа.

Однажды вечером зашел разговор о метафизике мужества. Это тема, обсуждать которую большинство людей немного стесняется. Люди будут искренне аплодировать отваге друга, но любопытно, как редко они готовы назвать человека трусом. Возможно, причина заключается в том, что все мы представляем собой причудливую смесь силы и слабости — храбрые в чем-то одном, мы робки в другом, — и, так как всякий из нас склонен помнить о своих личных страхах более живо и ярко, чем о том, в чем он дерзок и смел, мы сдержанно относимся к догматизации.

Ламанча выдвинул тезис о том, что у каждого есть желтая полоса[102]. Все мы, сказал он, время от времени уклоняемся от неприятных обязанностей и придумываем благородное оправдание, которое — в глубине души мы это знаем, — является ложью.

Сэнди Арбетнот заметил, что самые безрассудные поступки совершаются людьми, которые начинали с робости и боязни, а затем, подавленные собственным срамом и бесславием, делают гораздо больше, чем те, у кого не было никаких сомнений.

— Человек, — сказал Сэнди, — который говорит, я не пойду, а затем раскаивается и идет, обычно совершает чертовски долгий путь.

— Как Иона, — подхватил Ламанча, — Иона, которому не понравилось то, что ему было велено свыше, и он, уклоняясь от исполнения воли Божьей, удалился в Фарсис, а затем раскаялся и явился в Ниневию, словно разъяренный лев!

Коллатт, который был моряком и героем, служившим во время войны на одном из кораблей-ловушек[103], возразил:

— Интересно, была ли Ниневия такой же неприятной, как чрево кита? — сказал он.

И затем в качестве примера он рассказал нам историю, но не из бурных морских воспоминаний, а из своего опыта, который он получил в Сити, где в настоящее время работал вексельным маркером.

* * *

— Впервые я познакомился с Джимом Холлуордом, когда он только что окончил университет. Это был высокий, стройный, светловолосый парень с тихим голосом и такими манерами, что рядом с ним обычный человек поневоле чувствует себя хамом. Итон и Крайст-Чёрч[104] отполировали его до блеска. Его одежда была строгим и взвешенным произведением искусства, и он был самым чистоплотным существом из всех, кого вы могли бы встретить на белом свете, — всегда казалось, что он только что побрился и принял ванну после двух часов усердной работы над совершенством собственной персоны. Нам всем он нравился, но в Сити он был почти бесполезен, как лилия в живой изгороди. Кто-то назвал его аполостическим эпиценом, что прозвучало точно, хотя я не знаю, что означают эти слова[105]. Обычно он приходил по делам где-то к одиннадцати утра и уходил в четыре часа дня, причем летом уходил раньше, потому что играл в поло в Херлингеме.

Это приятное ничегонеделание длилось два года. Его отец был главой «Холлуордз», торгово-банкирской компании, существовавшей еще до наполеоновских войн. Это была старомодная частная фирма с потрясающей репутацией, но в течение нескольких лет она несколько потеряла лидирующие позиции. И хотя компания считалась столь же солидным учреждением, сколь и Банк Англии, она едва успевала поспевать за прогрессом. Но как раз примерно к тому времени, когда Джим вернулся из Оксфорда, его отец, казалось, впервые за долгое время задышал полной грудью. «Холлуордз» вдруг стала сверхпрогрессивной, наняла управляющего из одного из крупных акционерных банков и ринулась в такое дело, которое прежде не удостоила бы вниманием. Я полагаю, старик перед смертью захотел поднять компанию на новую высоту, чтобы передать ее, сильную и жизнеспособную, своему единственному отпрыску.

В деле обновления компании пользы от Джима было мало. Другие его занятия не оставляли ему много времени, необходимого для того, чтобы справиться со сложными делами такой компании, как «Холлуордз». О своих связях с Сити Джим говорил с некоторым отвращением. В состав студенческой группы, в которую он попал, входили в основном старшие сыновья богатейших семейств, молодые люди с политическими амбициями, и если у Джима и были какие-то более или менее серьезные склонности к политике, то речь шла о парламенте, членом которого он собирался стать через год или два. Что до остального, то он играл в поло, охотился, немного занимался скачками с препятствиями и усердно танцевал. Танцы были единственным делом, в котором он действительно преуспевал, потому что наездником он был весьма посредственным, а говорить о его способностях к политике было просто несерьезно. Таким образом, он был совершенным flâneur[106], приятным, широко известным, прекрасно воспитанным, весьма нарядным и самым бесполезным существом на земле. Ничего полезного в жизни он так и не сделал.

Осенью 192* года о «Холлуордз» поползли нехорошие слухи. Похоже было, что компания занимается весьма рискованным делом, и те, кто знал об этом, лишь пожимали плечами. Но никто не был готов к великому краху, который случился в начале нового года. «Холлуордз» попыталась получить контроль над колониальной железной дорогой и для этого стала незаметно скупать обычные акции. Но американская группа с неограниченным капиталом пошла по тому же пути, цена акций подскочила, однако руководство «Холлуордз», проявив невероятную глупость, продолжило скупать акции. Потом до директоров дошло, что они делают, но дошло, увы, слишком поздно. Если бы об этом стало известно вовремя, Сити, быть может, приложил бы усилия, чтобы удержать знаменитую старую компанию на ногах, но все произошло внезапно, как удар грома. «Холлуордз» потерпела крах, американцы приобрели железнодорожные акции по бросовой цене, а у старого мистера Холлуорда, который болел несколько месяцев, случился паралич, и он умер.

Мне было ужасно жаль Джима. Основы его бытия рухнули, и он не имел понятия, что ему делать, как поступить. Он, видите ли, не знал даже основ дела, и его невозможно было заставить их понять. Он ходил, словно во сне, с широко раскрытыми невидящими глазами и был похож на озадаченного ребенка. Сначала он с большим трудом предпринимал какие-то усилия, чтобы что-то изменить. Он думал, что у него много друзей, которые могли бы ему помочь; он стал обращаться к ним с самыми разными предложениями, но все было тщетно, безнадежно тщетно. Очень скоро он обнаружил, что его популярность в Мейфэре[107] не дает ему никаких преимуществ. Он, должно быть, понял, что к богатому молодому человеку люди относятся совсем не так, как к бедняку, и, похоже, его обращения были встречены резкими отказами. Во всяком случае, надежду он потерял через неделю. Он почувствовал себя преступником и повел себя соответствующим образом. Вокруг себя он не видел никого, кроме своих адвокатов, и, встретив на улице кого-то из друзей, поворачивался и убегал. Им овладело совершенно безрассудное чувство позора, и был момент, когда я стал бояться, что он покончит с собой.

Это продолжалось большую часть месяца, и в это время я и еще один-два человека попытались хоть что-то спасти после краха. Мы сколотили фонд и скупили часть того, что осталось от «Холлуордз», с идеей организовать небольшую компанию, чтобы управлять тем, что мы скупили. Важно было что-то предпринять, потому что, хотя Джим был единственным ребенком в семье, а его мать умерла, у него было множество пожилых родственниц, которые получали доход от «Холлуордз». Фирма была весьма уважаемой, старый Холлуорд был широко известен, и у Джима не было врагов. В Сити царил дух товарищества, и многие из нас были готовы объединиться и сделать все, чтобы Джим остался на плаву. Мы все были готовы помочь ему, от него же требовалось сосредоточиться и включиться в работу.

Но именно этого Джим делать не стал. Он испытывал ужас перед Сити и чувствовал себя изгоем всякий раз, когда встречал кого-нибудь из тех, кто знал о его крахе. У него были глаза, как у затравленного зайца, и толку от него не было никакого. Не думаю, чтобы в душе его поселился протест против изменения уровня его жизни, отказа от поло, охоты и политики, а также дешевого жилья и долгих рабочих часов. Полагаю, он приветствовал все это как своего рода искупление и расплату за все, что произошло. И то, что он приветствовал, стало позором и срамом всего, что встало между ним и его бездействием. О Сити он знал ровно столько, сколько нужно для того, чтобы составить неверное представление о его стандартах, и вообразил, что там все показывают на него пальцем как на дурака и, возможно, мошенника.

В том, чтобы вразумить его, смысла было очень мало. Я указал ему, что для него было бы правильным взвалить на плечи бремя забот и восстановить доверие отца. На это Джим лишь горько рассмеялся:

— А толку? Вы знаете, что в бизнесе я сущее дитя, хотя, конечно, вы слишком вежливы, чтобы сказать мне об этом вслух.

— Вы можете попробовать, — сказал я. — Мы все протянем вам руку помощи.

Увы, все было бесполезно. Его просто трясло, когда он слышал об отце, старинном престиже фирмы и старых двоюродных бабушках. Было видно, что несчастье сделало его слепым и глухим ко всем аргументам. А потом я почувствовал, что терпение мое на исходе. Я сказал ему, что долг каждого мужчины — уметь расплачиваться за свои поступки. А затем спросил, что он собирается делать дальше.

Он сказал, что собирается уехать в Канаду и начать жизнь заново. Возможно даже, что сменит свое имя. При этих его словах я просто вышел из себя от его глупости.

— Здесь вам предлагают шанс поправить ваши дела, — сказал я. — А в Канаде вам самому придется искать такой шанс. Как, скажите ради бога, вы будете его искать? С вашим воспитанием невозможно преуспеть в доминионах[108]. Вам, вполне вероятно, придется голодать.

— Очень может быть, — последовал мрачный ответ. — Ничего не имею против того, чтобы до поры до времени пожить там, где меня никто не знает.

— Помните, что вы уклоняетесь, — сказал я, — уклоняетесь от того, что я считаю вашим прямым долгом. Вы не можете рассчитывать на победу, если начинаете с трусливого поступка.

— Я знаю… знаю… — запричитал он. — Я — трус!

Больше я ничего не сказал, потому что, когда человек готов признать, что он трус, это значит, что его нервы взяли верх над его разумом. Кончилось тем, что Джим отплыл в Канаду, имея в кармане чуть меньше двухсот фунтов — все, что у него осталось после всех его злоключений. Казалось, он решил похоронить себя заживо, и возьму на себя смелость сказать, что от трудностей, которые он испытывал, он получал болезненное удовольствие. У него по-прежнему сохранилось абсурдное представление о позоре, и он по-прежнему считал, что любая потеря и любой ущерб, к которым он приговорил себя, являются своего рода расплатой за его трусость.

Он добрался до Монреаля[109] в ту пору, когда начинается весенняя оттепель, наихудший образчик погоды из всех, какие бывают на земном шаре, и те несколько недель, что выпали на время его переезда в Канаду, были очень слякотными. Джим не раздобыл никакой специальной одежды и сошел на берег с джентльменским комплектом, состоявшим из двух элегантных твидовых костюмов, костюма из фланели и бриджей для верховой езды. Все это были остатки его лондонского гардероба. Он появился в месте, не совсем подходившем для поиска работы. Он совершал поездки в третьем классе и, как и следовало ожидать от человека в его положении, не завел друзей, но завел прохладное знакомство с ирландцем, который занимался лесозаготовками. Парень был дружелюбен, его поразили образованность и воспитанность Джима, и когда он услышал, что Джиму нужна работа, он предложил ему место клерка в той фирме, где работал сам.

Джим подал заявление, и его взяли клерком, отвечающим за права на вырубку леса в Восточном Квебеке. Работа была чисто механической и заключалась в ведении учета пронумерованных участков, отметке их на карте и внесении сведений в реестр по мере их поступления. Однако все это требовало аккуратности и строгого внимания, а Джиму явно недоставало и того, и другого. Кроме того, у него был отвратительный почерк, что является особой привилегией наших государственных школ. Короче говоря, он продержался на этой должности две недели, а затем был уволен.

Он нашел дешевое жилье в пансионе, расположенном в восточной части Монреаля, и, отправляясь на работу, был вынужден тащиться по слякоти две мили. Те, кто жил с ним в том же пансионе, были настроены вполне дружелюбно; большинство из них были клерки, продавцы, машинистки и газетные репортеры. Джим не был снобом, но быстро стал отшельником, потому что его нервы были обнажены, и он отшатнулся от людей. Его застенчивость сочли чисто английским высокомерием, ему стали придумывать прозвища и хихикать, когда он появлялся. К счастью, он был слишком несчастен, чтобы обращать на это внимание. Его не интересовали их игры, их походы в кино и дешевые танцевальные залы, их томные перегляды и их любовь-морковь. Он не смог освоить их коммерческий жаргон. Его считали снобом, а он шарахался от людей, как от варваров.

Но был среди его соседей один постоялец, младший редактор газеты, которую я назову «Вечерний Ястреб»; он видел немного зорче и дальше остальных. Он понял, что Джим — человек образованный, «ученый», как он его назвал, и ему удалось войти в доверие к Джиму. Поэтому, как только Джим потерял работу лесозаготовителя, ему предложили место в «Ястребе». В местной журналистике не было избытка людей такого типа, и редактор подумал, что, если бы в штате был кто-то, кто мог бы писать на приличном английском языке, это могло бы придать вес его газете и заткнуть рты европейским критиканам. По традициям и литературному стилю «Ястреб» был весьма американизированным изданием, он только-только приобрел некоторое политическое влияние и жаждал большего.

Но Джим не добился успеха и в журналистике. Его пробовали на разных должностях — в качестве репортера, специального корреспондента, помощника редактора, — ни на одной он не показал желаемого результата. Прежде всего у него не было никакого чувства новостей. В его нынешнем состоянии его мало что интересовало, и он понятия не имел, что может заинтересовать читателей «Ястреба». Он не мог сочинять остроумных заголовков, более того, ему это было просто противно. Стиль у него, вне всякого сомнения, был гораздо грамотнее, чему у его коллег, но при всем том гораздо скучнее. Вдобавок ко всему он был отчаянно небрежным. И дело не в том, что он был ленив, а в том, что у него не было стимула, что заставил бы его сосредоточить на чем-то свое внимание, и, мне кажется, он был самым худшим заместителем редактора в истории прессы.

Наступило лето, мокрый снег и ледяной ветер сменились пылью и жарой. Джим брел по раскаленным улицам, чувствуя лишь сильную тоску по дому. Ему пришлось облачиться в твидовый костюм, потому что фланелевый затерялся в поездках между пансионами, и, вытирая лоб в душных комнатах, пропахших типографской краской и сотрясаемых огромными прессами, он думал о зеленых лужайках в Херлингеме, о прохладных заводях Айзиса, о подстриженных живых изгородях из тиса в старых садах, об окне клуба, выходящем на Сент-Джеймс-стрит. Он изголодался по свежему воздуху, но когда воскресным утром он устроил себе долгую прогулку, он не нашел удовольствия в окрестных пейзажах: все показалось ему пыльным, взлохмаченным и неуютным. Он не жаловался, потому что видел в этом часть справедливого искупления, но он был очень одинок и несчастен.

Я уже сказал, что он сошел на берег с парой сотен фунтов, и могу лишь добавить, что эти деньги ему удалось сохранить в целости. Однажды в закусочной он разговорился с человеком по фамилии Макни, уроженцем Манитобы[110], который участвовал в европейской войне и кое-что понимал в лошадях. Макни, как и Джим, не любил городскую жизнь, ему осточертела его работа в автомобильной компании, и он искал в жизни чего-то лучшего. Между ними было мало общего, Кроме неприязни к Монреалю, потому что Макни представляется мне необработанным алмазом, деятельным и предприимчивым парнем, которому свыше было предначертано стать обитателем лесной глуши. Он слышал о большой плотине, что возвели где-то в районе Гаспе в связи с тем, что рядом решили построить завод по переработке древесины. Он знал одного из тамошних прорабов и считал, что деньги может заработать любой, кто вложит небольшой капитал и откроет магазин в строительном поселке. Он сказал, что это чудесная дикая местность, и, помимо того, что владелец магазина может легко зарабатывать деньги, он сможет вести жизнь белого человека. В дело нужно вложить тысячу долларов, а ему удалось наскрести только две сотни. Джиму в его душной ночлежке эта идея Макни давала чудесный выход из положения. Он хотел зарабатывать деньги, он хотел дышать свежим воздухом, ему не хватало деревьев и проточной воды, потому что наш англичанин, хотя и горожанин, всегда тоскует по деревне. Поэтому Джим бросил работу в «Ястребе» как раз тогда, когда там собирались уволить его, и начал дело с Макни.

Место, куда привела его судьба на этот раз, стало его первым разочарованием. Это была унылая поляна в бесконечном лесу унылых елей, который непрерывно тянулся к Нью-Браунсуику[111]. Сколь далеко вы ни зашли бы в эту местность, вы ничего не видели, кроме низких холмов и однообразной зелени елей. Под магазин партнерам выделили большой сарай, и в одном его конце они устроили себе спальню. Перед открытием дела они изрядно запаслись консервами, табаком, рубашками, носками и обувью, а также различными музыкальными инструментами. Но они обнаружили, что большая часть их товаров не пользуется спросом, потому что компания хорошо кормила и одевала своих рабочих, и через неделю магазин превратился в кафе, где продавались хот-доги, мороженое и безалкогольные напитки. Макни бесконечно гордился своим заведением и украсил стены «идеальными лицами» из американских журналов. Он был прирожденным владельцем ресторана, но, как говорится, не судьба, а от кока-колы и имбирного пива, увы, большой прибыли не было.

Недели через две это место стало наполовину трактиром и наполовину клубом, где по вечерам рабочие собирались играть в карты. Макни был в своей стихии, а от Джима пользы было не больше, чем от больного щенка. Он не понимал жаргона, а его застенчивость и погруженность в собственные переживания делали его таким же непопулярным, как и в монреальских пансионах. Он видел, как ускользает его маленький капитал, но не получил никакого возмещения в виде приятной жизни. Он попытался скопировать Макни, изображая сердечное дружелюбие, но с треском провалился. Макни был хорошим парнем и заступился за него, когда разгневанный землекоп едва не убил его, обозвав «долбаным лондонским чуваком». При этом хорошее настроение Джима и чувство, что он получает только то, что заслужил, каким-то образом защитили его. Но вскоре он понял, что, как ни крути, он был и по-прежнему остается ужасным неудачником. И это помешало ему упрекать того, кто был рядом, в его очевидных недостатках. А Макни меж тем ждал скорый успех — публичный оглушительный успех! В Гаспе не действовал «сухой закон», и в магазине употребляли не только безалкогольные напитки, особенно совладелец строившегося завода и его друг прораб. Кроме того, Макни был картежником — хотя и не азартным, но все же картежником, — и, чтобы покрыть свои потери, он время от времени занимал денежки у Джима, а у того за минувшее время их не стало больше.

Время от времени Джим брал отпуск и весь долгий летний день бродил по окрестностям. Их он обследовал лишь частично; карты под рукой не было, и он постоянно терялся. Однажды он наткнулся на лагерь лесозаготовителей, и веселые франкоканадцы, чей patois[112] он не понял, угостили его свининой и бобами. В другой раз у него был почти счастливый день, когда он увидел своего первого лося. Но обычно он возвращался после душных встреч с болотами, окруженными кедром и bois brulé[113], усталым, но не освеженным. Не тот он был человек, чтобы получать утешение от канадской глуши, потому что всегда мучился от тоски по другим пейзажам.

Рекой, у которой был разбит лагерь, была знаменитая Мауши, а в двенадцати милях от берега залива Святого Лаврентия был возведен большой дом, принадлежавший богатому жителю Нью-Йорка, который увлекался рыбной ловлей. Джим часто видел там веселую компанию, молодых людей в чудесных бриджах и молодых женщин в джемперах, подобных одежде Иосифа[114], и при виде их тут же прятался. Время от времени мимо магазина проезжал большой автомобиль, доставлявший рыбаков к некоторым из верхних озер. Как-то после долгого жаркого дня, когда Джим чувствовал себя особенно подавленным, у дверей остановилась машина и из нее вышли молодой мужчина и девушка. Они зашли в магазин, и молодой человек попросил лимонаду. К счастью, их обслуживал Макни, меж тем как Джин в это время прятался за занавесью спальни. Он знал обоих. Молодой человек был младшим офицером-кавалеристом, с которым он когда-то играл в бридж в клубе, а с девушкой он когда-то танцевал. Их безупречная английская одежда, их чистый английский выговор вызвали у него сильную тоску по дому. Они возвращаются, подумал он, к ваннам с горячей водой, к чистой одежде, к вкусной пище, к культурным беседам… На мгновение ему стало противно от кислых затхлых испарений столовой и вонючего запаха свинины, которую там жарили. После этого он проклял себя за то, что повел себя глупо и по-детски.

Осенью работы на плотине свернули и магазин закрыли. Партнеры не смогли вывезти свой неликвидный товар, поэтому весь запас был распродан по бросовым ценам в ближайших деревнях. Джим обнаружил, что у него в наличии около трехсот долларов, что впереди долгая канадская зима, которую еще нужно пережить. Осень по ту сторону Атлантики — пик года, и красота пылающих склонов немного подняла ему настроение. Макни захотел вернуться в Манитобу, где, как он слышал, есть работа, а Джим решил попытать счастья в Торонто, который, как считалось, был для англичан более здоровым местом, чем другие города[115]. Итак, они вдвоем отправились на запад, и Джим настоял на том, чтобы оплатить проезд Макни до Виннипега[116], тем самым оставив себе около ста пятидесяти долларов, чтобы снова выйти в мир и встретиться с ним лицом к лицу.

Торонто — самое дружелюбное место на земле для человека, который знает, как чувствовать себя там как дома. Если бы он искал тех, кто может ему помочь, он мог бы найти великое множество желающих, потому что там на квадратную милю приходится наибольшее количество самых сердечных людей. Но и там застенчивость и колючесть Джима поставили его вне общества. Он не предпринимал никаких усилий для того, чтобы афишировать те немногие активы, что у него еще оставались, он был крайне неразговорчив, и его погруженность в себя вполне естественно принималась за пунктик. Также он совершил ошибку, позволив себе скатиться вниз по социальной лестнице. Одежда его сильно обветшала, сапоги износились; когда в ноябре выпал первый снег, он купил себе пальто, и у него не осталось денег, чтобы обновить остальной гардероб, так что к Рождеству он почти не отличался от обыкновенного бродяги.

Сначала он попробовал себя в журналистике, но он не мог сообщить о себе ничего, кроме того, что несколько недель работал в монреальском «Ястребе», и найти работу ему было трудно. Наконец он нашел место в каком-то еженедельном листке просто потому, что имел некоторое представление о грамматике. Это продолжалось ровно две недели. Затем он попробовал заняться репетиторством и потратил на рекламу часть своих последних долларов. Он получил несколько откликов, но всякий раз проваливался при собеседовании с возможными клиентами. Один родитель насмехался над его превосходными манерами, другой — над его плохой одеждой. После этого стал перескакивать с одной временной работы на другую: торговал книгами, подрабатывал в галантерейном магазине на рождественской неделе, где прилавок скрывал недостатки его одежды, работал временным клерком во время муниципальных выборов, упаковщиком канцелярских товаров и, наконец, носильщиком в гостинице третьего класса. Работал он не постоянно, а с перерывами, и во время этих перерывов, он, должно быть, почти голодал. Начинал он в обычном дешевом пансионе, но, прежде чем нашел жилье на чердаке гостиницы, в которой работал, опустился до убогой ночлежки.

Физически он чувствовал себя довольно плохо. Дурно одетый и полуголодный, он ходил по улицам и видел вокруг зажиточных людей в мехах, видел веселые молодые компании, видел комнаты, освещенные каминами и заставленные книгами. Но морально он чувствовал себя еще хуже. Иногда, когда дела шли совсем плохо, ему удавалось ограничиться мыслями о добыче пищи и тепла. Но в иные дни его мучило чувство, что его несчастья заслуженны и что судьба тяжкой рукой бьет его за то, что он трус. Его угнетало не идиотское чувство вины из-за банкротства отца; то было гораздо более осмысленное и продуманное раскаяние, потому что он начал понимать, что я был прав и что он поступал дурно, уклоняясь от своего прямого долга. Сначала он подавлял эту мысль, но всю ту печальную зиму она росла в нем. Его бедствия были прямой карой Всевышнего, наказанием того, кто проявил малодушие, и он переживал это почти мистически. Он чувствовал, что его заклеймили, словно Каина, потому что все знали, что он устрашился, сробел, и все же он понимал, что поганая болезненная гордыня, пав перед ним, словно железный занавес, мешает ему вернуться на путь истинный.

Вторая весна застала его худым от плохого питания и с отвратным кашлем. У него хватило ума понять, что лето для него в его нынешнем жилище может стать последним, и, хотя он достиг дна своего отчаяния, инстинкт самосохранения подтолкнул его к действию. Ему захотелось уехать в деревню, но устроиться на ферму, приехав из Торонто, было невозможно, и денег на железнодорожный билету него не было. В конце концов его взяли землекопом на мелкие работы по строительству железной дороги в дебрях северного Онтарио. Ему дали столько, сколько было нужно, чтобы заплатить за билет, и десять долларов аванса из его жалованья, и однажды в конце апреля он обнаружил, что его высадили на железнодорожной станции у голубого озера, и вокруг, насколько хватало глаз, были ели, ели, одни сплошные ели… Но была весна, спариваясь, кричали дикие птицы, земля зазеленела, и Джим, глубоко и досыта надышавшись свежего воздуха, почувствовал, что умирать ему совсем не хочется.

Но лагерь был суровым обиталищем, и рядом не было Макни, который мог бы его защитить. Там собрались хулиганы и авантюристы всех мастей, а с общительностью и гибкостью у Джима, как известно, были большие проблемы. Его плохое физическое состояние делало его плохим работником, и те, кто работал рядом с ним, всячески унижали его, браня беднягу на все корки. Начальником участка был ирландец по фамилии Мэлоун. Он был острым на язык и нашел множество возможностей применить свой дар к Джиму. Но человек он был справедливый и, увидев, что лицо Джима становится белым от его внушений, велел ему показать руки. Джим так и не смог привыкнуть к кирке, и руки его все были в мозолях. Подвергнув его пристрастному допросу, Мэлоун выяснил, что некогда Джим учился в колледже, и, отстранив его от строительства, назначил ответственным за магазины.

Там ему жилось полегче, но более чем когда-либо он стал предметом насмешек в столовой и в спальных местах. Все его преступление заключалось в том, что он говорил на чистом английском языке и его считали любимчиком босса. Его дразнили, с ним скандалили, постепенно это стало невыносимым, и после того, как за один обед у него трижды выбили из рук чашку кофе, Джим вышел из себя и ударил обидчика. Затем последовала схватка, которую он с треском проиграл. Он был неплохим спортсменом, но после окончания частной школы он ни разу не боксировал, и ему следовало бы дважды подумать, прежде чем бросить вызов парню, который, сколько жил на белом свете, зарабатывал себе на жизнь мускулами. Но Джим отважно выступил против него и вынес жестокую трепку, прежде чем был нокаутирован, и впоследствии он не испытывал по отношению к обидчику никаких дурных чувств. Случай этот значительно улучшил его положение. Мэлоун, который слышал о том, что произошло, спросил его, где, бога ради, его такого вырастили, если он не смог найти своим рукам лучшее применение, но при этом он не выглядел недовольным. Драка имела еще одно последствие. Она не только дала Джиму чуточку самоуверенности, но и помогла выйти на путь к решению, к которому его медленно подталкивала сама жизнь.

Неделю спустя его отправили за сотню миль в лес, чтобы доставить припасы передовой экспедиции. То, что Мэлоун взял для этой работы именно его, было чем-то вроде комплимента, но Джим этого не понял. Из-за личной его беды мозг его бился, как маятник, оттого что он сбежал, и что все его несчастья были наказанием за его трусость, и что, хотя он и признал свою трусость, он уже не мог вернуться в прошлое, не мог там что-то изменить. Англия действительно представлялась ему Эдемом, но с ангелами и огненными мечами у каждых ворот. Когда он, крадучись, пробирался на свою работу клерка, ему мерещились поднятые брови и пожатие плечами, и его угнетал не только позор его отца, но добавлялось бремя стыда за собственное бегство. Еще год назад казалось невозможным оставаться в Лондоне, но теперь возвращение домой стало в тысячу раз невозможнее.

Мысль эта не давала ему покоя ни днем ни ночью. В его отряде было шесть человек, двое из них полукровки, и передвигались они частично на каноэ, с тяжелыми мешками, и частично пешком, с припасами во вьюках. Шел проливной дождь, река разлилась, и в первый день они прошли всего двадцать миль. Полукровки были тертыми купцами, что прошли огонь, воду и медные трубы, а остальным четырем рассчитывать было не на что. На третий день, когда им пришлось тащить рюкзаки и самим пробираться по скользкой тропе через болотистый лес, отгоняя от себя тучи мух, эти четверо решили, что с них хватит. Не так давно неподалеку от тех мест открыли новый золотоносный район, и они объявили, что кое-что они возьмут из запасов, а затем отправятся прямиком на рудники. Ребята они были скверные, но крепкие и физически могли дать фору Джиму и его полукровкам.

Положение было поганое, но оно отвлекло Джима от его личных переживаний. Он вступил с ними в переговоры и без долгих предисловий предложил разбить лагерь, где, отдохнув денек, обсудить все как есть. Не ставя никого в известность, он отправил вперед одного из полукровок в разведывательную группу за помощью, а сам тем временем постарался отвлечь своих головорезов. К счастью, у него было с собой немного виски, он втянул их в выпивку и картежную игру, и, лишь когда было уже далеко за полдень, его бандюки обнаружили отсутствие полукровки и не поверили рассказу Джима о том, что полукровка ушел за свежим мясом. Его единственный шанс состоял в том, чтобы блефовать по-крупному, и поскольку ему уже было все равно, что с ним случится, он преуспел. В ту ночь Джим лег спать, и рядом с ним расположился один из бандюков, который заявил, что если он соврал и что-то пойдет не так, то получит пулю в голову. Где-то после полуночи посланец прибыл с подмогой, и, к счастью, обещанная пуля прошла мимо. Запасы, малость оскудевшие, были благополучно доставлены, и когда Джим вернулся на базу, он получил от шефа нагоняй за все ошибки, допущенные в этом походе. Но закончил он похвалой, на которые был весьма скуп.

— Из тебя выйдет толк, сынок, — сказал Мэлоун. — Физиономия у тебя глуповатая, но в тебе есть мужество.

Этот случай положил конец нерешительности Джима. Время, что он прожил в Канаде, стало непрерывной полосой бедствий, и он был уверен, что они ниспосланы ему свыше как наказание. Канаду он ненавидел, но при мысли о возвращении в Англию он содрогался от мрачных предчувствий. И все же ему было ясно, что он должен покинуть страну, иначе у него никогда не будет ни минуты покоя. Поэтому Джим написал мне письмо, где в частности отметил, что в течение года он все обдумал и пришел к выводу, что вел себя как последний хам. Он вернется и наденет любую упряжь, на какую я ему укажу, и в конце он спросил, не могу ли я дать ему взаймы тридцать фунтов на дорогу.

К тому времени дела у небольшой фирмы, что мы организовали для того, чтобы сохранить от «Холлуордз» хоть что-то, шли очень и очень неплохо. При этом на содержание незамужних тетушек денег вполне хватало, и похоже было на то, что на ближайшее время для Джима наклевывалось выгодное дельце. Он покинул Канаду, не оставив адреса, поэтому у меня не было возможности связаться с ним. Я переслал ему сто фунтов по телеграфу и попросил явиться немедленно, как только он прибудет в Англию.

И вот как-то днем ближе к концу июня он появился в моем кабинете. Он пересек Атлантический океан в третьем классе, и одежда у него была, как у докера, что был без работы несколько месяцев. Первое, что он сделал, это положил восемьдесят фунтов мне на стол.

— Вы послали слишком много, — сказал он. — Не хочу иметь долги больше необходимого. Можете удержать двадцать фунтов из моего жалованья.

Взглянув на него, я сначала подумал, что лицом он изменился очень мало. Он загорел, был невероятно худой и заросший, но у него были все те же застенчивые глаза и затравленный взгляд того мальчика, что сбежал год назад. Казалось, он не обрел никакой уверенности в себе, за исключением того, что выражение его рта стало немного тверже.

— Хочу приступить к работе немедленно, — сказал он. — Я вернулся домой, чтобы искупить свои грехи.

Мне потребовалось немало времени, чтобы заставить его понять положение дел, что он уже сейчас может рассчитывать на солидный доход, если будет стараться. «Холлуордз» может обрести в Сити прежний авторитет.

— Я ждал, когда вы вернетесь, — сказал я, — чтобы возродить старое имя. «Холлуордз» звучит лучше, чем «Компания „Англо-Ориент“».

— Но я не могу взять ни пенни, — сказал он. — А как насчет людей, что пострадали от банкротства?

— Их было совсем немного, — заверил я его. — Никаких вдов и сирот. Банки были надежно защищены. Больше всего пострадали ваши тетушки и вы сами, но теперь все будет в порядке.

Он слушал меня, широко раскрыв глаза, и постепенно недоумение сменилось облегчением, а облегчение — восторгом.

— Первое, что вам нужно сделать, это пойти к портному и обновить свою одежду. Пока не найдете квартиру, вам лучше остановиться в отеле. А я тем временем займусь вашим членством в клубе. Если хотите играть в поло, я одолжу вам пару пони. Приходите поужинать со мной сегодня вечером, и за ужином вы расскажете мне свою историю.

— Боже мой! — пробормотал он. — Да я целый год проходил в лохмотьях, вот и вся моя история.

Остаток лета Джим пребывал в счастливом замешательстве. Как только он прилично оделся, я увидел, что Канада пошла ему на пользу. Он стал красивее, крепче и мужественнее, его застенчивость превратилась в осмотрительность, и у него появился новый, более здравый кодекс ценностей. В конторе он работал усердно, как бобр, и, хотя в некоторых вещах он был на удивление медлителен и неповоротлив, я начал замечать, что у него были мозги отца, а также то, чего у старого Холлуорда никогда не было, — тонкое, восприимчивое воображение. Во всем остальном он просто наслаждался жизнью. В клуб игры в поло он пришел в конце сезона, и его встретили так, словно ничего не произошло.

Потом мы с ним долго не виделись. Я сильно переутомился и нуждался в длительном отпуске, поэтому в середине августа я отправился в Шотландию, в лес, где водятся олени, и не возвращался до начала октября. Джим крепко держался за контору; он сказал, что за год или два побывал во всех отпусках, каких только хотел.

На второй день после моего возвращения он вошел в мою комнату и сказал, что хочет поговорить со мной наедине. Он заявил, что не хочет ничего делать для восстановления названия «Холлуордз» и чтобы «Компания „Англо-Ориент“» оставалась такой же, какой была до его возвращения, и чтобы руководство в ней осталось прежним.

— Это почему же? — спросил я с удивлением.

— Потому что я собираюсь уехать, и отсутствовать я могу очень долго.

У меня ушло некоторое время на то, чтобы найти нужные слова, и когда я их нашел, я спросил, не устал ли он от Англии.

— Да нет, что вы! Нет и тысячу раз нет! Англия — мое самое любимое место на земле. Уже чувствуются осенние запахи, Лондон улыбается приходу благословенной зимы, скоро начнется охота, и в прошлое воскресенье я слышал, как кричат старые фазаны…

— Куда вы собрались? В Канаду?

Он кивнул.

— Вы влюбились в нее?

— Я ненавижу ее больше, чем ад, — торжественно промолвил он и, продолжая, наговорил много такого, о чем я промолчу ради сохранения целостности Британской империи.

— Тогда вы, должно быть, сошли с ума!

— Нет, — сказал он, — я вполне в здравом уме. Все очень просто, я все продумал. Вы знаете, что от исполнения своего долга я уклонился восемнадцать месяцев назад. За это я был наказан. В Канаде я был полным неудачником… О том, что там было, я не рассказал вам даже половины… Я изрядно голодал… Я не мог удержаться ни на одной работе… Я был никому не нужен, я стал всеобщим посмешищем. И я ненавидел все это, боже мой, как я ненавидел это! Но я не мог вернуться: одна мыслью встрече с Лондоном вызывала во мне жестокую боль. Мне потребовался год, чтобы набраться смелости и исполнить то, что, как я знал, было моим несомненным долгом. И вот я вернулся…

— Тогда все в порядке, не так ли? — спросил я и тут же почувствовал, что вопрос мой прозвучал бестолково и глупо. — Вы находите Лондон лучше, чем вы думали?

— Я нахожу его раем, — ответил Джим с грустной улыбкой. — Но это рай, который я не заслужил. Понимаете, я потерпел неудачу в Канаде, и я не могу оставить все как есть. Я ненавижу само название этого места и большинство людей, что там живут… И это вполне нормально, потому что всегда ненавидишь место, где ты был дураком… Я должен вернуться и преуспеть там, где потерпел крах. С собой я возьму двести фунтов, ровно столько, сколько у меня было, когда я впервые появился в этой стране. — Я лишь смотрел, не отводя глаз, а он продолжал: — Я испугался один раз, и это можно простить. Но человек, который испугался дважды, трус. Я боюсь Канаду, как черт ладана, и именно поэтому я возвращаюсь. Там был один человек — только один человек, который сказал, что во мне есть мужество. И я хочу доказать всему этому проклятому доминиону, что во мне есть мужество, но прежде всего я должен доказать это самому себе… После этого я вернусь к вам, и мы поговорим о делах.

Сказать я ничего не мог да и не хотел ничего говорить. Джим пытался показать своего рода храбрость, опережая в этом библейского Иону. Он вернулся в Ниневию, обнаружил, что никаких ужасов в ней нет, и ныне он возвращается к Фарсису, китам и ко всему прочему[117].