Маленький каменный домик в краю обнаружил я нашем,

Каменный домик чудесный в краю обнаружил я нашем,

Каменный домик чудесный — меж Колном и Виндрашем.

Пекуэдер, историк — его очередь выступить со своей историей пришлась на последний обед перед летним перерывом, — принес извинения за то, что свой рассказ он будет читать с листа. Историк объяснил это тем, что не силен в изложении темы устно, экспромтом. Также он поздравил себя с отсутствием господина Литена.

— Он участник того, о чем пойдет речь, — сказал Пекуэдер, — и мне было бы до крайности неудобно рассказывать о нем, глядя ему в лицо. Но он прочел мою рукопись и одобрил ее, так что у вас, друзья мои, есть два надежных свидетеля этой необычной истории.

И четким академическим тоном он прочел следующее.

* * *

Вечерело. Октябрьский день уже догорал, когда мы с Литеном поднялись на холм, что возвышался по-над ручьем, и увидели дом. Все утро дымка с перламутровым блеском лежала на складках низменности, прекрасный вид далеких горизонтов, составляющий славу Котсвольда[210], был затуманен, и потому каждая долина казалась обособленной и замкнутой. Но сейчас в воздухе появилось некое свечение, румянец, и на краткое мгновение лужайки обрели оттенки лета. Золото солнечного света отдало траве свое тепло, и лишь буйство красок на опушках полей и стройных лесов говорило об уходящем годе.

Мы вглядывались в зеленую чащу, образованную замкнутым кругом холмов, и видели, что вся она представляет собой цветущий сад. Местечко было ограничено склонами, придававшими ему изящество без единого намека на преграду, так что у жителя этих мест, обзор которого в любую сторону составлял не более полумили, было ощущение, что он живет на возвышенности и повелевает остальным миром. По верхнему краю тянулась древняя каменная стена, за которой вплоть до горизонта пылал октябрьский папоротник. Внутри мы увидели складки старинного пастбища, кое-где поросшего терновником, переходившим в розарий, и по одну сторону — в гладкую лужайку террасы над крошечным озером. В центре этого великолепия стоял дом, похожий на хорошо оправленный драгоценный камень. Ни дать ни взять миниатюра, сработанная рукой великого мастера. Дом был построен в стиле конца семнадцатого века, когда приятная классическая условность открылась солнечному свету и внесла отраду и утешение в мрачное великолепие эпохи Тюдоров. Усадьба была просторной, как и положено усадьбе, устроенной вокруг огромного особняка, и каждая ее деталь была отделана с отменной тщательностью. И только когда глаз соизмерял пропорции особняка с соседним лесом и склоном холма, ум отдавал себе отчет в том, что это было всего лишь небольшое жилище. Камень Котсвольда необычным образом меняет свой цвет в зависимости от погоды. Под грозовыми тучами он становится темным, как базальт; в серый день он становится серым, как вулканическая лава, а на солнце он жадно вбирает в себя солнечный свет. В ту минуту маленький дом был бледно-золотым, как мед.

Литен перекинул длинную ногу через перекладину.

— Очень даже неплохо, не правда ли? — сказал он. — Такое чувство, словно все это возвел не кто иной, как сэр Кристофер Рен![211] Да и название под стать этой красоте. Место называется Полный Круг.

Он рассказал мне историю этого места. Оно было обустроено после Реставрации семейством Картерон[212], чьи обширные владения примыкали к этим холмам. В те времена лорд Картерон был другом Веселого Монарха[213], но дом он построил не в качестве убежища для оргий. Возможно, он устал от мрачного великолепия кафедрального собора Картерон и захотел обрести собственный дом, а не тот, что выбрали для него его предки. У него был изысканный литературный вкус. Об этом свидетельствуют его изящные подражания Марциалу, его приятным «Буколикам» и его более чем достойным гекзаметрам «Ars Vivendi»[214]. Будучи дворянином самой высокой пробы, он обладал лучшими навыками своего времени, необходимыми для того, чтобы отстроить свой отшельнический дом, и здесь на целые месяцы он уединялся с друзьями-единомышленниками в мире книг и садов. Похоже, у него не было недоброжелателей, современные мемуары отзываются о нем снисходительно, и Драйден[215] оказал ему внимание, уделив четыре хвалебные строки.

— Старый себялюбивый пес, — сказал Литен. — У него хватило ума не лезть в политику и наслаждаться жизнью. Его душа — в этом маленьком домике. На своем жизненном пути он сделал только один опрометчивый шаг: стал папистом, опередив на несколько лет короля, своего господина!

— Что же было после? — спросил я.

— После? Когда он умер, поместье перешло младшей ветви Картеронов. Они покинули его в восемнадцатом столетии, и семейство Апплби забрало поместье себе. То была веселая компания сквайров-охотников, библиотеку, собранную прежним хозяином, они послали, извиняюсь, к чертям собачьим. Старый полковник Борроуби был еще жив, когда я приехал в Борроуби. Когда ему было почти семьдесят, что-то внутри у него пошло не так, и врачи запретили ему принимать спиртное. Не сказать, чтобы он слишком много пил, но вел он себя вполне прилично. Однако докторские запреты добили бедного старика. Он признался мне в том, что ему открылась удивительная истина: в течение долгой и, как он надеялся, общественно полезной жизни он ни разу не был вполне трезв. Он был добрым человеком, и я долго скучал по нему, когда его не стало… Дом перешел к дальнему родственнику, которого звали Гиффен.

С этими словами Литен устремил взгляд вдаль, и, похоже, он был чем-то озадачен.

— Джулиан и Урсула Гиффен… Полагаю, вам известны эти имена. Они всегда охотятся парой и пишут книги по социологии, а также самой современной этике и психологии, и названия у них всегда типа «Новое это или то» или «В направлении к чему-то такому или к чему-то другому». Вы знаете этот сорт людей. Они погрязают во всех лженауках. Вроде бы приличные люди, но тип всегда можно угадать. Я столкнулся с ними в деле, которое вел в Олд Бейли[216], я тогда защищал хулигана, обвиненного в убийстве. Он заслужил повешение по двадцати пунктам обвинения, в этом я не сомневался, но для виселицы не было достаточно улик. Доддридж, судья, был плох как никогда, это было как перед тем, как его вынудили уйти в отставку, и его обращение к присяжным стало своего рода шедевром неправильного напутствия заседателям. Получилось то, что, как говорят в народе, не разбери-поймешь. Вспыхнул скандал, который поднял на ноги всех пресловутых гуманистов, и, разбирая завалы, устроенные старым Доддриджем, об убийце почти забыли. Вам должно быть памятно это дело: оно неделями не сходило с газетных полос. Именно в связи с этим делом я сошелся с Гиффенами. При всех их заскоках они мне скорее понравились, и я стал бывать у них в доме в Хэмпстеде. Боже, что это был за дом! Ни единого стула, чтобы присесть, а цвета кругом такие, что хотелось плакать. Никогда не встречал людей, у которых бы головы были набиты опилками так, как у Гиффенов!

Здесь я пробормотал что-то насчет того, что он и впрямь попал в довольно странную для него обстановку.

— Да нет, что вы! — возразил он. — Я люблю людей — всех званий, рас и сословий. Моя профессия как раз в том и состоит, чтобы изучать их, потому что без этого юридическая практика была бы скучным и пустым занятием. Существует великое множество людей, подобных Гиффенам, но только не таких добрых, потому что сердца у них действительно золотые. В нынешнем мире это безродные существа, бунтующие против чего бы и кого бы то ни было, что имеет хоть какие-то корни и происхождение. Тут своего рода невинное самодовольство — желание быть людьми, с которых мудрость начинается и на которых заканчивается. Обычно они чувствительны и мягкосердечны, но изматывают себя в извечном разладе с действительностью. Они, видите ли, не умеют строить, потому что им не по душе никакие инструменты, однако к придирчивому критиканству они готовы всегда. Они презирают христианство в любой его форме, но готовы пешком одолеть несчитаные мили, чтобы оказать покровительство какой-нибудь жалкой секте, обладающей тем единственным достоинством, что совершенно новая — в том смысле, что такой не было прежде. Они называют себя пионерами, эти смешные голые человечки, которые без карт отваживаются уйти в холодную пустыню. Как-то Гиффен описал мне себя и своих друзей как смотрящих вперед, но они-то как раз такими не являются. Чтобы схватиться за будущее, нужно крепко удержать прошлое, а прошлое для них всегда — лишь предмет нездорового любопытства. Все они — по шею в грязи современности… Но они худо-бедно добры и невинны — невинны просто до тошноты. Судьба насмешничала, когда обременила их этим противным домишком!

«Противный»? Слово показалось мне не совсем подходящим. Домик медового цвета, окруженный садами, напоминал кроткого голубя. На дороге позади нас раздался звук велосипеда; мы обернулись. Литен двинулся навстречу велосипедисту, покидавшему седло.

Это был довольно высокий мужчина лет, наверное, сорока, обладатель одной из тех пушистых светлых бород, которые никогда не брили. На нем были очки, и, конечно же, он был близорук. Бриджи и чулки светло-коричневого цвета облекали его худощавые конечности.

Литен представил меня.

— Мы направляемся в Борроуби, — пояснил он, — и остановились, чтобы полюбоваться вашим домом. Не позволите ли войди в него и взглянуть хотя бы одним глазком? Я хочу, чтобы Пекуэдер увидел лестницу.

Мистер Гиффен был само гостеприимство.

— Я ездил в Клайстон, чтобы отправить телеграмму. На выходные к нам приедут друзья, которые могут представлять для вас интерес. Не останетесь ли на чай?

В его манерах чувствовалась мягкая формальная вежливость, а в его голосе звучали легкомысленные интонации человека, любящего поговорить. Он провел нас через маленькую калитку, и по стриженой зеленой дорожке, окруженной папоротниками по обеим сторонам, мы двинулись к задней двери, что вела в сад. Несмотря на то что дело было в октябре, здесь все еще ярко цвели розы, и струйка воды, вытекавшая из свинцового купидона, бесшумно текла среди опавших цветочных лепестков. В конце пути мы остановились перед дверью, над которой старый Картерон начертал строку из Горация[217].

Ничего похожего на этот маленький зал я прежде никогда не видел! Залов на самом деле было два, потому что помещение разделяла лестница из дерева, похожего на оливковое. Оба зала были вымощены черным и белым мрамором, а внутреннее пространство имело овальную форму с галереей, поддерживаемой тонкими колоннами из орехового дерева. Все было исполнено в миниатюре, но от всего веяло таким простором, какого не могли дать никакие размеры. Также зал был словно, бы пронизан экстрактом, душой и основой солнечного света. Он внушал чувство давно устоявшегося, надежного и спокойного счастья.

На террасе, пристроенной к залу, раздались голоса. Гиффен провел нас в комнату, что была слева.

— Вы, Литен, помните, как выглядел дом во времена полковника Апплби. Здесь была устроена часовня. Здесь всегда была часовня. Вы видите, какие мы внесли изменения… Прошу прощения, мистер Пекуэдер, вы случайно не католик?

Комната была покрыта белыми панелями, с двух сторон были устроены глубокие окна. На одном конце комнаты был воздвигнут прекрасный итальянский храм, пол был мозаичным, синим и белым, с причудливым узором в византийском стиле. Здесь царила все та же солнечная жизнерадостность, что и в остальном доме. Все было ясно, понятно, открыто, и никакая тайна не могла бы найти здесь себе пристанище. Вполне возможно, что часовня действительно просуществовала здесь три столетия, но от места исходил явный дух язычества. Гиффены, произведя свои изменения, не осквернили комнату. Большую часть площади пола занимал стол, покрытый зеленым сукном, что походил на место, где проводятся всякого рода совещания.

— Это наша рабочая комната, — объяснил Гиффен, — здесь мы проводим наши воскресные собрания. Урсула считает, что выходные дни прошли впустую, если не были посвящены настоящей работе. Часто именно здесь организуется какой-нибудь весьма ценный комитет. Мы стараемся дать приют в нашем доме занятым работникам, где они будут не бездельничать, а работать в хороших условиях.

— «Колледж расположен в более чистой атмосфере», — процитировал Литен.

На это Гиффен не ответил ничем, кроме улыбки: возможно, он никогда не слышал о лорде Фолкленде[218].

В комнату вошла женщина, — женщина, которая, если бы хоть немного постаралась, могла бы даже быть хорошенькой. Ее рыжеватые волосы, туго стянутые назад, были завязаны в плотный узел, а одежда ее была ужасно неуместна для особняка, возведенного в столь отдаленном углу. У нее были яркие пытливые глаза, какие бывают у птиц, руки ее нервно подрагивали. Она тепло поприветствовала Литена.

— Мы чудесно устроились! — сказала она Литену. — Мы с Джулианом настолько прочно обосновались, что чувствуем себя так, словно жили здесь всегда. Мои дома для матерей в деревне скоро будут готовы, а клуб откроется на следующей неделе. В первую зиму мы с Джулианом продолжим занятия собственными силами. В следующем году мы надеемся, что у нас в самом деле будет хорошая программа… И потом, знаете ли, так приятно иметь возможность развлечь своих друзей… Не хотите ли остаться на чай? У нас тут и доктор Своуп, и Мэри Эллистон, и мистер Перси Блейкер… вы знаете, он член парламента. Вы торопитесь? Ужасно жаль… А как вам наша мастерская? Когда мы в первый раз пришли сюда, здесь было просто ужасно: какая-то обветшалая часовня, похожая на увядшую туберозу. Мы сделали так, чтобы мелодия неба наполнила ее.

— Никогда до этого не видел я дома, столь наполненного простором и светом! — сказал я в ответ милой женщине.

— А, так вы это уже заметили? Место для жизни удивительное, необычайное! Время от времени я чувствую себя здесь такой беззаботной, что становится как-то даже страшновато. Но себя мы считаем только попечителями, теми, кому доверяют люди. И это доверие мы должны направить на общее благо. Понимаете, это дом, на который можно наложить собственный отпечаток. Я могу представить себе дома, что господствуют над теми, кто в них обитает, но Полный Круг пластичен, и мы можем сделать его своим, таким, словно это мы спланировали и построили его. Этот дом — наша главная удача в нашей доброй судьбе!

Здесь мы распростились, потому что у нас совсем не было желания разделить компанию с доктором Своупом или мистером Перси Блейкером. Когда мы дошли до шоссе, мы оглянулись, чтобы еще раз полюбоваться маленькой жемчужиной здешних мест. Лучи заходящего солнца упали на камень, и цвет меда стал ярко-золотым. Тонкие витки аметистового дыма поднимались в безмятежное пространство. Я подумал о благонамеренной супружеской паре, о двух беспокойных людях, поселившихся за этими стенами, и мне вдруг показалось, что они не совмещаются с картиной, представшей передо мной, что их присутствие здесь не имеет никакого значения. Значимым здесь был только дом, ибо никогда я не встречал в неодушевленном камне такой нежной властности. У дома был собственный характер, ясный, определенный и надежный, как у высокородной пожилой дамы, находящейся среди торговок. И это на нем миссис Гиффен, по ее словам, собралась оставить свой отпечаток!

В тот вечер в библиотеке Борроуби Литен ораторствовал на тему, посвященную временам Реставрации. Борроуби, в которое он вложил огромные усилия и средства, создав цивилизованное жилище, представляет собой усадьбу эпохи Тюдоров типа Котсвольда с островерхими узкими крышами и высокими каменными дымовыми трубами, вертикально возвышающимися над окрестными лугами, напоминая своей массивностью крепость Пограничья[219]. Литен кивнул в сторону панелей, обшитых льняной тканью, и большой резной полки над камином.

— В таком доме, как у вас, витает тайна старой Англии. Как там сказал Рэли?[220] «Высокие мысли и пророческие размышления». Люди, построившие такой дом, жили совсем рядом с иным миром, и о смерти думали без страха. И не важно, кто они были, крестоносцы, елизаветинцы или пуритане, всю поэзию они несли в себе, в себе же несли они свое героическое и великое неземное начало. В них жил чудесный дух, в них жили премногие радости и победы. Однако и они переживали часы черного мрака. Их жизни были сродни нашей погоде, где есть место и буре, и солнцу. Чего они никогда не боялись, так это смерти. Все их земные дни она ходила совсем близко, и была для них слишком привычной, чтобы стать пугалом.

Но Реставрация резко поломала все. Она принесла в Англию язычество — язычество и искусство жизни. Никто и никогда прежде не знал лучше секрета простого и безыскусного счастья. Посмотрите на Полный Круг. В нем нет ни одного темного угла. Человек, который строил его, знал все, что нужно знать о том, как жить… Беда в том, что эти люди не знали, как умирать. И это было, так сказать, единственной тенью на стекле. И тогда они предприняли меры по-язычески: они прибегли к магии. Они так и не стали истинными католиками, всегда и до самого конца они были язычниками, а священника протащили в свою жизнь тайно. Для них он был своего рода страховкой от нежелательной тайны.

* * *

С Гиффенами я снова встретился лишь около двух лет спустя. Майский сезон почти закончился, и я, вырвав день для отдыха, решил провести его на одной из прозрачных рек Котсвольда. Недалеко от того места, где я устроился, я заметил другого человека, который ловил рыбу на противоположном берегу. Я не без тревоги наблюдал за ним, потому что, как мне показалось, этот болван мог испортить мне день. Однако я вздохнул с облегчением, когда узнал в нем Гиффена. С ним было легко договориться, и вскоре мы с ним определили наши, так сказать, сферы влияния.

Мы встретились за вторым завтраком, и я стоял, наблюдая за тем, как ловко он подвел снасть, а затем резко поднял ее вверх и поймал форель. Я с некоторым смущением должен был признаться, что, во-первых, Гиффен и должен был быть рыбаком — а это не соответствовало моему прежнему представлению о нем, и, во-вторых, то, с каким искусством он забрасывал леску. Во время совместного завтрака я заметил некоторые изменения. Он сбрил свою пушистую бороду, лицо его, это сразу бросилось в глаза, стало не таким худым, как прежде, и обрело явный ровный загар сельского жителя. Одежда на нем также была другой. Она была сшита весьма искусно и выглядела так, словно принадлежала именно ему, на нем уже не было неудобных бриджей воскресного игрока в гольф.

— Увлекся я этим делом так, что дальше некуда, — сказал он. — Нынче у меня всего лишь второй майский сезон, а в прошлом году я был всего лишь новичком. Жаль, что я так долго не знал, что такое добрая веселая рыбалка! Место просто благословенное, не правда ли?

С этими словами он взглянул на июньское небо сквозь кроны цветущих каштанов.

— Я рад, что вы занялись спортом, — сказал я. — Даже если вы приезжаете сюда только на выходные, спорт открывает вам секреты сельской жизни.

— В Лондоне мы теперь бываем не часто, — сказал он в ответ. — Мы продали наш дом в Хэмпстеде год назад. Не понимаю, как я вообще мог вытерпеть это место! Урсула того же мнения… Сейчас я бы не уехал из Оксфордшира даже за тысячу фунтов. Какой чудесный запах! Чувствуете? Это боярышник. На прошлой неделе этот луг благоухал, как рай! А вы знаете, что Литен — довольно странная личность?

— Почему вы так решили? — спросил я.

— Как-то он заявил мне, что эта деревня в июне месяце навевает на него печаль. Он сказал, что загородная жизнь слишком совершенна для падшего человечества. А я считаю, у него с головой что-то не в порядке. Вы-то видите в его печали хоть какой-то смысл?

Я знал, что имел в виду Литен, но понял также и то, что понадобится слишком много времени, что втолковать это собеседнику.

— Мне здесь тепло и хорошо, здесь я счастлив! — продолжил он. — Раньше я часто говорил о жизни рядом с природой! Болван! Разве я знал, что такое природа? А теперь… — Он замолчал, чтобы перевести дух. — Господи, да ведь это зимородок! — воскликнул он. — В нынешнем году я вижу его всего лишь во второй раз. К сожалению, в наших краях они становятся редкостью.

«В наших краях» — мне понравился эта фраза. Значит, Гиффен все больше и больше становился сельским жителем.

День мы провели хорошо, не сказать, чтобы сверх удачно, но удовлетворительно. Гиффен уговорил меня поехать с ним в Полный Круг на ночь, заверив в том, что утром на узловой станции я смогу сесть на ранний поезд. После этого мы выкатили из зарослей сирени маленькую двухместную машину, и он провез меня четыре мили в благоухающих сумерках, где в каждой заросли пели соловьи. Когда мы доехали до дома, я переоделся в фланелевый костюм Гиффена в спальне, выходящей окнами на озерцо, где плескалась форель, и я помню, что на душе стало так легко и весело, что я даже засвистел какую-то мелодию. В прелестном доме мне показалось, что все еще дышу воздухом весенних лугов.

Первым большим сюрпризом для меня стал обед. Он был восхитителен, — приготовлен просто, но прекрасно, с тем превосходным качеством продуктов, его составлявших, которое является честью и славой любого загородного дома. Также подали вино, которое, я уверен, было свежим. Гиффен поставил передо мной бутылку крепкого кларета, а затем бутылку более чем приличного портвейна. Вторым сюрпризом стала хозяйка дома. Ее одежда, как и одежда супруга, по идее, также должна была претерпеть изменения. Однако я не был в этом уверен, потому что не заметил, во что она была одета, и я отметил это весьма ясно, когда мы виделись в последний раз. Более значительны были изменения, что коснулись ее лица. Я впервые понял, что она красива. Контуры лица смягчились и округлились, в глазах ее царил чарующий покой, совсем не похожий на прежнее беспокойство. Она выглядела довольной — бесконечно довольной.

Я спросил ее о домах для матерей. Она весело рассмеялась:

— Год я провозилась с ними и отказалась! И матери, и персонал не ладили с сельскими жителями. Сегодня я готова признать свою ошибку, признать, что благотворительность была неправильной. Жительницам Лондона они не пришлись по нраву, потому что они, эти женщины, чувствовали себя одинокими, а сельские женщины пугались их и старались обойти стороной: боялись подхватить от них заразные болезни. Мы с Джулианом решили, что наше дело — заботиться о наших родных и близких, заботиться о наших слугах.

Быть может, не без некоторого ехидства я что-то сказал насчет замечательной программы сельского образования.

— Еще один пережиток, свойственный жителям города! — смеясь, ответила леди.

Сам Гиффен был несколько смущен.

— Я отказался от программы, — сказал он, — как только почувствовал, что она ничего не стоит. У жизни есть своя совершенно здоровая программа, зачем портить ее, внося излишние сложности? Медицина не нужна, пока человек не болен, а эти люди не болеют. Образование — единственное лекарство от некоторых болезней, что порождает современный мир. Но лекарство будет излишним, если вы не установите болезнь. Короче говоря, у меня не хватило отваги продолжить это дело. Учиться мне хотелось больше, чем учить. Вокруг меня целый мир, о котором я знаю совсем немного, и первое, что я должен сделать, это понять мир. И здесь любой деревенский браконьер может научить меня большему, чем я должен был бы рассказать ему, если бы начал давать ему уроки.

— Кроме того, у нас так много дел! — добавила миссис Гиффен. — И дом, и сад, и домашняя ферма, и поместье. Поместье невелико, но за ним нужен глаз да глаз!

Столовая была длинной, с низким потолком и рельефными белыми панелями. Через окна проникали запахи сада и слышалось слабое журчание воды. Сумерки сгущались, и гравюры в рамах из розового дерева становились тусклыми, но оставалось еще достаточно света, чтобы разглядеть картину над камином. На ней был изображен мужчина средних лет, одетый по моде эпохи поздних Каролингов[221]. Пухлые тонкие пальцы одной руки сжимали книгу, другая была спрятана в складках жилета, украшенного цветочным узором. Длинный парик с многочисленными локонами обрамлял тонкое лицо, в котором сохранились остатки прежней юношеской грации. Насмешливые морщинки окружали его рот, в глазах сверкала приятная, но очень-очень мудрая улыбка. То было лицо человека, с которым мне бы хотелось поужинать. Этот человек, похоже, всегда был душой компании.

— Кто это? — спросил я.

— Лорд Картерон, который построил этот дом, — сказал Гиффен, отвечая на мой вопрос. — Нет, не родственник. Члены нашей фамилии — Апплби, они пришли в эти края в 1753 году. Мы с супругой так полюбили Полный Круг, что захотели увидеть человека, который задумал все это. Портрет достался мне не без трудностей при распродаже имущества кафедрального собора в Картероне. Мне пришлось заплатить перекупщику вдвое больше того, что он сам заплатил на торгах. Но зато как теперь весело жить рядом с этим портретом!

Что и говорить, портрет был на редкость обаятелен! Я разглядывал его до тех пор, пока сумерки не скрыли черты лица того, кто был на нем изображен. То было лицо человека, который чувствовал себя как дома в том мире, где ценились учтивость и вежливость. Хорошим другом, подумалось мне, был старый лорд, хорошим другом и превосходным собеседником. Я мог представить себе, как с его губ — твердо и без запинки — слетает изящная строка из Горация. В лице этого человека чувствовалась если не сила, то некая властность. От портрета джентльмена, которого давно уже не было на свете, по-прежнему исходил дух жизни. Гиффен поднял бокал портвейна, направив его в сторону портрета, и мы поднялись из-за стола, как бы приветствуя сотоварища.

Мы перешли в комнату напротив, что некогда была рабочей комнатой Гиффенов, где зарождались важные комитеты и составлялись важные докладные записки. И здесь меня ждал третий сюрприз. Стол, покрытый сукном, и полки из грубо обработанного дерева исчезли. Ныне это место представляло собой наполовину курительную комнату, наполовину библиотеку. По стенам было развешано прекрасное собрание цветных гравюр на охотничьи темы, а под ними, выстроившись в ряд, стояли низкие книжные шкафы фирмы Хепплуайта. Свет лампы отражался от стен цвета слоновой кости, и комната, как и все в этом доме, сияла. Над каминной доской висела голова оленя.

— Я добыл его в прошлом году в Махрае. Мой первый олень, — сказал Гиффен, гордо кивнув в сторону головы.

На маленьком столике лежало множество журналов и еженедельных газет. Полагаю, мое лицо выразило явное удовольствие, потому что в тот момент, когда мое внимание привлекли беззаботные спортивные журналы, хозяин дома виновато рассмеялся:

— Пожалуйста, не подумайте, что все это мы с Урсулой берем для себя. Мы берем это для развлечения наших гостей.

В знак согласия я кивнул головой, но про себя подумал, что среди этих гостей уже наверняка не было доктора Своупа и мистера Перси Блейкера.

Одна из моих многочисленных слабостей заключается в том, что как только я вхожу в комнату с книгами, я не могу удержаться от того, чтобы не просмотреть названиях этих книг. Собрание Гиффена вызвало у меня искреннее одобрение. Там были несколько романистов, с которыми я был уже знаком: мисс Остин и сэр Вальтер, а также восхитительный Марриет[222]. Там была полка с мемуарами и множество сборников поэзии семнадцатого и восемнадцатого столетий, а также серия классиков в прекрасных изданиях Бодони и Баскервиллей и других издательских домов того же уровня. Было много книг по истории графства, а также несколько старинных справочников лекарственных трав и несколько путеводителей. Я был уверен, что двумя годами ранее Гиффену не нужна была бы никакая литература, кроме грязных русских «отрывков из обрывков», и, я точно знаю, он бы никогда не узнал имени Сёртиза[223]. И все же там стояли высокие тома, изданные ин октаво[224], описывающие малоприятные карьеры мистера Джоррокса, мистера Фейси Ромфорда и мистера Мыльной Губки.

Я почувствовал, что несколько сбит с толку, когда вытянул ноги, устроившись в очень глубоком кресле. Внезапно у меня возникло сильное чувство, словно я просматриваю какую-то пьесу. Мои хозяева показались мне автоматами, которые покорно исполняют приказы искусного режиссера, не понимая того, что они подневольны. И пока я смотрел на них, они исчезли со сцены, и осталась единственная личность — этот дом, безмятежный и прочный, глядящий с пренебрежением на наши нынешние ужимки и гримасы и одновременно плетущий суровый заговор вокруг своих обожателей. На секунду я почувствовал гнет, подавленность, нечто такое, чему следует сопротивляться. Но нет. Не было никакого гнета: дом был слишком благовоспитанным и высокомерным, чтобы стремиться к захвату и покорению. Лишь тот, кто был влюблен в него, мог познать его совершенство, потому что всякая любовь требует свою цену. Меня окружало большее, чем нечто сооруженное из камня и извести, — то был символ веры, искусство, затея и замысел жизни, — старше любого Картерона, старше самой Англии. Когда-то в далеком прошлом — в Риме, в Аттике или на одном из островов Эгейского моря — такие места называли храмами, и боги обитали в них…

Голос Гиффена, обсуждавшего свои книги, перебил ход моих мыслей.

— Я снова перебрал свою классику, — проговорил Гиффен. — Странное дело, с той поры, как я окончил Кембридж, у меня не было настроения заниматься ими. В английской литературе я разбираюсь на редкость плохо. Хотелось бы, чтобы у меня было больше времени для чтения: для меня это много значит.

— Вся неразбериха от богатства, — сказала миссис Гиффен. — Дни слишком коротки, чтобы сделать все, что нужно. Даже если в доме никто не останавливается, у меня занят каждый час. Приятно заниматься тем, что тебе по душе!

— Все равно читать хотелось бы побольше, — сказал Гиффен. — Никогда прежде так не хотелось, как теперь!

— Но ты приходишь с охоты совсем уставший и крепко спишь до самого обеда, — сказала миссис Гиффен, ласково кладя ему руку на плечо.

Они были счастливыми людьми, а я люблю счастье. Быть может, они были слишком заняты собой, но при обычном ходе вещей я предпочитаю эгоизм. Большинство из нас жуткие себялюбцы, и альтруизм доставляет нам неудобства. Однако где-то в своем сознании я почувствовал некоторое беспокойство, потому что я был свидетелем преображения, слишком быстрого и бурного, чтобы быть естественной от начала до конца. Годы, вне сомнения, обращают наш взор внутрь себя и умеряют наш героизм, но — не два-три года. Здесь действовала сила, какая-то другая сила, более могущественная, чем ход времени. Меня это заворожило и отчасти напугало. Ибо Гиффены, хотя я едва осмелился признаться себе в этом, испортились, встали на путь вырождения. Передо мной были люди гораздо более приятные, чем прежде. Они мне нравились несравненно больше. Я снова испытал надежду видеться с ними чаще. Я ненавидел тип людей, что они собой представляли, я избегал его, как чуму. Ныне они были мудрыми, мягкими и в высшей степени приятными человеческими существами. Но некая добродетель покинула их. Добродетель, вне сомнения, неудобная, но все же добродетель, нечто щедрое и безрассудно смелое. Прежде их лица светились какой-то задумчивой добротой, а ныне в них царила сердечность, а это не одно и то же.

Какова же была причина этого чуда? Причиной было все, что окружало меня: панели цвета слоновой кости, лестница из оливкового дерева и прекрасный зал с колоннами. Я встал, чтобы отправиться спать, и почувствовал в душе трепет и страх. Когда миссис Гиффен зажгла мою свечу, она увидела, что глаза мои блуждают среди добрых и благодатных теней.

— Разве не чудесно, — сказала она, — обрести дом, что подходит нам, как руке перчатка! Нет, еще ближе: дом подходит нам, как медвежья шкура медведю. Он снял с нас отпечаток, как воск!

И тут я подумал, что если отпечаток и был снят, то не с Гиффенов.

* * *

Ноябрьским днем мы с Литеном бежали домой разминочным темпом после пробега с членами «Хитропа»[225]. День был ужасный. Дважды мы сбивались с пути, дважды находили его, а затем ударил сильнейший ливень, затопивший целое поле. Я сходу плюхнулся в болото и вымок так, что дальше некуда, но ливень не прекращался, и вскоре всех, кто попал под него, привел в одинаковое состояние. Когда мы свернули в направлении на Борроуби, дождь прекратился, и ледяной ветер, подув с востока, частично высушил нашу промокшую одежду. Вся благодать исчезла из долин Котсвольда. Ручьи превратились в бурые потоки, луга в лагуны, а небо, усеянное бегущими облаками, стало отбрасывать на землю свинцовые тени. До Борроуби оставалось миль десять, мы давно опустошили наши фляжки, и мне хотелось чего-нибудь горячего, чтобы избавиться от холода, что пронизывал меня до костей.

— А не заглянуть ли нам в Полный Круг? — обратился ко мне Литен, когда мы выбрались из грязной тропы на шоссе. — Заставим Гиффенов напоить нас чаем. Между прочим, вы обнаружите там кое-какие перемены.

— Какие перемены? — спросил я, но он лишь усмехнулся и попросил меня чуть подождать, заверив, что я все увижу собственными глазами.

Пока мы шли по дороге к дому, ум мой терялся в самых разных предположениях. Я подумал о пьянстве и наркотиках, но тут же отбросил эту мысль. Полный Круг прежде всего был местом благопристойным и воплощал здоровье и безопасность. Литен не мог иметь в виду перемены в образе жизни Гиффенов, которые произвели на меня огромное впечатление год назад, потому что мы с ним уже давно обсудили это. Я по-прежнему ломал голову над его словами, когда мы очутились во внутреннем зале и Гиффены гостеприимно засуетились вокруг нас.

Жилище стало восхитительнее прежнего. За окном стоял темный ноябрьский день, но домик, казалось, был залит солнечным светом. Не знаю, в чем состояло искусство его строителей давно ушедших времен, но воздушные пилястры[226], безупречные линии потолка, мягкая окраска дерева, казалось, открывали дом ясному, чистому небу. Дрова ярко горели на массивных стальных каминных подставках, а их аромат и тонкий голубой дым усиливали иллюзию, ложное чувство того, что за окном по-прежнему продолжается лето.

Миссис Гиффен предложила нам переодеться в сухое, сняв нашу промокшую одежду, но Литен отказался, сославшись на то, что нас ждут на обед в Борроуби. Мы вдвоем встали у камина и принялись пить чай, и облако пара, вытянутое теплом из нашей одежды, смешалось с древесным дымом. Гиффен развалился в кресле, а его супруга уселась за чайный столик. Я стал осматриваться в поисках изменений, о которых сказал Литен.

В Гиффене я их не обнаружил. Он был почти таким же, каким я запомнил его той июньской ночью, когда я спал здесь, разве что с той поры он чуть пополнел лицом, а его рот и глаза стали еще чуть более безмятежными. Он выглядел человеком вполне довольным жизнью. Улыбался он легко, а смеялся непринужденно. Показалось ли мне или, быть может, он и в самом деле заимствовал взгляд того, чей портрет висел в столовой? Мне очень захотелось пойти в столовую и взглянуть на картину. Мне показалось, что у Гиффена в складках его рта ныне появилось некое изысканное самодовольство. Лели нашел бы в нем вполне подходящего для себя натурщика[227], хотя его худые руки могли бы сбить художника с толку.

Но его жена! Изменения, что произошли в ней, не вызывали никаких сомнений. Ныне она была скорее милой, чем хорошенькой, и очертания ее лица стали тяжелее. Рвение и пыл исчезли из ее глаз, оставив лишь покой и доброе настроение, а также легкое подозрение, что дело не обошлось без румян и пудры… На ней была нить хорошего жемчуга — и я впервые увидел ее носящей драгоценности. Рука ее, которой она разливала чай, была пухлой, приятной формы и ухоженной. Я видел в ней самую подходящую хозяйку загородного дома, лучше которой трудно было себе представить, которая заботилась о том, чтобы в этом доме не было недостатка ни в чем.

Теперь она говорила больше и смеялась чаще. В голосе ее звучала та воздушная легкость, что сделала бы очаровательным самый глупый лепет.

— Мы хотим наполнить наш дом молодежью и устроить бал на Рождество, — объявила она. — Этот зал просто требует, чтобы в нем танцевали! Вы оба должны прийти! Обещайте мне! И, мистер Литен, с вашей стороны будет весьма любезно, если вы приведете людей из Борроуби. Юношей, пожалуйста. Девушек у нас на наших вечеринках более чем достаточно. Мы должны что-то сделать, чтобы зимой в деревне было весело.

Я заметил ей, что никакое время года не сделает Полный Круг веселее, чем сам Полный Круг.

— Как мило с вашей стороны! — воскликнула миссис Гиффен. — Хвалить дом — значит хвалить его хозяев, потому что жилище — это то, что делают из него его обитатели. Иным словами, мистер Литен, Борроуби — это вы, а Полный Круг — мы.

— Может, поменяемся? — спросил Литен.

Леди скорчила гримаску:

— Борроуби, живи я в нем, просто сокрушил и раздавил бы меня, он подходит лишь такому пережитку готического прошлого, как вы. Вы полагаете, что здесь вы были бы счастливы?

— Счастлив? — задумчиво промолвил Литен. — Счастлив? Да, несомненно. Но это, быть может, было бы пагубно для моей души… Сейчас самое время покурить, Гиффен, а затем мы должны идти.

Я набивал себе трубку, когда мы пересекали внешний зал, и собрался уже было войти в курительную комнату, что так хорошо мне запомнилась, как вдруг Гиффен положил мне руку на плечо.

— Теперь мы там не курим, — торопливо сказал он.

Мы отворили дверь, и я заглянул внутрь… Место претерпело третью метаморфозу. Мраморный храм, что запомнился мне в мой первый визит, вернули на прежнее место, а голубой мозаичный пол и стены цвета слоновой кости остались ничем не прикрытыми. В восточной части стоял небольшой алтарь, а над ним висела копия «Мадонны» Корреджо[228].

Воздух был наполнен слабым ароматом ладана и оранжерейных цветов. Передо мной была часовня, но, клянусь, в теперешнем ее виде она стала более языческим местом, чем тогда, когда была мастерская или курительная комната.

Гиффен осторожно закрыл за собой дверь.

— Быть может, вы не знали, — сказал он, — но несколько месяцев назад моя жена приняла католичество. Полагаю, для женщин это благой поступок: ритуал придает упорядоченность их жизни. Поэтому мы восстановили часовню. Она всегда была здесь — и во времена Картеронов, и во времена Апплби.

— А вы? — спросил я.

Он пожал плечами:

— Я не слишком беспокоюсь о таких вещах и намерен следовать примеру моих предшественников. Это доставит удовольствие Урсуле и не обидит никого.

* * *

Мы остановились на вершине холма и, оглянувшись, взглянули на цветущую долину. Литен засмеялся, но в его смехе было больше благоговения, чем веселья.

— Чудесный маленький домик! Я собираюсь разыскать все записки о старом Томе Картероне, какие только удастся найти. Все говорит за то, что он был на редкость умным человеком. Он все еще живет в этих местах и заставляет людей делать то, что сам делал когда-то… Из такого места можно и священника удалить, и место убрать-подмести, и заново его украсить, но прежний хозяин всегда возвращается!

Развалины поднимались, противостоя ветру, и на серые стены падал луч бледного вечернего солнца. Мне показалось, что в эти минуты маленький дом был преисполнен кроткого торжества.