Истуканы вещают бред, и гадатели видят пустые видения, сновидцы рассказывают лживые сны и утешают впустую. Потому то народ и скитается, словно овцы, и бедствует без пастуха.

В начале весны Паллисер-Йейтс заболел гриппом, причем настолько тяжело, что его на две недели отправили лечиться на Ривьеру. Там, изнывая от скуки, он написал и прислал нам эту историю. Он не назвал имени главного героя, потому что, по словам автора, тот еще проходил воинскую службу и его полезность, как надеялся автор, еще не исчерпана. Рукопись пришла вовремя, потому что как раз в ту пору кое-кто из нас безуспешно пытался выведать правду у Сэнди Арбетнота о неких его делах, о которых шли назойливые слухи.

I

Во вторую неделю января 1917 года на одной из дверей на улице Риджент-стрит[41] — среди модисток, шляпников и торговцев косметикой — появилась скромная медная табличка, где значилось имя доктора С. Лартиуса. Комнаты, указанные в табличке, располагались на третьем этаже; на них указывали приятная обстановка, стены, совсем недавно украшенные бледно-голубыми обоями, занавески из оранжевого вельвета и поддельные маркетри. Модистки, что часто ходили здесь по лестнице, могли часов в одиннадцать утра заметить фигуру доктора Лартиуса. Они не видели, как он уходил, потому что разлетались по своим домам в пригороде задолго до того, как вечером поворачивался ключ от дверей доктора.

Это был худощавый молодой человек среднего роста, державшийся прямее, чем люди, ведущие сидячий образ жизни. Лицо у него было очень бледное, копна волос и пушистая борода были черными, как смоль. Он носил большие очки в черепаховой оправе, и, когда он их снимал, открывались чуть выпуклые и очень яркие карие глаза, которые странно выглядели на фоне его бледности. Появись такая фигура на сцене, галерейные эксперты, знакомые со сценическими злодеями, без колебаний сочли бы его московским анархистом, собирающимся убить дворянина-угнетателя, Но его одежда была слишком хороша для такой роли. Он носил блестящий цилиндр и дорогую шубу, а его опрятная визитка, тонкое белье, скромный черный галстук и жемчужная булавка говорили о высоких денежных доходах, а не о закулисье революции.

Оказалось, что в руках у доктора Лартиуса процветающий бизнес. Внезапно Лондон заговорил о нем. Первыми были люди, которые постоянно охотятся за новыми ощущениями. Леди А. рассказала герцогине Б. о чудесном человеке, действительно обладающем силой, не заурядном и пошлом спирите, медиуме, а истинном Искателе и Мыслителе. Мистер Д., немолодой сплетник, разнес эту историю по всем градам и весям, и по мере того, как она переходила из уст в уста, эта история стала обрастать все новыми и новыми подробностями. Любопытствующие стали возводить доктора Лартиуса в ранг идола, и вскоре слава о нем дошла до слуха тех, кто был не столь любопытен, но лишь встревожен или с разбитым сердцем, и так как последних было великое множество и они были готовы отдать все ради утешения, движение вверх и вниз по лестнице доктора Лартиуса стало многолюдным.

Его манера обращения с клиентами была интересной. Единого метода лечения у него не было, свою манеру он менял в зависимости от мотивов того, кто обращался к нему за помощью. Людей, если они были всего лишь любознательными и не более того, он развлекал тем, что он называл «игрушками». «Я не профессор в области искусства, — говорил он им, смеясь, — я лишь скромный студент, нащупывающий подоплеки великих тайн». А людям более развитым он непременно давал пояснение. «Возьмем математику четвертого измерения, — говорил он. — Я могу предложить вам несколько простых загадок из области механики, которые невозможно объяснить иначе, как с помощью головоломной математики, да и то не всегда. Но эти загадки ничего не расскажут вам о четвертом измерении, за исключением того, что вокруг нас есть мир, необъяснимый по правилу трех измерений. То же и с моими „игрушками“ — с моим хрустальным шаром, с моим пузырьком чернил, с моими картами звездного неба и даже с тем обостренным настроем на абстракцию, в котором, как нам кажется, мы слышим шум крыльев и странные голоса. А они лишь говорят мне, что на земле и на небе есть нечто большее, чем то, что грезится человеку в его философии».

Но «игрушки» его были прекрасны! Праздные дамы, отправлявшиеся к нему за острыми ощущениями, не бывали разочарованы. В полутемной комнате среди странных розовых огней их сердца, казалось, трепетали на пороге богооткровения, и они уходили, взволнованные и утешенные, потому что доктор Лартиус был мастером тонкой лести. Гадания в обычном смысле не было, но этот молодой человек, казалось, обладал сверхъестественным знанием личных связей своих визитерш и пользовался этим знанием столь осторожно, что даже те, кто имел все основания держать их в глубокой тайне, уходили от него, ни о чем не беспокоясь. За такие развлечения он брал высокую плату, потому что того требовали его шуба и жемчужная булавка. «Вы хотите, чтобы вас развлекали? — говаривал он. — Тогда будет справедливо, если вы будете платить мне за это!»

Даже среди праздных клиентов попадались люди с капелькой серьезности. С ними он вел себя как мастер с посвященными, с ним они были собратья-паломники на Великом Пути. С ними он беседовал часами, очень красиво, мягким музыкальным голосом. Он предостерегал их против шарлатанов, против тех, кто стремился проституировать торжественный ритуал ради вульгарной наживы. Он развертывал перед ними историю великих мистиков и рассказывал о тайной науке, известной старым знатокам, что была забыта, утеряна на века и ныне восстанавливается — постепенно и по частям. Изо всех часов, проведенных с ним, эти были самыми волнующими, и слава доктора Лартиуса росла в гостиных избранных. «И при этом он такой джентльмен, моя дорогая, такой благовоспитанный, отзывчивый, абсолютно честный — словом, не от мира сего!»

Но с других он гонораров не брал. Женщины с печальными лицами, одетые в основном в черное, что сидели в его большом бархатном кресле и задавали не всегда связные вопросы, видели перед собой совершенно иного доктора Лартиуса. Перед ними был не прежний златоуст из тех, о ком говорят, что за словом в карман не полезет. Более того, иногда он выглядел почти сконфуженным. Он в высшей степени серьезно повторял, что он всего лишь ученик, пребывающий в постоянном поиске, а не учитель, не мастер и не повелитель того, что скрыто от человеческого глаза. В таких случаях «игрушек» не было, и если какая-нибудь мать по рассеянности искала знаний таким образом, ее встречал отказ. Когда единственный сын леди X. собрался перейти из кавалерии в гвардейскую пехоту и его мать пожелала узнать, как этот шаг может повлиять на его шанс остаться в живых, в ответ она не услышала ничего, кроме того, что было совершенно очевидно: нынешняя война — пехотная, и в ее условиях у ее сына будет больше возможностей увидеть театр военных действий собственными глазами. Время от времени — правда, очень редко — он высказывался. Однажды, обращаясь к миссис К., чей сын был в плену, он подробно рассказал об условиях жизни в немецком лагере для военнопленных, и воображению женщины, не получившей от сына ни одного письма, стало чем питаться. Обычно его посетители были слишком смущены, чтобы быть наблюдательными, но один или двое все же отметили его необычайную осведомленность обо всем, что касалось британской армии. Он никогда не ошибался, когда речь заходила о воинских подразделениях, и казалось, что о том или ином батальоне он знал все — еще до того, как назывался номер батальона. И когда матери выкладывали ему какие-то подробности — из болтовни солдат, находившихся в отпуске, из писем, где по недомыслию и неосторожности люди писали о том, о чем писать не следовало: по Лондону распространялась масса информации, — доктор время от времени делал записи у себя в блокноте.

И хотя он редко сообщал что-то определенно и откровенно, эти посетители, как правило, уходили от него утешенными и успокоенными. Возможно, причиной тому была его мягкая манера. Возможно, как говорила бедная леди М., дело было в том, что он казался столь уверенным в духовной жизни, что люди считали свои тревоги лишь крошечными водоворотами на берегу великого моря мира и покоя. Как бы там ни было, страдающие хорошо отзывались о докторе Лартиусе даже больше, чем праздно любопытствующие.

Иногда его посещали клиенты мужского пола, отцы сражавшихся сыновей, которые говорили, что пришли от имени своих жен. То были генералы в отставке, что предпочитали спиритические сеансы гольфу, молодые люди, чьи нервы были расшатаны и нуждались в утешении, какое в иные века и в иных странах можно было обрести в исповедальне. С этими последними доктор Лартиус становился новым человеком. Он снимал очки и смотрел им прямо в лицо своими выпуклыми блестящими глазами и обращался к ним звонким приятным голосом. Как знать, быть может, дело было не столько в том, что он говорил, сколько в том, как он говорил, но он, казалось, обладал необычайной властью над молодыми людьми, что лишь немного расслабились, отказавшись на краткое время от своих привычек. «Странное дело, — сказал один из них, — но рядом с вами все время кажется, что вы и сами были солдатом». Доктор Лартиус улыбнулся и снова надел очки: «Я солдат, но на другой войне. Я сражаюсь мечом духа против скрытого оружия тьмы!»

К концу марта медная табличка внезапно исчезла. Гнездовья избранных пришли в большое волнение, когда разнеслись вести о неприятностях, связанных с вмешательством полиции. И все из-за пресловутых «игрушек» и, конечно, взимания гонорара. До суда дело не дошло, но доктору Лартиусу было предложено убраться подобру-поздорову, и он подчинился. Многие леди написали возмущенные письма в адрес министра внутренних дел, в которых описывались зловещие случаи из ранней истории христианской церкви.

Но апрель принес утешение. Прошел слух, что ищущие и взыскующие не потеряют своего проводника. Мистер Великое Сердце по-прежнему будет доступен для паломников. Табличка с именем доктора С. Лартиуса снова появилась, но на этот раз на тихой улочке в районе Мейфэйр[42]. Однако в будущем вопросы, связанные с гонорарами, уже не возникнут. Было решено, что несколько верующих женщин предоставят средства для пропитания пророка. В мае слава его достигла самых великих вершин. Как-то вечером леди Сэмплар, самая ярая из его почитательниц, рассказала о нем некоему генералу, имевшему власть в стране. Генерал был популярен среди женщин своего круга, но был он отъявленным насмешником. Возможно, в этом и состоял секрет его популярности, потому что каждый надеялся обратить его в свою веру.

— Я хочу, чтобы вы сами его увидели, — сказала леди. — Один-единственный раз. Я верю в него столь твердо, что готова поставить на кон все ради одной вашей встречи с ним. Обещайте, что позволите мне взять вас с собой. Я лишь хочу, чтобы вы повидались с ним и поговорили десять минут. Я хочу, чтобы вы поняли, что он уникальная личность, потому что, если вы хоть раз почувствуете его, вы впредь не станете насмешничать.

Генерал засмеялся, пожал плечами, но позволил себя уговорить. Там случилось, что однажды днем в начале июня он сопровождал леди Сэмплар на квартиру доктора в районе Мейфэйр.

— Вы должны войти один, — сказала она в передней. — Я рассказала ему о вас, и он ждет. А я подожду вас здесь.

Полчаса генерал пробыл с доктором Лартиусом один на один. Когда генерал вернулся к даме, лицо его было красным и пылало от гнева.

— Это самый опасный тип во всем Лондоне! — заявил он. — Послушайте, Молли, этот человек обвел вокруг пальца вас и ваших друзей. Он — немецкий шпион. Я поймал его, потому что заставил его говорить по-немецки. Вы говорите, он швейцарец, но, клянусь, ни один швейцарец не говорит по-немецки так, как он. Этот человек — баварец!

Чуть позже дама угостила его чаем. Она была подавлена и несколько напугана.

— Вы и ваши друзья слишком простодушны для такого рода проверок, — сказал генерал. — Уже несколько месяцев он качает из вас информацию, а вы даже не догадываетесь. Вы говорите, он дает великое утешение скорбящим. Смею сказать, оно так и есть, но бедняги выдают ему все, что у них в головах. У этого человека есть уникальная возможность узнать все, что происходит внутри британской армии. А как он использует свои знания? Вот что я хочу знать.

— Что вы собираетесь делать? — с дрожью спросила она.

— Постараюсь уложить его на обе лопатки! — мрачно ответил генерал и направился к выходу. — Либо его интернируют, либо поставят к стенке, если мы добудем улики. Говорю вам, он бош[43], немец чистой воды, что бы вы ни толковали о его чистоте и простоте!

Генерал сдержал слово, но ошибся в одном. Швейцарского гражданства оказалось вполне достаточно, чтоб спасти пророку жизнь. Ничего не оставалось, как депортировать его в качестве нежелательного лица, и в одно прекрасное утро доктору С. Лартиусу было предписано покинуть страну. Доктор не стал жаловаться и с достоинством попрощался со своими друзьями. Но те, кто остался ему предан, не стали молчать, и дружба между леди Сэмплар и генералом умерла насильственной смертью. Дело попало в газеты. Доктор Лартиус фигурировал на многих портретах, на которых его невозможно было узнать, а епископ прочел проповедь в церкви Сити о поклонении ложным богам.

II

Когда доктор Лартиус, плотно опекаемый французской полицией, совершал медленное и малоприятное путешествие к швейцарской границе, его порадовали несколько доказательств того, что слава его ушла за границу и что его не забыли. В Париже в обшарпанной гостиничной спальне он обнаружил цветы, подарок неизвестного почитателя и коротенькую ободряющую записку на не совсем правильном французском языке. В Дижоне он получил от незнакомой дамы еще одну записку, где сообщалось о том, что друзья ждут его в Берне. Когда он пересек границу в Порнтальере, цветов и писем стало больше. Молодой человек не обращал особого внимания на подобные подношения. Путешествие он провел в спокойном чтении и размышлении, и когда он прибыл в Берн, не похоже было, чтобы он ждал, что кто-то выйдет поприветствовать его. Собрав багаж, он скромно и незаметно уехал в гостиницу.

Не прошло и часа, как ему принесли визитную карточку, на которой значилось имя Эрнста Ульрици, доктора философии Боннского университета.

— Доктор Лартиус, — сказал посетитель, мужчина средних лет с остроконечной седой бородой и коротко подстриженными волосами, — для меня большая честь познакомиться с вами. Мы наслышаны о вашей прекрасной работе и ваших открытиях, формирующих мир.

В ответ молодой человек торжественно поклонился.

— Я всего лишь ученик, пребывающий в поиске, — сказал он. — Я не претендую на звание мастера — пока! Я лишь чуть продвинулся на пути к просветлению.

— Мы также слышали о том, — сказал собеседник, — сколь бесстыдно британское правительство преследовало учение и познание в вашем лице.

В ответ доктор Лартиус улыбнулся и пожал плечами.

— Я не жалуюсь. Вполне естественно, что мои занятия кажутся глупостью детям мира сего.

Продолжив разговор, доктор Ульрици свел его к Британии, но чувство горечи в молодом человеке он не вызвал.

— Идет война, — сказал он наконец. — Вы — представитель немецкой расы. Ваши симпатии на нашей стороне?

— У меня нет национальности, — ответил молодой человек. — Все люди — мои братья. Но я хочу, чтобы это кровопролитие закончилось.

— А как оно закончится? — спросил профессор.

— Я не пророк, — ответил доктор Лартиус. — И все же могу сказать, что Германия победит, но как — этого я сказать не могу.

Беседа продолжалась долго, и говорили они о многом. Немец хитро свел беседу к мелочам и показал широкое знакомство с наукой, которой занимался молодой человек. Он постарался внушить доктору Лартиусу, что большая часть его работы была проделана солдатами и их родней, что в процессе этой работы он, доктор Лартиус, услышал много такого, о чем не сообщалось в газетах. Но когда гость весьма деликатно намекнул на то, что был бы рад купить знание этого «многого», бледное лицо молодого человека вспыхнуло, а голос стал резче.

— Я не шпион, — сказал он. — Я не продам свое искусство за мзду. Мне все равно, на чьей стороне будет победа, мне важно лишь то, чтобы душа моя осталась чистой.

Тогда доктор Ульрици попробовал зайти с другой стороны. Он заговорил о тайнах ремесла и стал завлекать молодого человека рассуждениями о надеждах и идеалах. Он сказал, что не может быть общения с мертвыми до тех пор, пока не достигнуто общение с духами живых.

— Пусть наступит время, — сказал доктор Лартиус, — когда меж душами, разделенными огромными пространствами, установится нерушимая дружба, и тогда ключ будет найден. Смерть — неуместная случайность. Дух ею не затронут. Установите союз меж духами, пребывающими в оболочке плоти, и союз продлится даже тогда, когда эта оболочка будет сброшена.

— А вы продвинулись в этом деле? — скептически спросил Ульрици.

— Да, я продвинулся на несколько стадий, — ответил молодой человек и с жаром привел доказательства.

Он сказал, что установил мистическую связь с некоторыми клиентами. Он может читать их мысли даже теперь, когда они пребывают за тридевять земель от него, может разделять с ними их душевные переживания и впитывать знания, что они приобрели.

— Военные? — спросил немец.

— Да, некоторые военные. Другие — родственники военных.

Но Ульрици оставался холоден.

— Это великое чудо, — сказал он, — и в него трудно поверить.

Доктор Лартиус вспыхнул от возмущения.

— Я приведу вам доказательства! — воскликнул он со страстью, непривычной для него. — На досуге вы сможете их проверить. Я знаю то, что еще не произошло, хотя никто ни о чем мне не говорил. Почему знаю? Потому, что они стали известны разуму, настроенному на мой разум!

На какой-то момент он, казалось, заколебался. Затем заговорил — о небольшом изменении в методе артиллерийских обстрелов, о перестройке в организации британских ВВС, об изменении в некоторых британских военных округах.

— Возможно, это вещи совсем тривиальные, — сказал он, — не знаю. Технических знаний и навыков у меня нет. Но то, о чем я говорю, должно произойти в будущем. Одним словом, эти вещи я предлагаю в качестве доказательств моих знаний.

— Вот как? — сказал профессор. — То, о чем вы толкуете, действительно мелочи, но для проверки сойдут и они…

Затем добрым и ласковым тоном профессор заговорил о будущем доктора Лартиуса.

— Думаю, я поеду в Мюнхен, — сказал молодой человек. — Когда-то я учился в тамошнем университете и люблю этот светлый город. Там отзывчивые люди и там уважают знания.

Доктор Ульрици поднялся, чтобы попрощаться.

— Возможно, я смогу поспособствовать вашим планам, — сказал он.

Поздним вечером того же дня в большой гостиной другого отеля, обставленной несколько в стиле официального учреждения, Ульрици серьезно беседовал с другим человеком, грузным бородатым мужчиной, у которого был вид преуспевающего коммивояжера из тех, к кому обращаются с подчеркнутым уважением.

— Этот Лартиус меня озадачивает, — сказал Ульрици. — Он явный фанатик и при этом обладает какой-то странной силой, которая ставит его выше других людей. Боюсь, он не будет нам столь полезен, сколь мы надеялись. Знай мы о нем раньше, мы могли бы сделать все, чтобы он остался в Англии.

— Вернуться он не может, я полагаю?

— Да, это невозможно. Но шанс все-таки есть. Есть у него какая-то дикая идея о том, что он установил связь с разными людьми и поэтому автоматически получает новые знания, что получают они. Некоторые из них солдаты. Он передал мне кое-какие сведения, совсем незначительные, но по ним можно будет судить о власти, какой он обладает. Я не верю в чепуху, что несут всякие медиумы, то бишь спиритуалисты, но я прожил на свете достаточно долго, чтобы отвергать вещи лишь потому, что они новые и странные. Давайте поработаем с ним. Если в том, что он говорит, есть хоть что-то, этого чего-то нам хватит за глаза. Тем временем я постараюсь свести с ним тесное знакомство.

— Что он собирается делать?

— Хочет поехать в Мюнхен. Я за то, чтобы разрешить ему это. Наши добрые баварцы несколько легкомысленные и всегда ищут чего-нибудь новенького. Сейчас им не хватает утешения, и этот человек даст им его. Он в высшей степени твердо уверен в нашей немецкой победе.

Собеседник профессора зевнул и отшвырнул окурок сигары.

— Кажется, у фокусника есть проблески здравого смысла, — сказал он.

III

Так случилось, что в августе 1917 года доктор Лартиус поселился в комфортабельных комнатах на Гармиш-штрассе в баварской столице, и новая табличка из бронзы и оксидированного серебра, выполненная в лучшем стиле модерн, объявила его имя жителям Мюнхена.

Удача по-прежнему сопутствовала молодому человеку, потому что, как и в Лондоне, славу он, казалось, обрел сразу же. Люди заговорили о нем всего лишь через неделю после его приезда, а через месяц в его апартаментах было полным-полно народу. Очень может быть, что его друг Ульрици замолвил словечко в нужном месте. То было великое время накануне Капоретто[44], и доктор Лартиус, беседуя с клиентами, говорил им самые обнадеживающие вещи. Близилась победа, приближались дни славы, но, когда его спрашивали о дате, когда наступит мир, никакой даты доктор назвать не мог. Он лишь говорил, что мир придет, но пока не пришел, и война продолжается, потому что для всего мира наступила вторая военная зима.

Работал он теми же методами, какими воздействовал на леди Сэмплар и ее друзей. Праздным, но любопытным он показывал свои «игрушки»; людям эмоциональным он возвышенно вещал о жизни духа и запертых дверях скрытого знания, что ныне были почти полуотворены. Богатые дамы, которым наскучила серость оперного сезона и недостаток мужчин, обрели в нем новый интерес к жизни. Тем, кто пребывал в печали, он давал то же утешение, что и своему лондонскому кругу, не более того. Личность его, казалось, излучала надежду и сочувствие, и скорбящие, запомнив его приятный голос и глаза, уходили от него, преисполненные утешения, причины которого они так и не могли понять и объяснить.

То была обычная процедура для обычных клиентов. Но были и другие — они называли себя «сокурсниками», — коим он выдавал нечто более сложное. Он проповедовал свое учение о таинственной общности мысли и знания меж душами, далекими друг от друга, и время от времени приводил доказательства, подобные тем, что он некогда приводил Ульрици. Казалось, эти доказательства выдержали испытание, потому что репутация его выросла невероятно. Он выкладывал кое-какие мелкие подробности, касавшиеся предстоящих изменений в армиях союзников, и дальнейшие события всегда подтверждали его правоту. Изменения большого значения не имели, но если он был способен раскрыть мелочи, то в один прекрасный день его метод мог дать ему возможность открыть великую тайну. Так что не один начальник штаба прошел через его комнату, чтобы посидеть с ним, беседуя в полутьме.

Примерно раз в месяц он возвращался в Берн, где на вокзале его неизменно встречал Ульрици. Ему дали особый паспорт, пользуясь которым он легко и без задержек пересекал границу, и у него не было проблем с начальниками железнодорожных станций. Во время этих визитов он часами сидел с Ульрици в комнате взаперти. Время от времени он по ночам ускользал из своей гостиницы, и когда Ульрици слышал об этом, он пожимал плечами и смеялся.

— Он молод, — говорил он с ухмылкой. — Даже пророк должен как-то развлекаться!

Но Ульрици ошибался: у доктора Лартиуса не было слабостей, в которых подозревал его профессор.

Зима проходила медленно, и с каждым днем на улицах Мюнхена все чаще можно было встретить людей с изможденными бледными лицами, одежда людей становилась все более ветхой, а каблуки на сапогах все более стертыми. Но искателям острых ощущений в комнате на Гармиш-штрассе всегда было удобно и спокойно. Кто-то терял веру в будущее, но этим кем-то никогда не был доктор Лартиус. Приближался мир, и его слушатели рассудили, что он забыл свою отстраненность от всякого патриотизма, присущую человеку, преданному одной науке, и становится хорошим немцем.

Затем в феврале нового года прошел слух о большом наступлении, что готовится на западе. Верховное командование пообещало быструю и окончательную победу, но при этом попросило проявить еще немного выносливости и стойкости. Доктор Лартиус, похоже, узнал об этом первым.

— Это — мир, — сказал он.

«Мир до начала зимы» — эту его фразу повторяли везде и всюду, и она стала популярным призывом. Таким образом, когда в конце марта пришли новости об отступлении французов и англичан к воротам Амьена, голодные люди, улыбаясь друг другу, говорили:

— Он прав, как всегда. Это — мир.

Немногие нынче тревожились за судьбу победы, кроме высших офицеров и очень богатых людей, но на то, что мир не за горами, были настроены все.

Апрель перешел в май, и еще до окончания месяца пришли славные вести. Людендорф вышел к Марне[45] и был в пределах досягаемости Парижа. В это же примерно время самые близкие ученики отметили перемену в докторе Лартиусе. Казалось, он ушел в себя и вступил в борьбу в неким великим откровением. Его язык стал менее доходчив, но более выразителен. Ульрици приехал из Берна, чтобы повидаться с ним, потому что доктор на несколько месяцев прекратил свои визиты в Швейцарию. Одни говорили, что его здоровье дало сбой, другие — что, говоря по правде, именно сейчас он заглядывает внутрь завесы. Это последнее было общим мнением, и слава молодого человека обрела характер суеверия.

— Нынче вы так мало рассказываете нам о наших врагах, — с недовольством сказал Ульрици.

— Mystica catena rupta est[46], — печально процитировал доктор Лартиус. — Мои друзья — ваши враги, и они страдают. Их сердца, их нервы разрываются. Из-за этого связь с ними тонка, и я не могу чувствовать их мысли. И оттого мне нынче так грустно, что скорбь моих друзей — против моей воли — омрачает меня.

Услышав признание, Ульрици грубо расхохотался:

— Значит, лучшее предзнаменование для нас — ваша меланхолия? Отсюда вывод: когда вы перережете себе глотку, мы будем знать, что мы победили!

Но собственное остроумие не принесло Ульрици особой радости. Молодому пророку грозила опасность превратиться в чудовище Франкенштейна, который вырвался из-под власти своего создателя. Почему? Потому что теперь его всенародная слава вызывала восхищение. Она, охватив Германию, ушла за границу и прогремела по всем воюющим фронтам; и с ней была связана фраза «Мир до начала зимы». Мир стал убеждением, навязчивой идеей. Однако Ульрици и его друзья предпочли бы всему слово «Победа».

В начале июля на Гармиш-штрассе из Берлина приехал знатный гость. То был первый офицер Генерального штаба, пользовавшийся высоким доверием верховного командования. Он устроился в затененной комнате и задал пророку насущный, безотлагательный вопрос.

— Я не дельфийский оракул, — сказал доктор Лартиус, — и я не пророчествую. Самое большее, что я могу вам сказать, это то, что сердца ваших врагов стали подобны воде и что резервов у них осталось немного. Я не профессиональный военный, и вы можете судить об этом лучше, чем я. Вы говорите, что готовы нанести сокрушительный удар. Если вы дадите время вашим врагам, они умножатся и сердца их могут восстановиться.

— То же думаю и я, — сказал знатный гость. — Вы много сделали для немецкого народа в прошлом. Есть ли у вас слова, чтобы ободрить его сейчас?

— Мир наступит до зимы. Это самое большее, что я могу сказать, но откуда я знаю это, сказать не могу.

— Но на каких условиях?

— Это зависит от ваших армий, — был ответ оракула.

Некоторое время офицер штаба пристально смотрела на собеседника. Затем он встал и включил электрический свет.

— Не окажете ли вы мне услугу, сняв очки, сэр? — спросил он резким командирским тоном.

Доктор Лартиус снял очки, и несколько секунда двое мужчин смотрели друг на друга.

— Благодарю вас, — сказал наконец штабной офицер. — На какой-то момент я подумал, что мы встречались раньше. Вы напомнили мне человека, которого я знал много лет назад. Я ошибся.

После этого все заметили, что печаль доктора Лартиуса усилилась. Печален был его голос, и уныние окутывало его, словно облако. Люди его ближнего круга делали вид, что замечают в этом благое предзнаменование.

— Он близко связан со своими английскими друзьями, — говорили они. — Себе он ничем помочь не может, меж тем как на нем сказывается их отчаяние. Бедный Лартиус! Он страдает за грехи наших врагов.

Но люди в массе своей испытывали только депрессию, и по мере того как приближался август и плохие новости все более распространялись по стране, упадочнические настроения людей стали еще сильнее.

В те недели с Гармиш-штрассе доносилось только одно: «Мир до начала зимы». Эти слова стали всеобщим лозунгом, который шептали везде, где люди высказывали свое мнение. Эти слова молниеносно распространились по военным лагерям и фронтам, они звучали в каждой мастерской, в каждом кабаке. Эти слова стали лозунгом, страстью, кличем, потому что их произнес Мудрый Доктор из Мюнхена. Мир до начала зимы, мир во что бы то ни стало, только мир!

В сентябре Ульрици вышел на связь с неким бюро в Берлине:

— Этот человек достаточно честен, но он сумасшедший. Свою задачу он выполнил. Пришло время закрыть ему рот.

В Берлине согласились, и однажды утром Ульрици выехал из Берна.

Но когда он появился на Гармиш-штрассе, он обнаружил, что яркая табличка отвинчена от двери, а милые, приятные комнаты опустели.

За день-два до этого доктор Лартиус вел себя странно. Он объявил, что болен и не может никого принять, но тут же удалился к себе и весьма усердно занялся своими бумагами. Затем однажды поздним вечером, поговорив по телефону с железнодорожниками, он покинул свои апартаменты, не взяв с собой ничего, кроме небольшого чемодана, и сел в ночной поезд, что шел до Инсбрука[47]. Его замечательный паспорт позволял ему бывать везде. Из Инсбрука он отправился к швейцарской границе, а когда пересек границу темным сентябрьским вечером в пустой карете, он привел себя в порядок и при этом сбрил шелковистую черную бороду. Он тихо насвистывал и, казалось, пришел в себя. В Берне он не стал искать гостиницу, где обычно останавливался, а отправился в малолюдное место на глухой улочке, где, похоже, его хорошо знали. Там в течение дня он встретился с самыми разными людьми, и разговор шел совсем не на немецком языке.

В ту ночь он снова сел в поезд, но на этот раз доктор Лартиус направился на запад, в Лозанну и к французской границе.

IV

В первые дни ноября, когда союзники подходили к Мобежу и Седану, а полномочные представители германской стороны, прячась от снарядов и перебегая с места на место, пытались добраться до Фоша и договориться с ним[48], двое британских офицеров сидели в маленькой комнате в Версале. Одним из них был генерал, с которым мы с вами уже встречались, бывший друг леди Сэмплар. Другой, худощавый молодой человек, судя по знакам отличия и нашивкам, подполковник и штабной работник. У него было бледное, чисто выбритое лицо, черные, очень коротко подстриженные волосы и карие глаза, блестящие и выпуклые, глядевшие на мир с большим любопытством. Судя по всему, на службе он был не новичок, потому что грудь его украшали два ряда орденских лент.

— «Разоружить, Эрос», — процитировал генерал, просматривая последний лист, вытащенный из кучи телеграмм. — «Задача долгого дня выполнена»[49]. Да, Томми, мальчик мой, мрачное это было дело, и, полагаю, вам пришлось вскапывать самый трудный участок земли… Во многом благодаря вам немец, бош, допустил ошибку 15 июля и вытянул шею настолько, что дал Фошу возможность нанести ему удар.

Молодой человек усмехнулся:

— Не хотел бы снова пройти через это, сэр. Но когда я был там и делал свое дело, мне не казалось, что то, что происходит со мной, так уж плохо. Но сейчас, когда я оглядываюсь назад, мне кажется, что все было ужасно. Самым тяжким испытанием было одиночество.

— Должно быть, вам часто приходилось переживать дурные минуты.

— Не так уж часто. Помню только два случая, особенно ужасных. Один был тогда, когда я услышал, как вы ругаете меня в беседе с леди Сэмплар. Я тогда вдруг почувствовал себя безнадежно отрезанным от людей своего круга. Другой был в июле, когда фон Мудра приехал из Берлина, чтобы повидаться со мной[50]. Он чуть было не опознал меня, потому что, когда я работал в Константинополе, он был сотрудником посольства.

Генерал поднял яркую табличку, на которой буквами из оксидированного серебра было написано имя доктора Лартиуса:

— Хорошо, что вы увезли с собой этот сувенир. Полагаю, этот боевой трофей пригодится вам для украшения вашего родового дома. Кстати, что означает буква «С»?

— Когда меня об этом спросили, — ответил молодой человек, — я сказал «Сигизмунд». Но на самом деле я имел в виду того парня, которого звали Спурий: он, как вы помните, отстаивал мост вместе с Горацием.[51]