In deorum numerum relatus est non ore modo decementium sed et persuasione vulgi[69].

Мы обсуждали капризы честолюбия и пришли к выводу, что большинство прежних наград, за которые боролось человечество, потеряло свою позолоту. Например, королевства, которые младшие сыновья намеревались завоевать. Сошлись на том, что править государством в наши дни — дело тяжкое, а удовольствия от него всего ничего.

— Кроме того, занять трон и удержать его за собой в наши дни невозможно, — сказал Литен, вступая в разговор. — Возьмем Саравак[70]. Верховная власть над этой территорией может быть только в руках британского подданного и осуществляться от имени его величества.

Кто-то, поспорив с ним, заметил, что профессия пророка обладает намного большей реальной властью, чем королевская. Идея, внедренная в массы, никогда еще не являла собой такую силу, какой стала сегодня. Сэнди Арбетнот — он знал Ганди и восхищался им — описал нам этого необычного народного вождя — аскета, гения, мечтателя, ребенка.

— На короткое время, — сказал он, — Ганди стяжал куда большую власть над большей частью человечества, чем кто-либо до него, за исключением Ленина.

— А я когда-то знал Ленина, — сказал Фуллилов, путешественник, и мы все повернулись к нему. — Было это где-то лет двадцать с лишним назад, — продолжил далее Фуллилов. — Я работал в Британском музее и снимал квартиру в Блумсбери, а он жил на верхнем этаже того же дома. «Ильич» было именем, под которым мы его знали. Был он небольшого роста, с нависшими бровями и бледным лицом и в высшей степени удивительными сонными черными глазами, которые внезапно вспыхивали и загорались, когда какая-нибудь мысль приходила ему на ум. Был он весьма приятен и добродушен и мог часами играть с детьми хозяйки нашего дома. Как-то, помню, взял я его с собой на денек за город… Мне показалось, что Ленин — самый веселый человек на свете! Понимал ли я тогда, сколь он велик? Нет, конечно. Для меня он был заурядным марксистом, который хотел воскресить Россию при помощи гидравлики и электрификации. Мне казалось, что он забавно сочетал в себе мечтателя и вполне земного ученого-практика. И все же я понимал, что он может увлечь за собой своих соотечественников. Я бывал с ним на встречах с русскими — я, знаете ли, говорю по-русски, — и меня поразило то, что он мог настроить свою аудиторию так, что она смотрела на него, словно голодная овца. Мне он казался человеком, преисполненным твердого мужества и полной откровенности, а также, я бы сказал, какой-то демонической простоты… Нет, больше мы не встречались, но, как ни странно, я был в Москве на его похоронах. Тогдашних русских географов весьма интересовало, как проходил старый маршрут Шелкового пути в Китай, и по их просьбе меня пригласили в Россию в качестве консультанта. Время для меня было не очень удобное, но все и каждый были со мной чрезвычайно обходительны. Так я увидел похороны Ленина, и если вы их не видели, вы не можете судить о его силе и мощи. Огромные черные похоронные дроги и сотни, тысячи плачущих людей, которые пришли ради поклонения… да-да, именно поклонения!

— Успешный пророк становится чем-то вроде бога, — сказал Ламанча. — Вы были когда-нибудь знакомы с богом, Сэнди? Нет? Я, признаться, тоже… Однако нынче такой бог живет где-то в Шотландии. У него даже фамилия есть — Джонстон. Однажды я встретился с его весьма близким другом. Расскажу вам эту историю, а уж поверите вы, что так оно было, или нет, ваше дело.

* * *

— Об этом, — начал он, — мне рассказал мой друг мистер Питер Томсон из «Джессивилля», что расположен на Максвелл-авеню в Стратбанго[71]. Я считаю, что он не способен на ложь, то есть, говоря иными словами, у него нет воображения. Ныне он отставной капитан корабля, человек состоятельный, который в течение недели каждодневно играет два раунда в гольф и каждое воскресенье дважды посещает церковь, ту, что нового типа и с либеральным уклоном. Часто можно увидеть его, упитанного джентльмена, великолепно облаченного в суконный костюм и увенчанного одной из тех квадратных фетровых шляп, что у шотландцев являются символом респектабельности, когда он степенно шествует со своей супругой миссис Томсон по проспекту Бельморалс и Бельвьюз, где обитает аристократия Стратбанго. Однако встретил я его не в Стратбанго, а на клайдском пароходе, плывшем вокруг Малла[72]: там я провел бессонную ночь по дороге в Хайленд, где задумал порыбачить. Дул, как он выразился, «легкий ветришко», а я с отвращением глядел на зловонные койки, что стояли слева и справа на пути в столовую. Сидя позади дымовой трубы, — вокруг пахло яичницей с ветчиной, трюмом и свежим западным бризом, — он открыл мне свое сердце, и вот что я в нем обнаружил.

— Когда мне было лет сорок, — сказал Томсон, — я был капитаном парохода «Арчибальд Маккелви» водоизмещением 1700 тонн, принадлежавшего компании Брок, Раттри и Линклейтер из Гринока. Мы в основном занимались торговлей с Китаем, но время от времени заходили на Малайский архипелаг и один-два раза в Австралию. Судно было построено, как говорят, с умом, им было легко управлять, и, не стану отрицать, не однажды мне казалось, что одной из многочисленных милостей, ниспосланных мне судьбой, было то, что капитаном этого славного судна назначен был именно я. Время от времени я принимал на борт кое-какой случайный груз, и мои комиссионные, что я зарабатывал на этой торговле, регулярно перечисляемые в британский Льняной банк в Мерихилле, постепенно выросли до весьма приличной суммы. Противопоказаний по здоровью для службы на Востоке у меня не было, телосложение было хорошее, а юность со всеми глупостями, ей свойственными, осталась позади. Должность меня вполне устраивала, у меня была приличная доля в акциях корабельной компании, и я бы с удовольствием провел остаток своих дней на «Арчибальде Маккелви».

Но Провидение думало иначе, потому что оно готовило суд тому кораблю — такой суд, о каком вы читали в книгах. Держа курс на Филиппины, мы находились в пяти днях пути до Сингапура, и наткнулись на странное морское мелководье. С неба — ни малейшего дуновения, зажги спичку — пламя не вспыхнет, а будет медленно тлеть, как тлеет гнилое дерево, и всяк из нас покрылся мелким потом с ног до головы. Я прекрасно понимал, что нас ждут ужасы ада, но не имел понятия, каким ужасным может быть ад. Сначала налетел ветер, который снес дымовую трубу с моей посудины с той легкостью, с какой наш судовой повар срезает кожуру с картофелины. Нас понесло вперед, и это было похоже на догонялки, в которые мы играли, когда были мальчишками. В первый момент огромное море отступает назад и смотрит на вас, а затем вы смотрите на него — так, словно вы с вершины Бен-Ломонд взираете вниз на Ласс[73]. Вскоре где-то в промежутке меж водами я увидел землю с громадными кроваво-красными горами и подумал про себя, что, если мы и дальше будем продвигаться в том же темпе, ничто не помешает моей посудине продвинуться по суше на две-три мили вперед и закончить путь в чьем-нибудь огороде. И пока я думал, как нам вернуть «Арчибальда Маккелви» в его родную стихию, верный мой «Арчибальд» ударился о скалу и ушел на дно морское, избавив меня от лишних хлопот.

Я оказался единственным, кто остался в живых, и если спросите, как так получилось, скажу честно: не знаю. Я почувствовал, что задыхаюсь в круговороте, затем меня вышвырнуло наверх, в воздух, потом шлепнуло вниз и потащило в глубокие воды, затем снова вышвырнуло на воздух, но на этот раз, упав вниз, я очутился среди песка и стволов деревьев и, получив удар в голову, потерял сознание.

Когда я пришел в себя, было утро; шторм утих. Я лежал где-то примерно на полпути к берегу с мелким белым песком: волна, что своим течением принесла меня к берегу, вернула мне часть дороги при своем отливе. Всюду вокруг себя я видел последствия мощного удара стихии: деревья, поваленные, как спички, дохлая рыба, а также несколько досок, которые, подозреваю, были сорваны с «Арчибальда Маккелви». На голове у меня была большая шишка, но руки-ноги были целы, я оставался в здравом уме и твердой памяти, хотя в желудке было пусто, а на сердце тяжело. Увы, я кое-что знал о здешних островах, одним из коих, как я полагал, был вот этот. Они представляли собой либо совершенно бесплодные пустоши, где не было ни пищи, ни воды, либо заселены самыми жестокими людоедами архипелага. Выбор мой, похоже, лежал между тем, чтобы ничего не есть, или быть съеденным самому.

Я встал на ноги и, возблагодарив Создателя, отправился в лес. Там было полно птиц, раскрашенных природой в самые причудливые цвета, и великое множество поваленных деревьев, и карабкаться по ним было чрезвычайно тяжело. Вскоре я набрел на открытое местечко, где протекал ручей, и утолил жажду. Это меня взбодрило, и мне уже стало казаться, что остров не так уж плох, и, осмотревшись, я начал искать что-то вроде кокосового ореха, как вдруг послышался свист, похожий на паровую сирену. То был своего рода сигнал, потому что в следующее мгновение я оказался в плену у дюжины дикарей. Они, крепко связав меня по рукам и ногам, быстро понесли свою добычу через лес.

Путешествие было тяжелое, и неудобства, причиняемые варварским обхождением, не давали времени задуматься о том, в какое отчаянное положение я попал. Часа через три мы остановились, и я увидел, что мы прибыли в город. На улицах не на что было смотреть, дома были глинобитные с соломенными крышами, а на пригорке в самой середине города стоял огромный храм, мало чем отличавшийся от китайской пагоды. А еще там был человек, который дул в рог, и множество кричавших людей вокруг него, но я не обратил на них внимания, потому что меня сильно беспокоила судорога в левой ноге. Мои похитители отвели меня в одну из хижин и показали знаками, что в ней я переночую. Мне принесли воды, чтобы я мог помыться, и очень приличный обед, в который входили курица и овощи, мало чем отличавшиеся от нашей обычной зелени. Потом меня оставили одного, я лег и проспал целые сутки.

В хижине я пробыл три дня. Еды было много, люди были со мной весьма любезны, но на улицу меня не выпускали, и не было ни одного окна, откуда я мог бы выглянуть. Я никак не мог понять, что им нужно от меня. Я был у них в плену, но они не вели себя так, словно имели на меня какую-то злобу, и если бы не стражники у дверей, я бы даже мог подумать, что я у них почетный гость. Время тянулось медленно и тяжело, потому что нечего было почитать, и не было света, при котором можно было бы читать. Я перебрал в уме все главы Библии и все шотландские песни, какие мог вспомнить, я даже попытался сочинить стих о своих приключениях, но споткнулся на пятой строке, потому что не смог найти рифму к «Маккелви».

На четвертое утро меня разбудил оглушительный грохот. Через дверь я увидел, что на улицах полно народу в праздничных одеждах, у большинства цветы в волосах и пальмовые ветви в руках. Все очень напоминало иллюстрации к Библии. После того как я позавтракал, пришли четверо местных парней, и, несмотря на мои протесты, сняли с меня одежду, и пока я сгорал со стыда, они натерли меня каким-то маслом, от которого пахло корицей. Затем они выбрили мне подбородок и изобразили на лбу какой-то знак, после чего я стал похож на масона[74]. Затем на меня надели что-то похожее на белую ночную рубаху с красным кушаком посередине, и, пользуясь тем, что я был не в силах в чем-то им помешать, они возложили мне на голову большой венок из оранжерейных цветов, каким украшают тех, кого собираются предать земле.

И вот тут для меня грянул гром среди ясного неба: я осознал весь ужас моего положения! Меня в самом деле собирались похоронить, принеся в жертву какому-то языческому богу. Ужасная судьба для старосты Свободной Церкви в расцвете всех его жизненных сил!

Меня охватил такой ужас, что я даже не пытался сопротивляться. Да и зачем? Пользы от этого было бы мало, потому что вокруг меня находились две сотни дикарей, вооруженных и обученных по всем правилам их военной науки. Меня посадили в нечто вроде паланкина, мои носильщики рысью двинулись вверх по холму к храму, при этом все население города бежало рядом и распевало песни о своем боге. Меня тошнило от страха, я не решался поднять глаза и не знал, какое жуткое зрелище меня ожидало.

И все же я нашел силы взять себя в руки. «Питер, — сказал я себе, — будь мужчиной. Вспомни своих святых предков, заключивших Договор со Всевышним. Ты был избран, чтобы свидетельствовать о своей религии, хотя не похоже, что эти дикари поймут, что ты говоришь». Поэтому я смолчал и решил перед смертью изложить свои религиозные принципы, надавав дикарям по зубам своими кулачищами.

Мы остановились у дверей храма. Меня провели через двор и ввели в огромное помещение, похожее на амбар, где под потолком мелькали летучие мыши. Здесь сидели на корточках около трех тысяч язычников. Они распевали гимн, когда увидели меня, и я уже готов был вступить с ними в драку, когда мои носильщики понесли меня в другое место, которое я принял за святая святых[75]. Помещение было примерно вдвое меньше первого, и в его конце от крыши до пола свисал большой занавес из леопардовых шкур. Носильщики оставили меня посреди комнаты, а затем, придя в восторг, стали кататься на животах перед этими шкурами. Через некоторое время они закончили свои молитвы и выползли из этой части храма, оставив меня одного.

Ни разу в жизни мне не было так страшно, как тогда. Я был уверен, что за шкурами был спрятан ужасный идол и что в любую минуту жрец может бесшумно войти и перерезать мне горло. Можете сколько угодно болтать о мужестве, но я вам скажу, что человек, способный без колебаний ожидать своих убийц, стоя посреди мрачного кладбища, это сверхчеловек. Но я не таков, и мне не стыдно признаться в том, что тогда, в те минуты, зубы мои стучали, а пот крупными каплями выступал у меня на лбу.

Но ничего не случилось. Ничего, кроме того, что, пока я там сидел, я мало-помалу почувствовал очень сильный запах. Сначала я подумал, что языческий храм охватил пожар. Потом подумал, что так пахнет ладан, который жгут в католических церквах. Этот запах был мне знаком с той поры, когда однажды я забрел в католический собор в Сантьяго. Однако обе догадки оказались неверными, и я потрудился составить точное описание того, что ударило мне в нос. Спустившись на грешную землю, я вынужден был признать: то было ничем иным, как запахом вагонов поезда из Коатбриджа субботним вечером после футбольного матча, запахом табака, выкуренного в глиняных трубках, которые были плохо почищены. Глаза мои привыкли к свету, и я обнаружил, что место было не совсем уж темным, и когда я осмотрелся в поисках источника запаха, я заметил нечто похожее на дым, выходящий из-за верхней части занавеса.

И тут я увидел, что в занавесе есть дыра — примерно на расстоянии шесть футов от пола, — и в этой дыре я заметил чей-то глаз. Сердце мое остановилось: я подумал, что передо мной жрец Ваала, который прямо сейчас воткнет в меня нож. Долго не мог я набраться смелости, чтобы взглянуть на этот глаз еще раз, и все же набрался. И тут я увидел, что то был не глаз дикаря, который был бы черным и налитым кровью, то был голубой глаз, и когда я посмотрел на него, он подмигнул мне.

Затем из-за дырявого занавеса раздался голос, и вот что я услышал:

— Господи, Питер, это ты? И как ты оставил их в Мери-хилле?

Занавес был отброшен в сторону, из-за него вышел высокий рыжеволосый мужчина крупного телосложения. На нем была розовая накидка, в зубах глиняная трубка. То был бог дикарей, и как вы думаете, кем он оказался? То был Джонстон, тот самый, что жил в Глазго в том же доме, что и я…

Чувства захлестнули мистера Томсона, и он, приняв от меня флягу, отхлебнул здоровенный глоток.

Вытирая слезу — он пролил ее то ли от радости, то ли от умиления, — Джонстон продолжил:

— Можете себе представить, как я обрадовался и удивился, увидев его, и как он, выражаясь высоким языком, пал мне на шею, — пал, подобно отцу блудного сына![76] За четыре минувших года он не видел ни одного шотландца! Он тщательно перебрал своих священников и, подобрав мне одного-двух, сказал им, что делать, и вскоре я со всеми удобствами поселился в той части храма, что близко примыкала к его собственным комнатам. Джонстон и его священники — ах, парень, это было благородное зрелище! Он, здоровенный, рыжеволосый, ростом шесть футов четыре дюйма[77], сильный как бык, голосище, как у норд-оста[78]; когда он появлялся, тамошние туземцы ползли перед ним, как улитки. Сроду в жизни не встречал человека с таким природным талантом — быть богом! Со стороны можно было подумать, что его готовили к этой работе с того самого дня, как он явился на свет, но я-то прекрасно помню времена, когда он держал бакалейную лавку на Далмарнок-роуд[79].

Той же ночью он рассказал мне свою историю. У него вроде бы наклевывалась должность в торговом доме в Шанхае, и он отправился туда на одной из Богом проклятых германских грузовых посудин, что оскверняют Китайские моря. Как и я, он попал в ураган, и, как у меня, корабль его был обречен. Он был отличным пловцом, и ему удалось удержаться на плаву, пока под руку не подвернулся обломок корабля. Он ухватился за него и, когда ветер стих, поплыл к берегу. Там его схватили дикари, и, как меня, они потащили его к себе в город. Они собрались принести его в жертву, но какой-то вождь, который был поумней своих соплеменников, обратил внимание на телосложение и физическую силу пленника и сказал дикарям, что они сейчас воюют с соседями и от этого здоровяка будет больше пользы в бою, а не на алтаре в храме.

И Джонстона отправили на войну. Он был отличный боец, и вскоре его назначили командиром королевской гвардии, а через пару недель — главнокомандующим всей армии. Он сказал, что никогда в жизни не испытывал радости больше той, какую пережил во времена, когда он с войском возвращался с полей тогдашних сражений и население встречало его с песнями и цветами. А затем старый жрец нашел древнее пророчество о Красном Боге, который выйдет из моря и поведет народ к победе. Очень скоро возникла мощная партия, выступавшая за то, чтобы сделать из Джонстона бога, и когда с помощью нескольких динамитных шашек он взорвал столицу враждующей стороны и вернулся домой с триумфом и пленными, чувства народа невозможно было сдержать. Джонстона провозгласили божеством. Он плохо владел местным языком и, поскольку не мог толком объясниться с людьми, счел за лучшее подчиниться обстоятельствам.

— И заметьте, — сказал он, — для этих бедных, неразумных и невежественных людей я был добрым богом.

Он положил конец их самым дурным обычаям, отменил человеческие жертвоприношения; чтобы содержать город в чистоте, учредил что-то вроде городского совета, сделал армию самой боеспособной из всех, о каких когда-либо слышали на островах. А сейчас он готовился к отъезду. Как раз этого люди от него ожидали, потому что в пророчестве говорилось, что Красный Бог, став спасителем своего народа, придя из-за моря, покинет его, уйдя в море. И потому, следуя его указаниям, ему построили нечто вроде лодки, на которой он надеялся добраться до Сингапура. Кроме того, он скопил немалое состояние — главным образом то были рубины, — потому что у него, у бога, было много возможностей разбогатеть честным путем. Он сказал, что перед его алтарем каждое утро открывалось что-то вроде овощной и мясной лавки, и он попросил одного из священников, у которого были некоторые представления о том, как вести дела, продавать ему, богу, кое-какие товары со скидкой.

Беспокоило мистера Джонстона только одно. Он был добрым христианином, церковным старостой в Коукадденсе[80] и нередко задавался вопросом, не совершает ли он смертный грех, принимая поклонение этих язычников-островитян. Я часто спорил с ним, но, похоже, так и не смог убедить его до конца.

— Видите ли, — говаривал он мне, — если я что и нарушил, так это дух, а не букву заповеди. Я не сотворил себе кумира, потому что вы не можете назвать меня кумиром.

Возражая ему, я напомнил о том, как вел себя Нееман[81], которому было позволено поклоняться в доме Риммона, но Джонстон не принял моего довода.

— Нет-нет! — воскликнул он. — К моему случаю это не имеет никакого отношения! Вопрос не о моем поклонении в доме Риммона, а в том, что я и есть тот старый Риммон[82].

— Очень странная история, мистер Томсон, — сказал я. — И это все правда?

— Правдивей быть не может! Но вы не дослушали историю до конца. Мы покинули с ним это место, мало-помалу добрались до Сингапура, а с течением времени — до родимой земли. Джонстон стал богатым человеком, да и я не остался без своей доли, так что потеря «Арчибальда Маккелви» обернулась для меня самой большой удачей в жизни. Я купил долю в компании «Брокс Лайн», а Джонстон вбил себе в голову, что должен стать джентльменом, на меньшее он был не согласен. Он купил обширное поместье в Аннандейле[83], откуда были родом все Джонстоны, и так или иначе вложил в него огромные средства: земля пожирает деньги быстрее, чем море.

— А как его совесть? — спросил я.

— Совесть? Несколько успокоилась, — сказал мистер Томсон. — Он проявляет большой интерес к миссионерским организациям, которые работают за границей, и жертвует на их содержание большие деньги. Мне сообщили, что он дал средства на строительство нескольких новых церквей. А вот еще: его только что приняли в свои ряды либералы, и они выставят его кандидатуру на будущих выборах. Не далее как вчера я получил от него письмо. То, что с ним происходит, он называет своей политической карьерой. В письме он просит никогда ни единым словечком не напоминать о его прошлом. «Если осторожность была необходима и раньше, — пишет он, — то теперь она куда более необходима, потому что какое доверие может испытывать партия прогресса к человеку, если ей станет известно, что некогда он был богом?»