…жгучий ветер несется с высот пустынных… не для веяния и не для очищения; и придет ко Мне оттуда ветер сильнее сего…

Найтингейла было трудно заставить раскрыться. Его дела с Бедуином стали легендой, но он скорее заговорил бы о них, чем заявил бы, что выиграл войну. Он был худощавым темноволосым мужчиной лет тридцати пяти, очень близорукий и носивший столь мощные двойные очки, что определить цвет его глаз было невозможно. Этот недостаток понуждал его ходить чуть сгорбившись и пристально вглядываться во все, что было перед ним и вокруг него, так что внешне он был в высшей степени странен, особенно если представить его в бурнусе во главе армии племен, проживающих в пустыне. Его авторитет, мне кажется, частично объясняется его странностью и необычностью, потому что его последователи думали, что на него возложена рука самого Аллаха, а частично его живым воображением и безоглядной смелостью. После войны он вернулся в Кембридж, заявив, что, слава богу, эта глава его жизни закончилась.

Как я уже сказал, он никогда не упоминал о подвигах, прославивших его. Он знал свое дело и, вероятно, понимал: для того чтобы сохранить душевное равновесие, он должен был опустить занавес над теми четырьмя годами, что стоили ему такой нервотрепки, какую только способен выдержать человек. Мы уважали его решение и держались подальше от расспросов об Аравии.

Замечание Ханнея побудило его рассказать следующую историю.

Ханней, описывая свой дом на Фосс-уэй, заметил, что его всегда удивляло, как Римская Британия с ее развитой цивилизацией могла быть полностью уничтоженной и, кроме нескольких дорог, руин и географических названий, не оставила никаких следов в национальной истории. Пекуэдер, историк, возражая ему, многое поведал о том, насколько глубоко римская традиция вплелась в древнесаксонскую культуру.

— Рим только спит, — сказал он. — История никогда не умирает.

— Иногда она грезит во сне и разговаривает, — кивнув, сказал Найтингейл. — Однажды она напугала меня до потери сознания.

После долгих уговоров, он написал свой рассказ. По натуре он был не очень разговорчив, и то, что он написал, он прочитал нам.

* * *

В Шропшире есть место, которое я не намереваюсь посещать снова. Оно расположено между Ладлоу и холмами в неглубокой долине, густо поросшей лесом. Называется место Сент-Сант, это деревня, где стоял большой дом с примыкающим к нему парком, рядом ручей Ваун, протекающий примерно в пяти милях от небольшого городка Факсетера. В этих краях бытуют странные географические названия и происходят вещи куда более странные, чем эти названия.

В конце длинных каникул я ехал из Уэльса в Кембридж. Все это случилось перед войной, когда я только-только стал членом совета колледжа и приступил к академической работе. То был прекрасный вечер начала октября, сияла полная луна, и я собирался отправиться в Ладлоу, чтобы поужинать и остаться там на ночлег. Времени было где-то около половины девятого, на дороге было пусто, и я беспрепятственно и с удовольствием катил по ней, как вдруг что-то случилось с фарами. Неполадка была мелкая, и я остановился за деревней, чтобы исправить ее, как раз у ворот большого дома.

По противоположной стороне дороги подъехала телега извозчика, и двое мужчин, похожих на дворецкого и камердинера, стали вынимать из нее какие-то свертки и перетаскивать их на большие носилки. Луна светила вовсю, так что мне не понадобился слабый свет, исходивший от фонаря извозчика, дабы разглядеть, что они делают. Захотелось немного размять ноги, я чуть походил, а потом пошел к ним. Шагов моих они не услышали, а извозчик, казалось, спал на козлах.

Пакеты были обычной партией товаров из какого-то большого городского магазина. Но я заметил, что двое мужчин обращались с ними чрезвычайно бережно и что как только все пакеты были переложены на носилки, они отрезали магазинные этикетки и прикрепили собственные. Новые этикетки выглядели странно: большие, квадратные, с каким-то адресом, написанным на них черными-пречерными заглавными буквами. Особенного в этом ничего не было, но лица мужчин меня озадачили. Мужчины выполняли свою работу лихорадочно, желая сделать ее как можно быстрее, но при этом явно боялись допустить ошибку. Обыденная задача, похоже, представлялась им делом огромной важности. Подойдя ближе, я увидел, что лица их бледны и напряженны. Эти двое, дворецкий и камердинер, были уже в возрасте, и могу поклясться, работали не по доброй воле, а из-за чего-то вроде страха.

Я шаркнул ногами, чтобы дать знать им о своем присутствии, и, обращаясь к ним, заметил, что вечер прекрасен. Они дрожали так, словно в эти минуты грабили труп. Один из них что-то пробормотал в ответ, а другой поймал ускользавший сверток и с большой тревогой прорычал напарнику, чтобы тот был повнимательнее. Казалось, они имели дело со взрывчаткой.

Липшего времени у меня не было, и я двинул дальше. Тем же вечером в моем гостиничном номере в Ладлоу я с любопытством взглянул на карту, чтобы определить место, где я видел мужчин. Деревня называлась Сент-Сант, и оказалось, что ворота, у которых я остановился, принадлежали крупному поместью Ваункасл. То был мой первый визит в тамошние места.

В то время я занимался критическим изданием Феокрита[52], для которого собирал новую подборку рукописей. В Англии был вариант Кодекса Медичи, и никто со времен Гейсфорда на заглядывал в него[53]. После долгих хлопот я обнаружил его в библиотеке человека по фамилии Дюбелле. Я написал ему в его лондонский клуб и, к моему удивлению, получил ответ из поместья Ваункасл-Холл, что расположено в Факсетере. То было странное письмо, потому что чувствовалось по всему Дюбелле хотел послать меня к черту, но не мог свое желание согласовать со своей совестью. Мы обменялись несколькими письмами, и в конце концов он разрешил мне ознакомиться с его рукописью. Он не предложил мне остаться, но упомянул о том, что в Сент-Санте есть уютная маленькая гостиница.

Мой второй визит начался 27 декабря, после того как я съездил домой на рождественские праздники. Прошла неделя крепких морозов, потом чуть потеплело, но по-прежнему было ужасно холодно и свинцовое небо постоянно предвещало снегопад. Я ехал на автомобиле из Факсетера, и когда мы приблизились к долине, я, помнится, подумал, что местность эта на редкость грустная. Холмы были слишком низкими, чтобы производить впечатление, а леса делали их очертания расплывчатыми и неясными, но на вершинах были отчетливо видны серые бугорки, указывавшие на их вулканическое происхождение. Нечто подобное можно встретить на картинах итальянских художников-примитивистов, где исключены и свет, и цвет. Когда я мельком увидел ручей Ваун на обесцвеченных лугах, он выглядел как «тусклая вода» В балладах Шотландского Пограничья. В лесах также не было той благоприятной наготы, что свойственна английским рощам в зимнее время. Они оставались мрачными и хмурыми, словно скрывали какие-то тайны. И пока я добирался до Сент-Санта, у меня сложилось стойкое впечатление, что пейзаж вокруг не только печален, но и зловещ.

С гостиницей мне повезло. На единственной улице одноэтажных коттеджей она, весело сияя из-за красных занавесок бара, возвышалась как маяк. Внутри было так же хорошо, как снаружи. Я нашел спальню с ярким камином и поел в комнате, обшитой панелями, увешанной множеством нелепых старых картинок с долговязыми гончими и лошадьми с впалыми спинами. Добираясь до этого места, я впал в уныние, но уют и покой подняли мне настроение, и когда мне доставили весьма приличную бутылку портвейна, я пригласил хозяина выпить рюмку. То был человек в годах, бывший егерь; жена была намного моложе его и отвечала за управление гостиницей. Мне хотелось услышать что-нибудь о владельце моей рукописи, но хозяин мало что о нем знал. Он много лет прослужил прежнему сквайру, а нынешнему не служил никогда. Я много слышал о представителях рода Дюбелле, о господине пожилого хозяина, который посвятил псовой охоте сорок лет своей жизни, о майоре, его брате, павшем в битве при Абу-Клеа[54], о пасторе Джеке, что прожил здесь всю свою жизнь, и множестве других родственников по боковой линии. «Деблиз» — так здесь произносили фамилию «Дюбелле», — были мужественными щедрыми людьми, и в этих местах их очень любили. Но о нынешнем владельце поместья хозяин гостиницы ничего рассказать мне не мог. Сквайр, по его словам, был «великим ученым», и при этом я понял, что никаким видом спорта он не увлекался и не был общителен, как его предшественники. На дом он потратил кучу денег, но в гости туда мало кто ходил. Хозяин гостиницы никогда не бывал на землях нового владельца, хотя в прежние времена на лужайке устраивались охотничьи завтраки для всей округи и обильные обеды для арендаторов. Я лег спать с ясным представлением о человеке, с которым мне предстояло побеседовать завтра утром. Ученый человек и самовластный затворник, собиравший сокровища и украшавший свое жилище и, вероятно, живший в своей библиотеке. Я с нетерпением ждал встречи с ним: общаться с такими, как он, мне приходилось нечасто.

На следующее утро после завтрака я отправился в усадьбу. Вокруг все было так же серо и печально, и когда я вошел в ворота, воздух, как мне показалось, стал еще горше, а небеса темнее. Место было окружено деревьями — столь огромными, что даже в зимней своей наготе они создавали мрак вокруг усадьбы. Там была длинная аллея древних платанов, сквозь которую лишь изредка можно было увидеть замерзший парк. Я определился, где нахожусь, и понял, что, постепенно спускаясь, иду почти прямо на юг. Дом должен располагаться в лощине. Вскоре деревья поредели, я прошел через железные ворота, вышел на большую неухоженную лужайку, где там и сям произрастали лавры и рододендроны, и здесь передо мной открылся фасад дома.

Я ожидал чего-то прекрасного, ожидал старинного фасада в стиле Тюдоров или королевы Анны[55], я надеялся увидеть величественную георгианскую галерею, но был разочарован, потому что фасад был просто безобразным. Он был низким, неправильной формы и более походил на заднюю часть дома; я догадался, что когда-то здание было устроено с точностью до наоборот и главным входом служила старая кухонная дверь. Собственный вывод я подтвердил, заметив, что крыши возвышаются ярусами, как у некоторых нью-йоркских небоскребов, так что нынешняя задняя часть здания имела впечатляющую высоту.

Заинтересовала меня необычность этого места, а еще больше его ветхость. На что, черт побери, владелец мог потратить деньги? Все — газон, клумбы, дорожки — было заброшено. Там был новый каменный вход в помещение, но стены нужно было срочно зашпаклевать, деревянные оконные рамы давным-давно не красились, а стекла в нескольких окнах были разбиты.

Звонок не работал, пришлось стучать молоточком, и прошло, наверное, минут десять, прежде чем дверь открыли. Бледный дворецкий, один из тех двух мужчин, что я встретил в октябре прошлого года у телеги, моргая, стоял в проходе, что вел внутрь дома.

Когда я назвал свое имя, он повел меня, не задавая лишних вопросов, так что было совершенно очевидно, что меня уже ждали. Зал преподнес мне второй сюрприз. Помещение оказалось маленьким, убогим и обставлено, как прихожая фермерского дома. Впрочем, в комнате было тепло, и это единственное, что мне понравилось. В отличие от большинства загородных английских домов, система отопления здесь, похоже, была отличная.

Дворецкий провел меня в темную комнатушку с одним окном, выходившим на заросли кустарника, а затем пошел за хозяином. Главным моим чувством была благодарность за то, что меня не попросили остаться, потому что гостиница, в сравнении с этой гробницей, была просто раем. Я рассматривал гравюры, развешанные на стене, но услышал свое имя и повернулся, чтобы поприветствовать господина Дюбелле.

Он стал для меня третьим сюрпризом. Мне он представлялся занудой, старым ученым червем в очках на черном шнурке, а вместо этого я увидел человека, только-только вступившего в пору среднего возраста, грузного парня, одетого в самый грубый деревенский твид. Он был столь же неряшлив, сколь его владения, потому что не брился в то утро; его фланелевый воротничок сильно обтрепался, а ногти на руках по действенности превзошли бы любую скребницу. Описать его лицо было трудно. Оно было румяно, но цвет его был нездоров; от него исходило дружелюбие, но одновременно настороженность, и, прежде всего, оно было неспокойно. Он произвел на меня впечатление человека, у которого были нелады с нервами и который постоянно был настороже.

Он промолвил несколько вежливых слов и сунул мне пакет, кое-как обернутый коричневой бумагой.

— Это ваша рукопись, — весело сказал он.

Я был ошеломлен. Я ожидал, что он позволит поработать с рукописью в его библиотеке, и в последние несколько минут понял, что такая перспектива была малоприятна. Но передо мной стоял владелец рукописи, предлагавший забрать бесценную вещь и унести с собой.

Я пробормотал слова благодарности и добавил, что с его стороны это весьма великодушно — доверить незнакомому человеку такое сокровище.

— С этим сокровищем вы не должны уходить дальше гостиницы, — сказал он. — Посылать рукопись по почте очень не хотелось. Поработаете в гостинице, что в том дурного? Мы, ученые люди, должны доверять друг другу.

Закончив монолог, он издал странный кудахтающий смех.

— Ваше предложение устраивает меня вполне, — сказал я. — А мне казалось, вы будете настаивать на том, чтобы я работал здесь, в вашем доме.

— Нет, что вы! — сказал он серьезным тоном. — Я не должен думать о подобных вещах… Совсем не должен… Оскорбление нашего масонского братства… Вот как я должен расценивать это.

Мы поговорили еще несколько минут. Я узнал, что все, что у него есть, он унаследовал от кого-то из родственников по праву старшего и прожил в Ваункасле чуть более десяти лет. До этого он работал в Лондоне адвокатом. Он задал мне пару вопросов о Кембридже, пожалел, что не попал в свое время в университет и плохое образование очень сильно мешало ему в работе. Он предположил, что я знаток греческого и латыни. Ах, какие чудесные люди были древние римляне… Говорил он совершенно свободно, но его странные беспокойные глаза все время бегали туда-сюда, и у меня сложилось впечатление, что он хотел сказать что-то совсем иное, отличное от этих банальностей, что он хотел затронуть какую-то другую тему, но его сдерживали застенчивость и страх. Все это время он смотрел на меня странным оценивающим взглядом.

Я ушел. Меня не пригласили остаться на обед, и я не сожалел, потому что атмосфера этого места мне не нравилась. Я пошел коротким путем через неровную лужайку и, взойдя на вершину холма, оглянулся. Дом в самом деле представлял собой огромную груду камней, и я понял, что был прав и что главное здание осталось позади. Было ли оно, подумал я, подобно Альгамбре, которая за фасадом скрывала сокровищницу?[56] Также я увидел, что лощина, заросшая лесом, оказалась более широкой, чем я предполагал. Дом в его нынешнем виде был обращен строго на север, а за южным фасадом простиралось открытое пространство, где, как я полагал, могло лежать озеро. Далеко впереди в декабрьском полумраке я видел склоны высоких темных холмов.

В тот вечер выпал густой снег, и почти два дня он шел не переставая. Я разжег камин в своей спальне и провел счастливое время, изучая старинную рукопись. С собой я взял только рабочие книги; и поскольку библиотечным помещением гостиница похвастаться не могла, я, когда мне хотелось расслабиться, спускался в пивную или болтал с хозяйкой в баре. Местные завсегдатаи, что собирались в пивной, были хорошими ребятами, но, как и весь народ, живущий в пограничье, неохотно заговаривали с незнакомцем, и я мало слышал от них об усадьбе. Прежний владелец выращивал каждый год по три тысячи фазанов, а нынешний не позволил бы ружью выстрелить на его земле, и к настоящему времени здесь осталось лишь несколько диких птиц. По той же причине леса кишели от вредителей. Это мне сказали, когда я проявил интерес к стрельбе. Но о господине Дюбелле говорить они не хотели, заявляя, что никогда его в глаза не видели. Полагаю, однако, что они сплетничали о нем на каждом углу, и то, что вслух и при всех они предпочитали помалкивать, отчасти объяснялась их боязнью.

Хозяйка, родом из другой местности, была более общительной. Прежних Дюбелле она не знала, поэтому ей не с кем было сравнивать нынешних, но она склонялась к тому, что у нынешнего владельца усадьбы с головой было не совсем в порядке. «Говорят, что…» — так обычно начинала она, но и она страдала некоторой заторможенностью, и то, что обещало быть сенсацией, переходило в обыденность. Одна вещь явно озадачивала соседей больше других: перепланировка дома.

— Говорят, — благоговейно промолвила она, — что он построил большую-пребольшую церковь.

Она никогда не была там — никто из прихожан не был, потому что сквайр Дюбелле не допускал туда незваных гостей, — но с холма Дайн-Хилл церковь можно было увидеть через пустую просеку в лесу.

— Он плохой христианин, — сказала она мне, — они с викарием ссорятся уже много дней. Говорят, что он поклоняется Всевышнему, типа того, не так, как надо.

Я узнал, что в доме не было служанок, одни мужчины, которых он привез из Лондона.

— Бедные, заблудшие души, они живут в жалких путах, — промолвила пышногрудая дама, пожала плечами и захихикала.

В последний день декабря я решил, что мне нужно размяться и совершить длинную прогулку. В то утро снег прекратился, и тусклое небо стало ясным и голубым. Было все еще очень холодно, но солнце уже светило вовсю, снег слежался и весело скрипел под ногами, и я задумал осмотреть местность. После обеда я надел толстые сапоги-гетры и направился в Лайн-Хилл. Для этого пришлось сделать значительный крюк, потому что место было расположено к югу от парка усадьбы Ваункасл. Оттуда я надеялся рассмотреть дом с другой стороны.

Я не был разочарован в своих ожиданиях. В густом лесу была прогалина, и внизу в двух милях от себя я вдруг увидел странное здание, напоминавшее классический храм. Из-за деревьев были видны только антаблемент[57] и вершины колонн; они выразительно выделялись на фоне снега. Зрелище в этом пустынном месте было столь необычным, что какое-то короткое время я лишь смотрел перед собой, как завороженный. Помню, я обернулся и, взглянув на заснеженную линию Уэльских гор, подумал, что именно так могли выглядеть зимние Апеннины две тысячи лет назад.

Во мне проснулось любопытство, и я решил рассмотреть это чудо поближе. Я сошел с тропы и двинулся по заснеженным полям и опушкам леса. После этого у меня начались неприятности. Я обнаружил, что нахожусь в лесу, очень похожем на первобытный, где за подлеском никто не следил, а дорожки не прореживали годами. Я шел, проваливаясь в глубокие ямы, меня жестоко терзали кусты шиповника и ежевики, но я пробивался изо всех сил, придерживаясь намеченного пути. Наконец деревья закончились. Передо мной расстилалось плоское пространство, которое, как я знал, и было озером; дальше за ним возвышался храм.

С того места, где я стоял, было трудно поверить, что позади него есть постройки, где живут люди. Что до самой церкви, то была прекрасная работа — я понял это с первого взгляда, — с прекрасными пропорциями, классическая, но не повторяющая точь-в-точь ни один из классических образцов. Можно было представить себе внутреннее убранство помещения, огромное и гулкое, затуманенное дымом жертвоприношений, и, только поразмыслив, я понял, что внутренний двор не может тянуться по обеим сторонам, и нет здесь никакого внутреннего убранства, и то, на что я смотрю, это только галерея.

Было это и впечатляюще, и нелепо. Что за безумные мысли посетили Дюбелле, когда он украсил свой дом, устроив перед фасадом грандиозный сад? Солнце садилось, и тень лесистых холмов скрывала интерьер, так что я даже не мог разглядеть заднюю стену галереи. Мне захотелось рассмотреть все это поближе, и я ступил ногой на замерзшее озеро.

Ощущения были странными. Я, казалось, не устал, снег лежал ровно и твердо, но все же у меня было ощущение предельного истощения. Едкий, острый воздух стал теплым и гнетущим. Мне пришлось, едва переставляя ноги, волочиться через озеро в ботинках, которые казалось, весили тонны. Место было совершенно безмолвным на суровом морозе, и от груды камней, маячившей впереди, не исходило никаких признаков жизни.

Наконец я перебрался на другую сторону и обнаружил, что нахожусь на промерзшей отмели из камыша и высохшего узколистного кипрея. Камыш и кипрей были выше моей головы, и, чтобы увидеть дом, мне пришлось смотреть вверх сквозь их заснеженные узоры. Дом был где-то примерно в восьмидесяти футах надо мной[58] и в сотне ярдов от меня[59], и, поскольку я стоял внизу, изящные столбы, казалось, взмывали вверх на огромную высоту. Но по-прежнему было темно, и единственное, что я мог рассмотреть, это потолок, который казался то ли резным, то ли разрисованным одноцветными фигурами с глубокими тенями.

Внезапно через просвет между холмами косо выглянуло умирающее солнце, и на мгновение вся галерея до самых дальних ниш окрасилась в золотой и алый цвета. Само по себе это было замечательно, но здесь скрывалось нечто большее. Воздух был неподвижен — настолько, что, когда через полчаса я закурил сигарету, пламя спички горело, неуклонно направляясь вверх, как свеча в комнате. И, пока я стоял среди камыша, ни один кристаллик инея не шевельнулся…

Но в галерее дул ветер.

Мне было видно, как ветер поднимал снежные перья с основания колонн и вспушивал их на карнизах. Пол уже был выметен начисто, но с открытых мест на него падали крошечные хлопья. Внутри здание было наполнено бешеным движением, хотя всего лишь в ярде от него царил застывший покой. Я не чувствовал действия ветра, но он был горячим, горячим, как дыхание печи.

У меня была только одна мысль — страх быть застигнутым ночью около этого места. Я повернулся и побежал. Я бежал через озеро, и каждый шаг давался мне с великим трудом. Я задыхался от нестерпимого гнета, я бежал в сторону деревни, подчиняясь слепому инстинкту. Я не останавливался, пока не прорвался через большой лес и не вышел на неровное пастбище, что раскинулось по-над шоссе. Потом я упал на землю и снова ощутил успокаивающую прохладу декабрьского воздуха.

Приключение оставило в душе неприятный осадок. Стыдно было оттого, что валяю дурака, и в то же время я был безнадежно озадачен, потому что, чем чаще я прокручивал в голове события сегодняшнего дня, тем больше терялся в поисках объяснения всего, что произошло. Острее всего было чувство того, что мне не нравится это место и что мне хочется уехать отсюда. Я уже нашел подход к решению своей научной задачи, и, запершись на два дня, я завершил ее, то есть сделал сопоставление настолько, насколько продвинулся в своем комментарии к тексту. Мне не хотелось возвращаться в усадьбу, и я написал Дюбелле вежливую записку, в которой выразил свою благодарность и сообщил, что возвращаю рукопись через сына хозяина гостиницы, так как постеснялся беспокоить Дюбелле еще одним визитом.

Ответ пришел немедленно. В нем говорилось, что мистер Дюбелле хотел бы доставить себе удовольствие отобедать со мной в гостинице до моего отъезда, что он, Дюбелле, хочет получить рукопись лично, из рук в руки.

То был последний вечер моего пребывания в Сент-Санте, поэтому я заказал лучший обед, какой только можно было заказать в этом месте, а также бутылку кларета, корзинку с которым я обнаружил в подвале. Дюбелле явился ровно в восемь часов, и, к моему удивлению, он приехал на машине. Он привел себя в порядок, облачился в смокинг и выглядел точь-в-точь, как те городские адвокаты, которых вы видите обедающими в «Джуниор Карлтон»[60].

Он был в прекрасном расположении духа, в его глазах не было настороженности. Похоже, что, поразмыслив обо мне, он пришел к какому-то заключению или решил, что я человек безобидный. Более того, он, казалось, горел желанием побеседовать со мной. После моего приключения я был готов к тому, чтобы обнаружить в нем страх — страх, какой я видел в лицах его слуг. Но никакого страха в нем не было; вместо него — лишь волнение, непреодолимое волнение.

В своем многословии он явно пренебрегал всеми правилами приличия. Его приход к обеду изрядно переполошил гостиничную прислугу, и вместо девушки нам прислуживала сама хозяйка. Она, казалось, хотела, чтобы мы поскорее закончили с едой, и настолько, насколько это укладывалось в рамки благопристойности, старалась как можно быстрее поставить на стол бисквиты и бутылку портвейна. Затем Дюбелле заговорил со мной доверительным тоном.

Как оказалось, он был энтузиастом — энтузиастом с одним-единственным увлечением. Всю жизнь он возился со всякими древностями, и когда унаследовал Ваункасл, у него появилось свободное время и деньги, чтобы радовать себя, занимаясь любимым делом. Место это, похоже, было известно еще в Римской Британии — Вауни Кастра, — а Факсетер было искаженным названием того же места.

— Кто был этот Ваунус? — спросил я.

Он усмехнулся и попросил чуть подождать.

В лесах, что росли высоко на холмах, был старинный храм. О нем всегда упоминалось в местной легенде и предполагалось, что место заселено привидениями. Что ж, он раскопал это место и нашел… Здесь он превратился в осмотрительного адвоката и разъяснил мне закон о сокровищах. Пока ценность найденных предметов не определена — причем речь идет не о золоте и не о драгоценностях, — нашедший имеет право оставить их у себя. Он так и сделал, не стал публиковать результаты своих раскопок в трудах какого-либо ученого сообщества, потому что не хотел, чтобы его беспокоили туристы. Я — другое дело, потому что я ученый.

Что же он нашел? То, что он болтал, с трудом укладывалось в голове, но все же я понял, что он нашел кое-какие фигурки и жертвенные принадлежности. И — здесь он понизил голос — самое главное, алтарь, алтарь Ваунуса, божества — покровителя долины.

Когда он произнес имя божества, лицо его приняло новое выражение. Я увидел в нем не тень страха, а тень какого-то тайного волнения. Такое же выражение я видел на лице уличного проповедника, члена Армии спасения.

Ваунус был бриттским богом холмов, которого римляне, похоже, весьма вольно отождествили с Аполлоном. Господин Дюбелле долго и путано рассказывал мне об этом боге, из чего я понял, что как ученый мой собеседник не отличался ни въедливостью, ни дотошностью. Некоторые из его выводы относительно местных географических названий были абсурдны. Например, Сент-Сант он считал производным от Санкта Санкторум, то есть «святая святых», и, цитируя строку из Авзония[61], он сделал две ошибки в произношении стихов. По-видимому, он надеялся на то, что я расскажу ему о Ваунусе что-то такое, чего он не знает, но я сказал, что занимаюсь Древней Грецией и поэтому глубоко невежествен во всем, что касается Римской Британии. Я упомянул несколько книг и выяснил, что он никогда не слышал о Хаверфилде[62].

В разговоре он использовал слово «гипокауст»[63], и оно, это слово, внезапно дало мне ключ к разгадке. Очень похоже, что свой храм, как и свой дом, он отапливал при помощи какой-то очень эффективной системы горячего воздуха. В науке я разбираюсь мало, но мне показалось, что контраст искусственного тепла внутри галереи и холода вне ее и создал воздушный поток. Как бы там ни было, объяснение меня удовлетворило, и мое дневное приключение перестало быть для меня сверхъестественным. Я с сочувствием выслушал речь моего собеседника и решил не говорить ему о том, что побывал в его храме.

О храме он сам рассказал мне самым откровенным образом.

— Я не мог оставить, алтарь на склоне холма, — сказал он. — Нужно было подготовить место для него, поэтому я превратил старый фасад дома в нечто вроде храма. Я получил наилучший совет, но архитекторы — люди невежественные, и я часто жалел, что мне не хватает знаний. И все же место меня устраивает.

— Надеюсь, Ваунуса оно тоже устраивает, — шутливо сказал я.

— Думаю, да, — ответил он вполне серьезно.

Затем его мысли словно куда-то ушли, и около минуты он смотрел сквозь меня со странной отрешенностью в глазах.

— Что же вы делаете с алтарем теперь, когда он у вас есть? — спросил я.

Он не ответил, но улыбнулся про себя.

— Не знаю, — сказал я, — помните ли вы у Сидония Аполлинария правило освящения языческих алтарей для целей христианства?[64] Вы начинаете с того, что приносите в жертву белого петуха или что-нибудь подходящее для этого и со всей откровенностью говорите Аполлону, что старое посвящение на данный момент отменено. Затем вы вспоминаете христианское заклинание…

Он чуть не подпрыгнул на стуле:

— Нет, не годится, совсем не годится! Нет, Господи! Ни на минуту не мог подумать!

Он вел себя так, словно я оскорбил его слух каким-то ужасным богохульством, и странно было, что он так и не пришел в себя. Попытался прийти, потому что у него были хорошие манеры, но его дружелюбие и хорошие манеры исчезли. Мы оба были напряжены, и в таком напряжении с полчаса поболтали о пустяках, а потом он встал, чтобы уйти. Я вернул ему рукопись, аккуратно упакованную, но он, казалось, не обратил на меня никакого внимания и, забрав рукопись, ушел в том же потрясенном состоянии, в какое был погружен.

После его ухода я сел перед камином и стал обдумывать положение. Идея насчет гипокауста устроила меня вполне, и в связи с тем, что со мной приключилось днем, я уже не испытывал беспокойства. И все же во всем этом был легкий привкус неприятности, и я почувствовал, что мне не нравится Дюбелле. Я воспринял его как чудака, который рехнулся в своем полоумном увлечении, словно старая дева со своими кошками, и без сожаления покинул это место.

* * *

Мой третий и последний визит в Сент-Сант состоялся в следующем июне и продолжался до середины лета 1914 года. Я почти закончил работу над своим Феокритом, но для уточнения некоторых деталей мне нужно было день-два посидеть над рукописью, что хранилась в Ваункасле. В июле я хотел отправиться в Италию и перед этим написал Дюбелле. Я спросил его, могу ли повидаться с ним еще раз. Поездка обещала быть утомительной, но с этим нужно было смириться, и мне показалось, что долина будет приятным местом в это жаркое лето.

Я сразу же получил ответ, где Дюбелле приглашал, почти умолял меня приехать и настаивал на том, чтобы на этот раз я остановился не в гостинице, а в усадьбе. Я не мог отказаться, хотя предпочел бы гостиницу. Он прислал телеграмму с расписанием моего поезда, а потом еще одну, где обещал встретить меня. На этот раз я оказался особенно желанным гостем.

Я приехал в Факсетер вечером, и там меня уже ожидала машина из факсетерского гаража. Водитель оказался разговорчивым молодым человеком, и поскольку автомобиль был с крытым верхом, я сел рядом с водителем, чтобы подышать свежим воздухом. Я был рад выбраться из душного Кембриджа, но не сказать, чтобы мне стало намного прохладнее, когда мы поднялись в долину Вауна. Леса блистали своим летним великолепием, но чуть потускнели от жары, река превратилась в ручеек, а причудливые вершины холмов были выжжены солнцем так, что на фоне зеленых деревьев казались почти желтыми. И у меня снова возникло ощущение фантастически неанглийского пейзажа.

— Сквайр Дюбелле будет очень рад вашему приезду, сэр, — сообщил мне шофер. — Он трижды обращался к хозяину гаража, спрашивал, все ли в порядке. У сквайра есть своя машина, отличный маленький «даймлер», но, кажется, пользуется он ею нечасто. Не видел его в ней по воскресеньям целый месяц.

Когда мы свернули к воротам усадьбы, молодой человек с любопытством огляделся.

— Никогда прежде здесь не был, хотя побывал в большинстве парков местных джентльменов на пятьдесят миль вокруг. А тут… Старина такая, что словами не опишешь, не правда ли, сэр?

Если среди зимы усадьба казалась закрытым святилищем, то в июньских сумерках она казалась, как никогда, закрытым и охраняемым местом. Пахло почти осенней гнилью, сухой гнилью, похожей на тлен. Казалось, мы спускаемся вниз сквозь ярусы постоянно густеющего леса. Когда мы наконец миновали железные ворота, я увидел, что лужайки еще больше запустели.

Дворецкий с бледным лицом впустил меня, а за его спиной меня ждал сам Дюбелле. Это уже был не тот человек, с которым я встречался в декабре. На нем был старый мешковатый костюм из фланели, а его нездоровое красное лицо осунулось, щеки впали. Под глазами у него были темные мешки, и глаза эти были уже не возбужденными, а мутными и страдальческими. Да, в них было больше, чем боль, — страх, и я задал себе вопрос, не становится ли его увлечение слишком тяжким для него.

Он поприветствовал меня, как брата, которого он потерял много лет назад и вот, наконец, обрел. Помня о том, что мы с ним были мало знакомы, я был несколько смущен его теплотой.

— Благослови вас Господь за то, что вы приехали, мой дорогой друг! — воскликнул он. — Вы, конечно, хотите умыться, а потом мы поужинаем. Если не хотите, можете не переодеваться, я этого никогда не делаю.

Затем он провел меня в спальню, довольно чистую, но маленькую и обшарпанную, как комната для прислуги. Тут я понял: для того чтобы построить нелепый храм, он выпотрошил собственный дом.

Мы обедали в просторной комнате, что была своего рода библиотекой. Она была заставлена старыми книгами, но непохоже было, что они там пребывали долгое время; комната скорее походила на чулан, в котором хранилось чудесное собрание. Несомненно, когда-то они жили своей особой жизнью в достойном помещении, построенном в георгианском стиле. Не было ничего другого, ничего из антиквариата, которого я ожидал.

— Вы приехали вовремя, — сказал Дюбелле. — Я подпрыгнул от радости, когда получил ваше письмо, потому что все это время я думал о том, как бы сбежать в Кембридж, для того чтобы уговорить вас приехать сюда. Надеюсь, вы не станете торопиться с отъездом.

— К сожалению, — сказал я, — у меня довольно мало времени: на следующей неделе я рассчитываю поехать за границу. Свою работу я должен закончить через два дня. Слов нет, как я благодарен вам за вашу доброту!

— Два дня, — сказал он, — помогут нам пережить середину лета. Этого должно быть вполне достаточно.

Я не мог понять, что он имеет в виду.

— С нетерпением жду возможности изучить вашу коллекцию, — сказал я.

Он открыл глаза.

— Я имею в виду ваши открытия, — пояснил я, — алтарь Ваунуса…

Когда я произнес эти слова, лицо его исказилось, выражая нечто, похожее на ужас. Он задохнулся, а затем пришел в себя.

— Да-да, — быстро проговорил он. — Увидите, все увидите, но только не сегодня. Завтра средь бела дня — самое время!

После этого вечер превратился в дурной сон. Пустая болтовня вконец утомила его, и он мог лишь с усилием отвечать на мои банальности. Я часто ловил на себе его взгляды, бросаемые украдкой, словно в эти минуты он оценивал меня и гадал, как далеко он может пойти за мной. Это изрядно действовало мне на нервы, и в довершение ко всему было ужасно душно. Окна комнаты выходили на небольшой мощеный дворик, окруженный лаврами. Душно было так, словно я пребывал не в сельской местности, а на Севен-Дайалз[65].

Когда подали кофе, я не выдержал.

— А нельзя ли покурить в храме? — спросил я. — Рядом озеро, и там должно быть прохладно.

Он был ошеломлен так, словно я предложил ему убить его собственную мать.

— Нет, Боже мой, нет!

Прошло полчаса, прежде чем он смог собраться с мыслями. Слуга зажег две керосиновые лампы, и мы продолжили сидеть все в той же душной комнате.

— В прошлый раз вы мне что-то сказали… — решился он наконец промолвить несколько слов после многих косых взглядов, брошенных на меня, — что-то о ритуале повторного освящения алтаря.

Я вспомнил свое замечание о Сидонии Аполлинарии.

— Не могли бы вы показать мне этот отрывок? Здесь хорошая библиотека, собранная еще моим прадедом. К сожалению, моя ученость недостаточна, чтобы пользоваться ею должным образом.

Я встал, порылся на полках и вскоре нашел экземпляр Сидония, издание Плантена 1609 года. Затем выбрал отрывок и грубо перевел его. Дюбелле жадно слушал меня и заставил повторить перевод дважды.

— Но он же несет чепуху, — запинаясь, промолвил Дюбелле. — А это все важно?

— Не думаю. Мне кажется, подойдет любой из известных ритуалов.

— Я рад, — просто сказал он. — Я боюсь крови.

— Боже мой, дружище! — вскричал я. — И вы серьезно воспринимаете ту чепуху, что я тут несу? Я только пошутил. Пусть старый Ваунус прилипнет к своему алтарю!

Он посмотрел на меня, как озадаченный и несколько обиженный пес.

— Сидоний был серьезным человеком… — сказал он.

— Он был, а я — нет, — грубо ответил я. — Мы живем в двадцатом веке, а не в третьем. Не пора ли нам лечь спать?

Он не стал возражать и нашел мне в зале свечу. Раздевшись, я задумался о том, в какой сумасшедший дом я попал. Я почувствовал сильнейшее отвращение к этому месту. Захотелось пойти отсюда прямо в гостиницу, однако я не мог, пользуясь старинными рукописями этого человека, оскорблять при этом его гостеприимство. Мне было совершенно ясно, что Дюбелле сошел с ума. Он отдал своему увлечению, своей страсти весь разум без остатка и теперь был в рабстве у этой страсти. Боже милостивый, он говорил о своем драгоценном Ваунусе, как верующий говорит о Боге! Я понял: человек он был малообразованный, и таким, каков он есть, он постепенно пришел к поклонению какому-то плоду своего воображения.

Думаю, я проспал два часа. Потом я проснулся весь в поту, потому что жарко было, как в печке. Окно мое было распахнуто настежь, я высунул голову, воздух был свежий. Тепло исходило из помещения. Комната находилась на первом этаже возле входа, и я смотрел на заросшие газоны. Ночь была очень темной и совершенно тихой, но я мог поклясться, что слышал шум ветра. Деревья были неподвижны, как мраморные колонны, но где-то рядом я ощутил сильный порыв ветра. Кроме того, хотя на небе не было луны, где-то рядом со мной постоянно мерцал свет; я мог видеть его отражение в конце дома. Это означало, что он исходил из храма. Какие вакханалии устраивал Дюбелле в такой час?

Когда я прокручивал эти мысли в голове, я чувствовал, что, если хочу хоть немного уснуть, нужно что-то предпринять. Уснуть? Об этом не могло быть и речи, потому что какой-то дурак включил паровое отопление и в комнате, повторяю, было жарко, как в печи. Я разгневался не на шутку. Колокольчика не нашлось, поэтому я зажег свечу и отправился искать слугу.

Я прощупал гипсовые стены внизу и обнаружил комнату, где мы обедали. Затем я исследовал проход, что тянулся под прямым углом, по которому пришел к большой дубовой двери. При свете свечи я увидел, что дверь была новая и что очевидного, явного способа открыть ее не было. Я догадался, что она вела в храм, и, хотя она плотно прилегала к проему и замочной скважины в ней вроде бы не было, я слышал сквозь нее звук, похожий на шум ветра… Затем я открыл дверь справа и очутился в большом стенном шкафу. От него исходил странный, экзотический, пряный запах, а на полу и на полках было великое множество аккуратно расставленных маленьких мешочков и сундучков. На каждом была этикетка, квадрат из плотной бумаги с черной-пречерной надписью. Я прочел: «Pro servido Vauni».

Я уже видел их раньше: моя память подвела бы меня, если бы это были не те самые этикетки, которые слуги Дюбелле прикрепляли к пакетам из телеги извозчика однажды вечером прошлой осенью. Из-за этого открытия мои подозрения переросли в неприятную уверенность. Дюбелле, очевидно, имел в виду, что на этих этикетках красовалась надпись «За службу Ваунусу». Однако в латыни он мало что смыслил, потому что слово «servitium» было использовано в неправильной форме, но что было взять с человека, который был явным сумасшедшим?

Однако сейчас мне нужно было найти способ хоть как-то заснуть, поэтому я продолжил поиски слуги. Я прошел по другому коридору и обнаружил вторую лестницу. Наверху я увидел открытую дверь и заглянул внутрь. Должно быть, то была дверь в комнату самого Дюбелле, потому что его фланелевая одежда неряшливо валялась на стуле; но самого Дюбелле там не было, и постель не была застлана.

Полагаю, раздражен я был больше, чем встревожен, хотя, должен признаться, немного испугался, потому что по-прежнему не мог найти слугу. Там была еще одна лестница, которая, по-видимому, вела на чердак, и, поднимаясь по ней, я поскользнулся и упал с громким стуком. Когда я поднял голову, я увидел дворецкого, который в ночной рубашке смотрел на меня сверху, и если чье-то ужасное лицо выражало страх, то это было его лицо. Когда он увидел, кто перед ним, он, казалось, немного пришел в себя.

— Послушайте, — сказал я, — ради бога, отключите этот адский горячий воздух! Глаз не могу сомкнуть… Какой идиот затеял все это?

Он тупо посмотрел на меня.

— Извините, сэр, — сказал он, с трудом подбирая слова, — но в этом доме нет отопительных приборов.

Больше сказать было нечего. Я вернулся в свою спальню, и мне показалось, что там стало прохладнее. Также, когда я выглянул из окна, таинственный ветер, казалось, утих, и зарево исчезло за горизонтом. Я лег в постель, заснул крепким сном и проснулся где-то в половине девятого, когда мне подали воду для бритья. Ванны не было, поэтому я мылся в жестяном тазу.

Это было туманное утро, обещавшее день палящей жары. Спустившись к завтраку, я застал Дюбелле в столовой. При дневном свете он выглядел совсем больным человеком, но, похоже, взял себя в руки, потому что вел себя гораздо менее нервно, чем прошлой ночью. В самом деле, он казался почти нормальным, и я мог бы пересмотреть свое мнение, если бы не выражение его глаз.

Я сказал ему, что собираюсь просидеть над рукописью весь день и на этом закончить дело.

— Ничего, — кивнул он, — у меня самого уйма дел, и я не буду вам мешать.

— Но сначала, — напомнил я, — вы обещали ознакомить меня со своими открытиями.

Он посмотрел в окно, где солнце освещало лавровые кустарники и часть мощеного двора.

— Свет хороший, — изрек он странное замечание. — Давайте отправимся туда сейчас. Для храма есть свое время и свои сезоны.

Он повел меня по проходу, который я обследовал прошлой ночью. Дверь открылась, но не ключом, а каким-то рычагом в стене. Внезапно я обнаружил, что смотрю на бирюзовые воды озера, залитого солнечным светом.

Впечатления, что произвел на меня этот храм, описать непросто. Он было невероятно легким и воздушным, сверкающим, как итальянская колоннада в середине лета. Пропорции были удивительно удачными, потому что колонны парили и плыли в небесном пространстве, а крыша, похожая на крону кедра, высилась изящно, как цветок на стебле. Был использован камень, какой-то местный известняк, который на полу был отполирован, как мрамор. Вокруг виднелись сверкающая вода, летний лес и далекие синие горы.

И все же едва я вошел, как понял, что это тюрьма. Не могу похвастаться богатым воображением и полагаю, что нервы у меня достаточно крепки, но отвращение мое было столь сильно, что я едва переставлял ноги, продвигаясь вперед. Я почувствовал себя отрезанным от мира, как если бы я попал в темницу или очутился на льдине. И все же я чувствовал, что, хотя мы находимся достаточно далеко от других людей, мы не одиноки.

На внутренней стене было три резных работы. Две были незавершенными фризами, барельефами, по-видимому, посвященными одной и той же теме. На них было изображено ритуальное шествие, жрецы несли ветки, обычное дело дендрофоров[66]. Их лица были получеловеческими, и не от недостатка мастерства, потому что художник был мастером. Поразительным было то, что ветви и волосы верховных жрецов развевались сильным ветром, и при этом выражение лица у каждого было таким, словно он терпит муки из самых последних сил, потрясенный до глубины души ужасом и болью.

Между фризами был огромный медальон с головой Горгоны[67]. То была не женская голова, какую можно встретить всегда, если речь идет об этом божестве, а мужская голова со змеиным волосами, торчавшими из подбородка и губ. Когда-то голова была окрашена, и в локонах остались кусочки зеленого пигмента. Это было страшно — страшнее быть не могло! — последнее слово жестокости, воплощенное в камне. Я поспешно отвел глаза и взглянул на алтарь.

Он стоял в западной части храма на фронтоне с тремя ступенями. Это была прекрасная работа, время почти не оставило на ней своего губительного следа. На лицевой стороне алтаря были выгравированы два слова: «Аполл.» и «Ваун». Алтарь был сделан из какого-то нездешнего мрамора, его полая вершина потемнела от жертвоприношений. Впрочем, не таких уж и древних, потому что я мог бы поклясться, что видел там отметину недавнего пламени.

Не думаю, что я пробыл там больше пяти минут. Я стремился выбраться оттуда, а Дюбелле захотел мне в этом помочь. Мы не произнесли ни слова, пока не вернулись в библиотеку.

— Бога ради, — сказал я, — бросьте вы это! Ведь вы играете с огнем, господин Дюбелле! Вы сами загоняете себя в сумасшедший дом. Отправьте эти проклятые вещи в музей и уезжайте отсюда. Прямо сейчас, сию же минуту! Немедленно идемте со мной в гостиницу и заприте этот дом!

Он взглянул на меня; его губы дрожали, как у ребенка, что вот-вот заплачет.

— Я пойду… Обещаю, что пойду… Но не сейчас… После всего, что случилось нынешней ночью… Завтра я сделаю все, что вы мне скажете… Вы не оставите меня одного?

— Я не оставлю вас, но какая вам от меня польза, если вы не прислушиваетесь к моим советам?

— Сидоний… — начал было он.

— Проклятый Сидоний! Жаль, что я никогда не упоминал о нем. Все это полная ерунда, но она убивает вас.

— Я не очень хорошо себя чувствую. Сегодня так жарко! Пожалуй, я прилягу.

Спорить с ним было бесполезно, потому что, как и все слабые существа, он был ужасно упрям. Я оправился заниматься своими делами; настроение было дурным, дурнее быть не может.

День был таким, каким обещал быть, обжигающе жарким. До полудня солнце скрывала медная мгла, дуновения ветра — ни малейшего. На завтрак Дюбелле не явился. Я весь ушел в работу и к шести вечера почти закончил то, что наметил. Это позволяло мне уехать на следующее утро, и я надеялся уговорить хозяина уехать со мной.

Завершение работы привело меня в хорошее настроение, и я решил прогуляться перед обедом. Вечер был очень душным, жаркая дымка еще не рассеялась. В лесу было тихо, как в могиле, птицы умолкли. Когда я вышел из дома на выжженные пастбища, овцы казались слишком вялыми, чтобы пастись. Во время прогулки я осмотрел окрестности вокруг дома и увидел, что до храма можно добраться, лишь совершив длинный переход, и что по-другому добраться будет очень трудно. С одной стороны была масса хозяйственных построек, а затем высокая стена, с другой — самая густая и высокая живая изгородь, какую я когда-либо видел, которая заканчивалась лесом и ограждающей его стеной, покрытой сверху острыми шипами. Я вернулся в свою комнату, принял холодную ванну в жестяном тазу и переоделся.

Дюбелле на обеде не было. Дворецкий сказал, что хозяин плохо себя чувствует и лег спать. Новость меня обрадовала, потому что постель была для него лучшим местом. После этого я одиноко провел вечер в библиотеке, порылся среди книг и нашел несколько редких изданий, что служили для того, чтобы скоротать время. Я заметил, что Сидоний отсутствует на своем месте.

Думаю, спать я лег где-то около десяти часов вечера — устал так, что словами не передать. Помню, все думал, не пойти ли в гости к Дюбелле, но решил, что лучше оставить его в покое. До сих пор не могу себе простить, что принял такое решение. Теперь я знаю, что должен был силой отвести его в гостиницу.

Сон был тяжелым. Внезапно я вздрогнул: я услышал человеческий крик, столь пронзительный, что, казалось, крик звенел в коридорах моего мозга. Затаив дыхание, я прислушался. Крик раздался снова, ужасный крик того, кто охвачен паникой или находится под пыткой.

Секунда — я вскочил с постели и задержался только для того, чтобы надеть тапочки. Вопль, должно быть, доносился из храма. Я бросился вниз, ожидая услышать шум и крики встревоженных домочадцев. Однако затем все стихло, и ужасный крик больше не повторился.

Как я и ожидал, дверь в коридор была закрыта. За дверью же, казалось, царило столпотворение, потому что там стоял вой, какой можно услышать во время бури, и было что-то еще, из-за чего слышался треск, какой раздается при пожаре. Я направился к входной двери, сбросил цепочку и очутился в тихой безлунной ночи. Да, ночь была тихой, если не считать жестокого ветра, что вовсю бушевал в доме, который я покинул.

После всего, что я увидел во время вечерней прогулки, я понял, что единственный для меня шанс добраться до храма — преодолеть живую изгородь. Я подумал, что, быть может, мне удастся пробраться между краем изгороди и стеной. Я пробрался — ценой большей части своей одежды и ценой собственной кожи. Дальше я увидел еще одну неровную лужайку, где было полным-полно колючих кустов, а затем крутой спуск к озеру. Я начал карабкаться по краю, заросшему осокой, и не посмел поднять глаз, пока не оказался на ступенях храма.

Там было ярче, чем днем. Огонь ревел. Сам воздух казался раскаленным, словно весь он превратился в пылающий эфир. И все же никакого пламени не было — только сияние, горячее сияние. В храм я войти не смог: струя нестерпимого жара, словно безжалостная рука, ударила меня по лицу, и я почувствовал, что волосы мои опалились…

Как вы знаете, я близорук, и, быть может, в чем-то ошибся, но очень похоже, видел я именно это. От алтаря огромный язык пламени устремлялся вверх и лизал крышу, и с его фронтона бежали потоки огня. Перед алтарем лежало тело — обнаженное тело Дюбелле, уже обгоревшее и черное. Больше в храме ничего не было, кроме головы Горгоны в стене, что была похожа на солнце, сиявшее в аду.

Наверное, я пытался войти. Все, что помню, как я отшатнулся назад, сильно опаленный. Я закрыл глаза и, глядя сквозь пальцы увидел, как пламя течет под стеной, где могли быть шкафчики или, возможно, был еще один выход. Затем громадная дубовая дверь вдруг сморщилась, как тряпка и в дом с ревом и грохотом влилась огненная река.

Я нырнул в озеро, чтобы облегчить боль, а потом побежал назад — быстро, как только мог, той дорогой, что сюда пришел. Дюбелле, бедняге, я ничем помочь не мог. Что случилось после этого, мне не совсем понятно, знаю только, что дом сгорел как стог сена. Я нашел одного из слуг на лужайке и, насколько помню, помог другому спуститься из его комнаты по одной из водосточных труб. К тому времени, когда приехали соседи, дом превратился в пепелище, а я был в чем мать родила. Меня отвели в гостиницу и уложили в постель, и я оставался там до следствия и дознания. Очевидцы были озадачены, но сочли это смертью в результате несчастного случая: в то лето сгорело много загородных домов. От Дюбелле ничего не было найдено; от дома не осталось камня на камне, кроме нескольких почерневших столбов; алтарь и скульптуры потрескались настолько, что ни один музей не захотел взять их себе. К настоящему времени там ничего не перестраивали, и, насколько я знаю, и алтарь, и скульптуры остаются там, где были. Но возвращаться на их поиски я не собиралось.

* * *

На этом Найтингейл закончил свою историю и окинул взглядом аудиторию.

— Не ждите от меня объяснений, — сказал он, — у меня их нет. Можете поверить, если хотите, что бог Ваунус обитал в храме, построенном для него Дюбелле, и когда Дюбелле, его почитателя, все больше и больше начал одолевать страх и он, испугавшись, попытался последовать совету Сидония и изменить имя бога, которому посвящен храм, Ваунус разгневался и убил его огненным ветром. Этот ветер, кажется, и был основным оружием Ваунуса. Сегодня мы знаем о нем больше, потому что в прошлом году в Уэльсе был найден и раскопан храм Ваунуса.

— Возможно, пожар вспыхнул из-за молнии, — предположил кто-то.

— Ночь была тихая, без грозы, — возразил Найтингейл.

— А разве деревня или село не могут быть расположены на вулканической почве? — спросил Пекуэдер. — А как насчет месторождений природного газа или чего-то в это роде?

— Возможно, вы в чем-то правы. Можете порадовать себя каким-то объяснением, если оно у вас найдется. Боюсь, я вам здесь не помощник. Все, что я знаю, это то, что я больше не собираюсь посещать эту долину!

— Что стало с вашим Феокритом?

— Сгорел, как и все остальное. Однако меня это мало беспокоило. Шесть недель спустя началась война, и у меня возникла куча других проблем, о которых следовало подумать.