В этих политических расследованиях часто невозможно найти какое-либо соотношение между явной, очевидной силой любых нравственных мотивов, что мы можем установить, и их известным действием. Поэтому мы вынуждены отдать это действие на волю случая, или, рассуждая более благочестиво (возможно, более рационально), положиться на случайное вмешательство и неотразимую власть Великого Распорядителя.

Как-то вечером за ужином зашел разговор о прессе. По мнению Ламанчи, выступления некоторых популярных газет в последние годы убили прежнюю силу анонимного печатного слова. Блефуя, эти газеты брали на себя слишком много, и их блеф был раскрыт. Весь бизнес, в коем они играли роль дельфийского оракула, ушел от них. Сегодня у нас нет того, что мы привыкли иметь, газет, припадая к которым, простой человек послушно впитывает все свои взгляды. Таких остались одна-две, не более.

Сэнди Арбетнот, который не любил журналистику так же сильно, как и журналистов, согласился с Ламанчей. Однако у других мнения на этот счет очень и очень разошлись. Паллисер-Йейтс считал, что пресса имеет влияния более чем когда-либо, хотя, возможно, ее не очень любят; человек, по его словам, более не питает чувства верности к своей газете, какое он питает к своему клубу и своей особой марке сигар, но все же пресса оказывает на него сильное влияние. Он может читать ее только из-за новостей, но в отборе новостей газета обладает сверхъестественной силой.

Фрэнсис Мартендейл был среди нас единственным журналистом, и он слушал с полузакрытыми сонными глазами. Он был военным корреспондентом еще в те времена, когда шла война в Южной Африке, и с той поры своими глазами перевидал все серьезные конфликты, какие только произошли на земном шаре. Во Франции он дослужился до звания командира батальона территориальной обороны, и это, по-видимому, удовлетворило его военные интересы. Он был совладельцем нескольких провинциальных газет и каким-то образом был связан с крупным информационным агентством «Ладас». В драме жизни он являл собой сразу нескольких героев, которых он строго разделял между собой. Один был философом, потому что он перевел Анри Пуанкаре[172] и опубликовал небольшое проницательное исследование Бергсона[173]; другой был яхтсменом и регулярно участвовал в гонках двенадцатиметровых яхт в Каусе[174]. Но то были всего лишь его развлечения, а пять дней в неделю он проводил в офисе в районе Флит-стрит[175]. Он был энтузиастом в своих увлечениях и циником в своей профессии, смесь довольно нередкая в жизни; поэтому мы были удивлены, когда он не согласился с Ламанчей и Сэнди и согласился с Паллисером-Йейтсом.

— Нет сомнения, сила автора передовиц ослабла, — сказал он. — Если газете не нравится политика правительства, то устрашить правительство она не сможет. Но исказить общественное сознание самым ужасным образом, организовав постоянный поток пристрастных и необъективных новостей, это она может.

— То есть ее главное оружие — ложь? — спросил Сэнди.

— Не ложь, а обдуманно подобранная правда, полуправда, не привязанная к конкретной обстановке. Факты — всегда только факты. В наши дни пресса обязана придерживаться фактов. Но она может превращать факты в новости, а это уже совсем другой товар. Кроме того, пресса может толковать факты, не забывайте об этом. Она может сообщить, что Бурминстер заснул во время общественного ужина, а такое с ним было, но представить дело так, что все подумают, что он был пьян, хотя ничего подобного не было.

— Довольно грязная игра! — вставил кто-то.

— Иногда — да. Но время от времени это срабатывает в пользу праведников. Кто-нибудь из вас знает Ропера Уиллинка?

Последовало общее признание в невежестве.

— Жаль. Он вряд ли вписался бы в компанию тех, кто здесь собрался, но он великий человек, и сам составит хорошую компанию. Был один маленький фокус, который однажды проделал Уиллинк… или скорее помог проделать примерно с миллионом других людей, которые понятия не имели о том, что происходит. Вот в чем журналистская забава. Вы зажигаете спичку, и бросаете ее; огонь распространяется по всему земному шару и сжигает город, что находится за десять тысяч миль от того места, где зажгли спичку. Если хотите, я расскажу вам об этом, потому что мой рассказ подтвердит мою точку зрения.

* * *

— Все началось, — сказал Мартендейл, — со старого пастора уэслианского толка[176] по фамилии Табб, который жил в местечке под названием Реностерспрут[177] в восточной части Карру[178]. Он был миссионером, и все туземцы постепенно стали христианами. Среди его прихожан были лавочники, один-два английских фермера, хозяйка гостиницы и рабочие с соседней плотины. Мистеру Таббу было за семьдесят, он был ревностным пастором, обладавшим даром красноречия, но умным его в целом не считали. Кроме того, он был холостяком. Как-то случилось, что он простудился и неделю пролежал в постели, но воскресным утром он встал и, как обычно, провел службу.

Примерно в то время русское правительство проявило себя во всей красе. На Пасху у них было грандиозное мероприятие, где руководство на себя взяли те, кто называл себя «Живой Церковью», что приняло форму богохульной пародии на христианские обряды и внешне вылилось в шествие воющих дервишей, провозгласивших, что Бог умер, а рай и ад свергнуты в тартарары. Также патриарх, в высшей степени уважаемый патриарх, был схвачен, предан суде за государственную измену и приговорен к смертной казни[179]. Правительство отложило казнь — отчасти для того, чтобы придать жестокости утонченный характер, и отчасти, я полагаю, чтобы посмотреть, как на это отреагирует мир, но, казалось, не было ни малейшей причины сомневаться в том, что правительство хотело напиться крови старого человека.

Все это вызвало великий общественный протест, архиепископу Кентерберийскому и римскому папе было что сказать, правительства самых разных стран сделали официальные заявления, но большевики на все наплевали. Они чувствовали, что им нужно поиздеваться над другими просто для того, чтобы показать, что они крепкие парни. Все это было отражено в телеграммах из Риги, Варшавы и Гельсингфорса[180], а также попало в еженедельник «Кейп Таймс». Все это мистер Табб прочел, лежа в постели, больной, и поскольку никаких других забот у него не было, он ужасно разозлился. Для него была невыносима мысль о непристойных оргиях в Москве, а рассказ о патриархе привел в бешенство. Ему это показалось хуже, чем преследования, учиненные Нероном или Диоклетианом[181], а патриарх — более благородной фигурой, нежели любой мученик римского амфитеатра, причем все это время христианским народам были безразличны судьбы этих мучеников. Итак, в то воскресное утро мистер Табб встал с постели и, не имея времени на подготовку проповеди, излил душу с кафедры, повествуя о большевиках и их делах. Он сказал, что нужен новый Крестовый поход, и призвал каждого христианина, мужчину и женщину, посвятить свои молитвы, отдать свои деньги и, если понадобится, отдать свою кровь ради этого высшего дела. Сколь ни был бы он стар, сказал он, он с радостью отправился бы в Москву немедля — и умер рядом с патриархом, и счел бы свою жизнь достойно отданной за утверждение веры.

Я уверен, что мистер Табб вложил душу в каждое сказанное им слово, но у него была черствая аудитория, безразличная ко всяким патриархам. Хозяйка гостиницы дремала, лавочники ерзали на своих местах, а девушки, как обычно, хихикали и перешептывались. Этим бы дело и кончилось, если бы не молодой журналист из Кейптауна, что проводил отпуск в Реностерспруте и по какому-то капризу присутствовал на службе. Парень он был честолюбивый, и на следующее утро отправил в свою газету блестящий репортаж о вызове мистера Табба. Он написал его в насмешливом духе и озаглавил «Питер-отшельник в Реностерспруте» с подзаголовком «Последний Крестовый поход». Редактор жестоко обкорнал его творение и удалил все сатирические выпады. Получилось нечто бесцветное и грубое, но тем не менее молодой журналист получил около четверти газетной колонки.

На той же неделе представителю «Ладас» в Кейптауне не хватило материала, и, чтобы пополнить объем исходящих от него новостей, он написал короткое сообщение о том, что произошло в Реностерспруте. В нем говорилось: «В воскресенье Табб, уэслианский священник из Реностерспрута, призвал общину, именуемую христианской, освободить патриарха и объявил о намерении лично возглавить Крестовый поход на Москву». Это все, что осталось от яркой статьи молодого корреспондента. То, что корреспондент подразумевал в качестве фантазии и фарса, было настолько обобщено, что показалось голым фактом. В Лондоне сообщению «Ладас» не слишком обрадовались. Они не передали его в британскую прессу, и телеграфировали своим людям в Кейптауне, что они не против историй, представляющих «человеческий интерес», они подводят черту под такого рода материалом. Какое для мира может иметь значение, что уэслианский пастор в Карру думал о Зиновьеве?[182] Им нужны новости, а не чепуха.

А теперь взгляните на таинственную работу Комического Духа. «Ладас», помимо общих услуг канадской прессе, оказал особые услуги нескольким канадским газетам. Одной из них была… Назовем ее «Страж Торонто». Сотрудник «Ладас», который занимался составлением пакета новостей для «Стража», часто оказывался в затруднительном положении, потому что он должен был посылать новости, не входившие в пакет общих услуг. В ту неделю ему было особенно тяжело, поэтому он просмотрел папки с сообщениями, которые поступили в последнее время и еще не были переданы в Канаду, и в новостном блоке, связанном с Кейптауном и территорией, что находилась под его управлением, он нашел то, что к тому времени накрутили-навертели вокруг события в Реностерспруте. Он с радостью ухватился за это событие, потому что не знал, сколь не по душе пришлось оно его шефу, и красиво преподнес его для Торонто. Он знал, что «Страж» — семейная газета с сильными религиозными связями и эта новость станет для нее пищей и питьем. Поэтому он сделал историю еще более прозаичной. В его подаче мистер Табб воззвал к христианской церкви и сам был накануне того, чтобы выступить протий Троцкого, как Давид против Голиафа. Поставить подписи он предоставил возможность помощникам редактора в Торонто, но по своей инициативе он упомянул Джона Нокса[183]. Это, с удовольствием подумал он, закрывая дверь редакции и отправляясь играть в гольф, неизбежно привлечет внимание пресвитерианского «Стража».

Так оно и было. Редактор «Стража», приходской староста пресвитерианской церкви и член парламента от либеральной партии, очень беспокоился из-за того, что происходит в России. Ему было не очень понятно, кто такой патриарх, но он помнил, что самые разные англиканские священнослужители хотели присоединиться к английской и греческой церквям, поэтому он пришел к выводу, что патриарх — своего рода протестант. У него, как и у большинства народа, была сильная неприязнь к Москве и ее обычаям, и он был глубоко потрясен пасхальным святотатством. Поэтому он широко распространил информацию через агентство «Ладас». Она была размещена на первой странице рядом со всеми новостями, что он сумел собрать о патриархе, и у него было не менее двух передовиц по этому вопросу. Первая, которую он написал сам, называлась «Слабые вещи мира и сильные». В ней говорилось, что зов горна мистера Табба, «голос простого человека Божьего, эхом разносящийся из пустынного вельда»[184], еще может оказаться поворотным моментом в истории, и процитировал слова Бёрка о ребенке и девушке в трактире, изменяющих судьбы целых наций. Это может — и должно — пробудить совесть христианского мира и открыть новый Крестовый поход, который выведет человечество из колеи материализма и откроет ему глаза на вечные истины. Христианству бросили вызов злодеи в России, и этот вызов должен быть принят. Не думаю, что у него было четкое представление о том, что он имел в виду, поскольку он был категорически против всего, что предполагало войну, но это был прекрасный шанс для «возвышенного» письма. Вторая передовица была озаглавлена «Глубокие обязательства империи». В ней он, бросив на мистера Табба взгляд со стороны, заявил, что если Британская империя не станет духовно-нравственным единством, о ней не стоит и говорить.

Остальная канадская пресса эту тему затрагивать не стала. Сообщения о Реностерспруте там не было, и поднимать тему не собирался никто. Но у «Стража» был большой тираж, и мистер Табб начал обретать высокую, хотя исключительно местную, репутацию. Несколько видных священнослужителей прочли проповеди, посвященные ему, а еженедельная газета напечатала стихотворение, где он сравнивался со Святой Терезой и Жанной д’Арк.

Все это забылось бы через пару недель, если бы здесь не решился приложить руку «Макгеркс». «Макгеркс», как вы, наверное, знаете, является крупнейшей газетной собственностью в мире, управляемой одной-единственной рукой. Он владеет более чем сотней газет и контрольным пакетом акций, возможно, тысячи. Тон его сугубо национальный, если не шовинистический; его молодые люди в Европе в то время все были стопроцентными американцами и вернули Соединенным Штатам все сто двадцать, чтобы учесть разницу при обмене. «Макгеркс» не любит Англию, потому что его начало было основано на прочных ирландских связях, и он проделал хорошую работу, указав своей огромной публике на хищнический характер британского империализма и на зверства, которыми наполнено благословенное существование Индии и Египта. На самом же деле политика его не очень серьезна. Что ему нравится, так это история, которую можно подать под броским заголовком, чтобы даже самый глупый из свободнорожденных читателей, взглянув на первую страницу воскресной газеты, мог бы почерпнуть оттуда какую-никакую духовную пищу. Убийства, изнасилования, пожары и наводнения — его хлеб насущный, и он просто упивается подробностями, замерами и планами, именами и адресами свидетелей и прочим в подобном духе. «Макгеркс» весьма несправедливо называют сенсационным, потому что материал его скучен, как справочник.

В отношении России «Макгеркс» пошел извилистым курсом. Начал он с того, что в 1917 году выставил напоказ знамя свободы, потому что ненавидел все монархии в принципе. В 1919-м он пожелал, чтобы Америка признала русское правительство и завладела русской торговлей. Но сообщения специальных корреспондентов изменили мнение «Макгеркс», и к 1922 году «Макгеркс» стал специализироваться на большевистских ужасах и в следующем году, казалось, просто сойдет с ума от антибольшевистской истерии. С 1923 года он взялся за спасение богорожденной страны от иностранных микробов и выдвинул целый ряд особых экспертов, которые взялись доказать, что Америке нужен санитарный кордон, чтобы защитить ее чистоту от больного мира. В то время, о котором я говорю, идея породила религиозный восторг, который охватил провинциальную публику. «Макгеркс» был прежде всего деловой организацией, и было решено, что преступность и набожность были теми лошадками, на которые следует делать основные ставки. Должен добавить, что, помимо своих газет, «Макгеркс» управлял информационным агентством П.Ю., которое расшифровывалось как «Пресс Юнион», но которое обычно ласково называли Панк.

«Макгеркс» ухватился за историю из «Стража Торонто», как за дар богов, и заголовки пошли — пальчики оближешь. На всей территории Соединенных Штатов, во всех улочках и закоулках народ читал: «Престарелый святой бросает вызов бесноватым — говорит, что во имя Бога он сдвинет горы», «Месть из вельда», «Первый трубный глас»[185], «Кто на стороне Господа — КТО?» Возьму на себя смелость предположить, что на Востоке и за Скалистыми горами к событию проявили лишь умеренный интерес, меж тем как на Среднем Западе и на Юге новость оказалась заразительной, как корь. Все эти фокусы-покусы «Макгеркс» не бросил на произвол судьбы без дальнейшей подпитки. Как только он увидел, что публика заинтересована, он начал организовывать этот интерес. Он начал посылать каждого священника на обширные территории, устраивать митинги протеста и солидарности, открывал подписные листы, и хотя воздерживался от указания правительству, что оно должно делать, он ясно дал понять, что хочет разбудить в народе такие чувства, что правительству волей-неволей придется встряхнуться и что-то предпринять. Родные города вспыхнули от возмущения, Библейский пояс встряхнуло до основания[186], каждый методистский служитель сплотился со своим единоверцем из Реностерспрута, воскресные школы возвысили свой голос, и даже члены местных деловых клубов, настоящие мужчины, начали действовать. «Скиния[187] святости саркофага» в штате Небраска подготовила два десятка добровольцев, готовых присоединиться к мистеру Таббу в Москве, и женщины начали вязать для них носки, как они это делали во время мировой войны. Церковь первого освящения из Джамперсвилля, штат Теннесси, последовала примеру «Скинии», максимально использовав возможности каждой своей часовни в каждом даже самом крохотном поселке. Агентство «Пресс Юнион», П. Ю., по прозвищу Панк, тоже не осталось без дела и через телеграф вовсю распространяло чудесные истории о новом Крестовом походе по всей земле. Старые газеты, как правило, печатали у себя не весь блок панковских новостей, а только часть, но и это способствовало нагнетанию общей атмосферы.

Вскоре внимание на это обратил «Конкорд». Это, как вы знаете, выдающееся американское агентство печати — мы зовем его КэКэ, — и с Панком оно имело дел не больше, чем евреи с самаритянами[188]. «Конкорд» тесно сотрудничал с «Ладас», поэтому с раздражением телеграфировал своему союзнику, желая узнать, почему он, «Конкорд», не получил информацию из Реностерспрута. «Ладас» ответил, что счел историю слишком абсурдной, чтобы тратить на нее время и деньги, но поскольку КэКэ в настоящее время только и пишет, что о новом Крестовом походе, «Ладас» счел себя обязанным телеграфировать в Кейптаун, чтобы прояснить, что там происходит на самом деле. Панк уже приступил к этой работе и начал спрашивать у своих корреспондентов фотографии Реностерспрута, интервью с преподобным Таббом, подробности о том, что он носил, ел и пил, сообщения о его матери и его детстве, а также о его предчувствиях будущего величия. Полдюжины озабоченных журналистов собрались в Реностерспруте.

Но собрались они слишком поздно: мистер Табб умер, подавившись куриной косточкой во время своего последнего воскресного обеда. Успели они только к похоронам — на маленьком, пыльном, выжженном солнцем кладбище! Очень мало удалось им узнать от прихожан, которые, как я уже сказал, во время знаменитой проповеди в основном спали. Впрочем, лавочник вспомнил, что священник в тот день был не совсем похож на себя и что он, лавочник то есть, по глазам мистера Табба понял, что тот все еще слишком простужен. Вокруг новостей, что удалось с грехом пополам добыть, «Макгеркс» устроил большой шум. Смерть мистера Табба была подана публике, как кончина президента или кинозвезды, подана так, что народ увидел, словно в кинофильме, старого человека, сознающего, что конец его близок (куриная косточка при этом никогда не упоминалась), собирающего свои угасающие силы ради одного высшего призыва. «Его глаза, — возвестил „Макгеркс“, — ныне влажные от слез, пролитых из-за греховности мира земного, ныне же светятся, отражая сияние Лучшей Страны».

Я полагаю, что все это могло бы внезапно утихнуть, потому что предстояла большая борьба за лидерство на рынке новостей, из коих читатель мог узнать о риске оправдания негра, который зарезал бутлегера из Чикаго[189], и о том, что у королевы по борьбе с сексуальными извращениями вот-вот должна состояться помолвка с королем средств по уходу за зубами, и все это в ближайшем будущем. Но смерть мистера Табба повысила накал страстей, потому что в действие ввели тяжелую артиллерию фундаменталистов. Этим господам казалось, что старик не умер, а чудесным образом преобразовался и перевоплотился, подобно пророку Илие[190] или Уильяму Дженнингсу Брайану[191] после суда в Дейтоне[192]. Для них то, что произошло с мистером Таббом, было знамением свыше, и они сочли себя обязанными понять, что оно значит.

Это было намного громче того, что могли выдать верные «Скиния святости саркофага» и Джамперсвилль. Теперь агитация обрела значимость общенациональной и вошла в фазу «нормальности», той «нормальности», что свойственна американской ораторской кампании. Созывались съезды, где выступали богословы, имена которых были известны даже в Нью-Йорке. За дело взялись сенаторы и конгрессмены, и Дж. Константин Баттрик, серебряный рупор Висконсина, подал голос и был принят несколькими миллионами всяких беспроводных штуковин. Статьи на эту тему появились даже в еженедельных изданиях, рассчитанных на читателей-интеллектуалов. Конгресс, к счастью, не заседал, но Вашингтон начал беспокоиться, потому что списки добровольных участников Крестового похода быстро пополнялись. Агентство КэКэ вынуждено был выдавать длинные корреспонденции, а «Ладас» — переправлять в английскую прессу, которая обычно перепечатывала их в медвежьих углах, всячески перевирая фамилии. Англия всегда равнодушно относится к американским новостям, и к тому же в Англии в то время была большая забастовка. Те из нас, кто получает газетные вырезки из американской прессы, понимали, что началась настоящая кампания, направленная на то, чтобы заставить Москву уважать религию, но мы полагали, что кампания будет прекращена до того, как появится возможность предпринять какие-либо серьезные действия. Между тем Зиновьев и Троцкий вели себя, как обычно, и мы ожидали, что со дня на день узнаем, что патриарха расстреляли и похоронили на тюремном дворе.

Внезапно судьба послала Ропера Уиллинка послоняться по моему кабинету. Полагаю, из наших великих людей Уиллинк наименее известен, потому что вы, друзья мои, никогда не слышали его имени. Но он — на свой странный лад — человек великий, и я уверен, что его голос разносится дальше, чем голос любого из ныне здравствующих журналистов, хотя большинство людей не знают, кто с ними говорит. Здесь он мало пишет для прессы, только изредка печатает статьи в тяжелых многостраничных ежемесячниках, но он король специальных корреспондентов, и его «Письма из Лондона» печатаются на всех известных языках от Окленда до Сиэтла[193] Кажется, он нашел общий знаменатель стиля, рассчитанный на то, чтобы заинтересовать весь человеческий род. На континенте он единственный английский журналист, чье имя известно рядовому читателю, как имя Максимилиана Гардена до войны[194]. В Америке его считают кем-то вроде римского папы, и его статьи публикуют во всех местных газетах. Его пылкая душа порождает забавную мешанину, где Лига наций соседствует с Британской империей, а расовая чистота — с сентиментальным социализмом, но он благочестивый католик, и Россия стала для него совершенно непереносимой. Вот почему я подумал, что его заинтересует фокус «Макгеркса», о котором он почти ничего не слышал. Он сел в кресло и, выкурив пять сигарет, именуемых «капральскими», потому что на их изготовление идет крепкий, грубый, темный табак, изучил мои вырезки.

Никогда в жизни не видел я человека столь возбужденным.

— Я вижу свет! — воскликнул он, сдвигая двойные очки на лоб. — Мартендейл, это — откровение! Из уст младенцев и грудных детей… Мастер Ридли, мастер Ридли, сегодня мы зажжем огонь, который никогда не погасят…

— Ерунда! — сказал я. — Пошумят и затихнут. Дело закончится торжественным протестом из Вашингтона в адрес Москвы, которым старый Троцкий разожжет свою трубку[195]. Оно попало в руки высоколобых трепачей, которые заболтают его, пустив в ход жаргон государственного департамента, и уже через неделю народ в городах и деревнях будет удивляться тому, что это дело его как-то задело.

— Мы должны вернуть, спасти и восстановить это дело, — мягко сказал Ропер Уиллинк. — Вернуть деревенской зелени и молитвенному собранию. Помните, что именно молитвенное собрание привело Америку к войне.

— Но как? «Макгеркс» сделал все, Чтобы довести дело до последнего издыхания…

— «Макгеркс»! — с презрением воскликнул он. — Хватит пускать слюни, сын мой, их время прошло. Клянусь костями Аввакума[196], кто хочет чего-то пророческого, апокалипсического, получит то, что хочет! Я собираюсь придать торжественность этому делу в самых отдаленных уголках великой республики, а затем, — здесь он безмятежно улыбнулся, — я растолкую смысл этой торжественности всему миру. Сначала факт, потом мораль — такова общая схема действий.

Он сунул мои вырезки в карман и удалился, и в его глазах было нечто такое, что предвещало беду. Когда у Уиллинка был такой вид, кому-то должно было сильно не поздоровиться. Я надеялся, что на этот раз не поздоровится Москве, но времени оставалось ужасно мало. В любой день могло прийти известие о том, что патриарха настигло возмездие его ненавистников.

Несколько недель ничего не было слышно, а потом Панк внезапно стал активным и выдал необычную продукцию. В основном это были выдержки из респектабельных газет Среднего Запада и Юга, репортажи о встречах, от которых исходила сплошная истерия, и слухи о тайных сборищах молодых людей наводили на мысль о ку-клукс-клане[197]. У Москвы было собственное агентство в Лондоне, и оно начало беспокоить «Ладас» новыми американскими известиями. «Ладас», в свою очередь, начал беспокоить КэКэ, но КэКэ повело себя сдержанно. Нам сказали, что существует Движение, но правительство держит его в руках, и мы можем не обращать внимания на пугающие новости, что рассылает Панк, а все, что важно и надежно, должно сослужить свою службу. Мне подумалось, что где-то за кулисами событий я обнаружил Уиллинка, и попытался связаться с ним, но узнал, что его нет в городе.

Однако однажды днем он зашел ко мне, и я заметил, что его продолговатое лицо стало худее, чем когда-либо, но его впалые глаза светились от счастья.

— «Хорошая работа хитроумно продолжается», — сказал он, процитировав кого-то из великих — он имел привычку всегда цитировать кого-нибудь из них — и с этими словами швырнул мне пачку свежих газетных вырезок…

Это были его собственные статьи в американской прессе, главным образом в воскресных изданиях, и я заметил, что он выбрал действительно влиятельные местные газеты, одну из Теннесси, одну в Кентукки и несколько из кукурузных штатов[198].

Я был ошеломлен силой его материала; насколько мне известно, прежде Уиллинк так никогда не писал. Он не разводил бред о большевистских преступлениях — людям это надоело — он не бил в религиозный барабан, не стучал по фисгармонии. «Макгеркс» поработал здесь так, что дальше было некуда. Уиллинк спокойно считал, что Крестовый поход уже начался и что простые люди по всей земле, которые не ищут лишних неприятностей на свои головы, считают, тем не менее, своей обязанностью выступить против гнусности и бесчестья и уничтожить их или никогда больше не спать спокойно в своих постелях. Он полагал, что сейчас изо всех уголков христианского мира на Москву двинется армия вторжения, что никакие правительства не смогут ее сдержать, что восстание народа непреодолимо, как смена времен года. Полагая так, он говорил своим читателям, что это как раз то, что им еще предстоит увидеть.

Я не смогу в полной мере отдать должное Уиллинку, просто описывая эти статьи, нужно, чтобы они были здесь, передо мной, чтобы я мог прочитать их вам. Они были написаны на благородном английском языке и были просты, как псалмы… Он описал состав этой армии, каждый ее язык, и диалект, и класс, с той же дисциплиной, что армия Нового образца Оливера Кромвеля, где каждый солдат — Железнобокий[199], как солдат Кромвеля, рациональный, умеренный фанатик, что делало его в высшей степени опасным на поле боя. Это было подобно «Потерянному раю»[200], где Михаил[201] выступил против падшего ангела Белиала…[202] А затем — описание России: широкий серый мир, наполненный бледными красками и водянистыми огнями, разбитыми деревнями и обшарпанными городишками, которыми правят несколько негодяев с ружьями, железнодорожными путями, красными от ржавчины, разрушенными огромными дворцами, обклеенными непристойными плакатами, голодающим безнадежным народом и детьми со старыми порочными лицами… Бог знает, откуда он это взял, главным образом, конечно же, из своего жуткого воображения, но, осмелюсь сказать, в подробностях было много правды, потому что у него были свои способы приобретения знаний.

Но финал статьи был шедевром. Уиллинк утверждал в нем, что истинными правителями являются не те, чьи имена печатаются в газетах, а один-два тайных безумца, что прячутся за ширмами и плетут свои кровавые сети. Он описал крестоносцев, пробивающих раковину за раковиной, подобно одному из тех китайских ящиков, которые вы открываете только для того, чтобы найти другой внутри первого до тех пор, пока не доберетесь до самого последнего ящика, крошечного, как горошина. Там были пласты чиновников, выходцев из еврейских местечек, латышей-наемников и журналистов-перевертышей, и всякий раз, когда читающий углублялся в текст, все становилось все более бесчеловечным, а воздух все более зловонным. В конце перед вами возникал сумасшедший монгол — это был удачный штрих для Среднего Запада — воплощение загробного мира Востока. Уиллинк лишь намекал на существование этой дичайшей камарильи, сборища интриганов, но его намеки были ужасны. Одному из них он дал имя Уриэль — архангела Бездны, изъеденного червями, — но худшего он назвал Глубет. Должно быть, он позаимствовал это имечко из отрывка Катулла, которого не изучают в школах, и превратил это существо в нечто пугающее, в человека-жабу, пахнущего протухлым мясом и живущего среди полумрака и крови, ловкого и бессонного, как грех, в человека-жабу, что время от времени разражается идиотским смехом.

Можете себе представить, как это овладело умами тех, кто проживает в Библейском поясе. Я так и не разобрался, что именно произошло, но не сомневаюсь, что то были зачатки одного из тех массовых движений, перед которым бессильны правительства и газеты, союзы и агентства печати, Уолл-стрит и Ломбард-стрит. Вы могли судить об этом по сообщениям, что рассылал КэКэ, по его взволнованным служебным телеграммам, что он посылал своим корреспондентам. Московское издательство сидело у нас на пороге и блеяло, требуя новостей еще и еще, а Панк все это время заливал горячительные напитки в каждую газету, что брала их.

— Вот и все факты, — спокойно сказал Уиллинк. — А сейчас я приступаю к изложению морали в надлежащих местах!

Если он был мастер разжигать огонь, то никто лучше него не смог бы объяснить, насколько огонь горяч и как быстро он распространяется. Я уже говорил вам, что он был едва ли не единственным английским журналистом с континентальной репутацией. Что ж, он начал использовать эту репутацию в избранных газетах, которые, он это знал точно, пересекут русскую границу. Он сотрудничал с финской, латвийской и литовской прессой, появлялся в главной польской ежедневной газете, а в Германии его материалы печатали в большой берлинской газете, и, что довольно любопытно, все это объединяла цельная финансовая цепь. Уиллинк знал, как и куда нанести удар. Линия, что он избрал, была очень простой. Он спокойно объяснял, что происходит в Америке и британских доминионах, что в простом народе проснулась возмущенная совесть христианского мира, что ничто на свете не сможет сдержать ее порыва. Это был пуританский крестовый поход, самый смертоносный. Верующие, проживающие в каждом уголке земного шара, были готовы собраться и пожертвовать собой ради искоренения подлости и бесчестья. То были дела не ваших деникиных, колчаков, не приверженцев царя, сбежавших за границу, то была мировая христианская демократия, демократия дела, бизнеса. Никакого размахивания флагами, никаких криков, только холодная и твердая решимость выполнить работу, имея достаточно денег и людей и не скупясь на растрачивание того и другого. Осторожные правительства могут попытаться воспрепятствовать этому, но народ заставит их следовать этой линии. То была боевая Лига наций с Библией в одной руке и новейшим оружием — в другой.

В те дни у нас в агентстве «Ладас» царила лихорадка. Британская пресса была слишком занята забастовкой, чтобы уделять крестовому походу все свое внимание, но пресса всех других стран была в замешательстве: то, что так или иначе могло быть связано с пресловутым походом, стало происходить. Выдержки из «Правды» и «Известий», что мы получали из Риги и Варшавы, с каждым днем становились все более похожими на вой волков в приступе эпилепсии. Затем пришла новость: в Москве вышел указ о существенном пополнении рядов Красной Армии. Я позвонил Уиллинку и передал ему эту новость, и он зашел ко мне.

— Ветер усиливается, — сказал он. — «Страх Господень нисходит на племена, и то, что мы знаем, есть начало мудрости»[203].

— Ветер, конечно, усиливает Москва, — заметил я ему, — но не могу понять почему. Не хотите ли вы сказать, что заставили их поверить в ваш драгоценный Крестовый поход?

Он весело кивнул:

— Почему бы и нет? Мой дорогой Мартендейл, вы не изучали склад ума этих господ так, как его изучил я. Укладывается ли у вас в голове тот факт, что любимым чтением русского крестьянина был Мильтон? До войны вы могли купить перевод «Потерянного рая» в каждом книжном киоске, на каждой деревенской ярмарке[204]. Эти безродные интеллектуалы[205] отвергли все, что могли, но в глубине души каждого из них осталось крестьянское суеверие. Духа, который, по их мнению, содержится в пуританстве, они боятся до мозга костей. Вот почему вся эта история, затеянная американцами, их так беспокоит. Они думают, что по уровню величия и значимости могут составить компанию Древнему Риму, и не возражали бы, если б заваруху начали Рыцари Колумба или иные деятели того же сорта[206]. Но они думают, что все исходит из молитвенного дома, и это пугает их так, что кровь стынет в жилах и от холода зуб на зуб не попадает.

— Черт возьми, — воскликнул я, — но должны же они знать, что современное пуританство мягкое: сплошь слащавые гимны и реклама — для воодушевления.

— К счастью, они этого не знают. И я не уверен, что их невежество не мудрее вашего знания, мой эмансипированный друг. Однако я склонен полагать, что из библейского христианина еще может получиться нечто такое, что, удивит мир… Но не в этот раз. Мне кажется, дело сделано. Прошу, дайте мне знать, как только что-нибудь услышите.

И он двинулся дальше, с довольным видом что-то насвистывая сквозь зубы.

* * *

Он был прав. Через три дня мы получили известие из Варшавы, и московское агентство подтвердило его. Патриарха освободили и отправили за границу, и теперь его всячески баловали и обласкивали в Польше[207]. Я позвонил Уиллинку, и услышал по телефону его скромное: «Все понял. Nunc dimittis[208]».

Он сказал, что собирается взять отпуск и уехать в деревню, чтобы отоспаться. Он наставительно указал мне на то, что слабые мира сего, имея в виду и его самого, все же могут посрамить сильных, и в свете этого удивительного чуда посоветовал мне пересмотреть основы моей веры.

* * *

На этом моя история заканчивается. Мы больше ничего не слышали о Крестовом походе в Америке, за исключением того, что фундаменталисты получили от него второе дыхание и начали широкомасштабную охоту на ересь. Несколько английских епископов заявили, что освобождение патриарха было ответом на молитву. Наша пресса указала на то, что, если цивилизация говорит в один голос, она может быть услышана даже в России, а лейбористские газеты, воспользовавшись поводом, не однажды указали на принципиальное благоразумие и учтивость московского правительства. Лично я считаю, что, подводя черту, Уиллинк вывел правильную мораль. Но на самом деле главная заслуга принадлежала тому, кто был слабее, чем он, престарелому Таббу, спящему ныне под расписным чугунным надгробием среди небольших вихрей над выжженной землей, видимых как столбы пыли и мусора, и сурикатов[209] Реностерспрута.