| | |

ПОЛДЕНЬ ПЕРЕШЕЛ В ранний вечер, но я все еще ходил по территории имения Хаза, нюхая из своего флакона. Все это время за мной по пятам следовали охранники Файязи, как за каким-нибудь заключенным джентри, бродящим вдоль своей ограды, но я не обращал на них внимания, изучая высокие фретвайновые стены.

Стены были огромными, почти с дом высотой. Мысль о том, что кто-то попытается взобраться на них или перебросить что-нибудь через них, была нелепой. Единственное, что меня заинтересовало, — небольшой ручей, который протекал по территории, впадая в западную стену и выходя из восточной. Сначала я добрался до того места, где он проходил через западную стену, и обнаружил, что он защищен шлюзовыми воротами: сложной конструкцией из стали и камня, которая скользила вверх и вниз по стенам на огромных металлических направляющих. Нижняя половина ворот была из стальных прутьев, что позволяло речной воде проходить сквозь них. Я присел на корточки и всмотрелся в это, изучая, как нижняя часть ворот уходит в илистое русло реки.

Я оглянулся через плечо на ближайшего ко мне охранника. Он стоял на вершине небольшого холма и хмуро смотрел в мою сторону.

Я свистнул ему и помахал рукой. «Эй!» — сказал я.

Он нахмурился еще больше.

— У меня к тебе вопрос.

Он не двинулся с места.

— Ты можешь еще немного постоять здесь и посмотреть, как я свищу, — сказал я. — Или можешь просто подойти.

Мгновение он свирепо смотрел на меня, затем подошел поближе, стараясь не замочить свои прекрасные ботинки в воде.

— Что?

— Когда нужны эти ворота? — спросил я.

— Когда река выходит из берегов после шторма, конечно, — сказал он.

— Они всегда в таком положении?

— Нет. Слуги поднимают и устанавливают ворота, чтобы пропустить воду, а затем опускают их, когда наводнение заканчивается.

Я посмотрел на массивные ворота шлюза.

— Но как их поднимают?

— Наверху есть блок. Через него пропускают веревку, прикрепляют ее к ленику, и он поднимает ворота.

— И когда в последний раз приходилось их поднимать?

— Откуда мне знать? — рявкнул он на меня. — Недели, может быть, месяцы. Ты закончил?

— Нет, — сказал я. Я повернулся и пошел на восток, а он тихо ругался, следуя за мной.

КОГДА Я ДОБРАЛСЯ до восточных ворот шлюза, уже почти стемнело. Они были почти такими же, как и первые, за исключением того, что русло реки было более каменистым, а камни торчали из грязи, как спинки жуков, спящих в земле.

И все же кое-что отличалось: камни были перевернуты, их более грязные стороны были обращены вверх.

— Хм, — тихо сказал я.

Я посмотрел в направлении дома, размышляя. Затем я пошел по прямой от восточных ворот шлюза, осматривая местность слева и справа в поисках каких-либо признаков нарушения порядка.

Затем я кое-что заметил: овал пожелтевшей травы под одним из бледных деревьев.

Я подошел к нему, опустился на колени и стал изучать. Это был округлый, продолговатый участок увядающей травы, около пяти спанов в длину, почти в человеческий рост. Я ткнул в его середину, погрузил пальцы в почву и почувствовал под ней что-то твердое. Затем я пошарил по краям, нащупал край твердой поверхности, ухватился за него и потянул вверх.

Это оказался овальный кусок каменного дерева, на который просто положили дерн. Дерн отслоился от него, как омертвевшая кожа, когда я его отодрал. Внизу в земле была неглубокая яма около пяти спанов в длину и двух спанов в глубину, но почва на дне была спрессована. Я ощупал края, ощупал землю пальцами, но не смог найти ничего, кроме почвы.

И все же когда-то здесь наверняка было что-то спрятано. Никто не стал бы изготавливать такой длинный брусок и накрывать его дерном просто так.

Охранники подбежали ко мне и заглянули в дыру. «Что это?» — спросил один из них.

— Похоже на дыру, — сказал я.

— Как ты это нашел? — спросил он.

— Прогуливался поблизости, — сказал я, — и использовал свои глаза.

Они выругались и ушли. Я спросил себя, не передалась ли мне наглость Аны.

Я сел на траву и уставился в яму. Я почувствовал, как что-то тычется мне в карман пальто, сунул руку внутрь и нащупал остатки трубки из побег-соломы, которой я пользовался вместе с капитаном Строви.

Я повертел ее в руках. Теперь мне казалось, что это было так давно. Я зажал ее в зубах и стал жевать, мой рот наполнился покалывающим, отупляющим теплом табака. По какой-то причине этот вкус помог мне думать.

Я не был уверен, что со всем этим делать. Мое исследование птичника было на грани полного провала. Во время осмотра стен я обнаружил лишь несколько перевернутых камней у ворот шлюза и это странное потайное отверстие, но больше ничего. Я все еще понятия не имел, каким образом убийца — эта Джолгалган, как я по-прежнему полагал, — пронесла инфекцию внутрь и как ей удалось пройти незамеченной по темным коридорам для слуг. Я также не мог понять, как яблонетрава в резервуаре для воды умудрилась убить десять инженеров почти неделю спустя. Я даже не знал точно, что, черт возьми, десять погибших инженеров делали в залах Хаза, поскольку Файязи упорно отрицала, что они вообще когда-либо здесь были.

Но свет в небе уже угасал, и я не хотел больше оставаться в этом месте. Чем темнее становилось в усадьбе Хаза, тем более уязвимым я себя чувствовал.

— Пожалуйста, отведите меня обратно, — сказал я охранникам.

МЫ ВОЗВРАЩАЛИСЬ В полутьме через причудливо подстриженный лес, и я всю дорогу жевал трубку из побег-соломы. Ее верхушка уже почти растворилась, но это было единственное утешение в этом странном месте, которое становилось еще более странным с наступлением ночи, когда гладкие, пологие холмы кишели существами, чьи звуки я не узнавал.

Однако, когда мы приблизились к дому, запечатлитель Файязи пересек лужайку, остановил охранника, который вел меня, и что-то шепнул ему. После короткого, тайного разговора охранник направил меня в западную сторону.

— Этим путем, — сказал он, указывая толстой рукой на заднюю часть дома.

— Я думал, мне пора уходить, — сказал я.

— Иди по этому пути, — повторил он.

— Что это за путь?

— Леди желает поговорить с вами еще раз, — объяснил запечатлитель. — В более приятной обстановке.

Я бросил на него сердитый взгляд, но сдался и пошел по этому пути, запечатлитель последовал за мной.

Мы прошли почти по периметру залов, деревья вокруг нас танцевали в свете мерцающих мей-фонарей. В конце концов мы пришли в нечто вроде большого бального зала, встроенного в заднюю часть дома, с маленькими круглыми окнами, закрытыми ставнями, сквозь щели в которых проникал золотистый свет.

Я услышал голос в бальном зале — слегка повышенный, как будто кто-то спорил. Я замедлил шаг, пытаясь прислушаться.

Это был голос Файязи Хаза, пронзительный и сердитый. Она с кем-то спорила, но кто бы это ни был, он говорил так тихо, что я не расслышал ответа. Долгое время я не понимал Файязи, но потом подошел к одному из слегка приоткрытых ставней и услышал, как сквозь окно просачивается ее голос.

Я достал из сумки флакон, пахнущий лавандой — которым еще не пользовался, — и незаметно уронил его в траву.

Я остановился и обернулся, изображая замешательство.

— Я кое-что уронил, сэр, — сказал я запечатлителю. — Мой флакон. Он был прямо здесь, в моей сумке...

Он на мгновение разозлился, но затем вместе со мной стал обшаривать темную траву. Мои поиски привели меня ближе к открытому ставню; оказавшись под ним, я остановился и прислушался. Хотя я мог слышать Файязи, человек, с которым она разговаривала, по-прежнему говорил так тихо, что я не мог разобрать его слов.

—...сделай что-нибудь из этого, если ничего мне не скажешь, — говорила Файязи. — Третий? Третий что? Что они должны найти? Что они ищут?.. О, ты продолжаешь это повторять! Я не просила ни о чем из этого, ты знаешь. Ты не представляешь, каково мне было находиться здесь. Если бы он хотел, чтобы я руководила, он бы дал мне какую-нибудь подсказку. Но я остаюсь здесь, связанная, как бешеная собака...

Рука запечатлителя промелькнула надо мной, захлопывая ставень. Он посмотрел на меня сверху вниз, затем протянул мой флакон.

— Я его нашел, — холодно сказал он. — Будьте добры, застегните сумку потуже.

Я поклонился ему, взял флакон и последовал за ним за угол дома. Я заметил, что голоса внутри затихли.

Он подвел меня к двери в задней части дома, затем открыл ее и подождал меня. Он остался снаружи, когда я вошел в длинную и низкую, элегантную комнату, освещенную мей-фруктовыми деревьями в бронзовых горшках, стоявшими тут и там. В центре комнаты стоял маленький столик, уставленный едой; с одной стороны его сидела Файязи Хаза, которая ужинала и потягивала вино из серебряного кубка. Она переоделась: если раньше ее фигура была в основном скрыта одеждой, то теперь на ней было платье, завязанное вокруг шеи и открывавшее ее бледные руки и плечи. Свет вокруг нее, казалось, искривлялся, делая ее призрачной и нереальной.

Она посмотрела на меня снизу вверх, слегка грустно улыбнулась и спросила:

— Как вам стены, сигнум?

Я заколебался, мне это совсем не понравилось. Я огляделся. Комната казалась пустой, если не считать ее охранников. Я спросил себя, с кем она разговаривала.

Охранник позади меня приблизился, пропуская меня вперед. Я сдался и подошел ближе. Файязи, казалось, становилась все красивее с каждым шагом, пока не стало казаться, что сам воздух вокруг нее переливается.

— Ну? — спросила она. — Что вы нашли у стен?

Я вынул трубку изо рта, посмотрел себе под ноги и попытался собраться с мыслями.

— Ничего особенного, мэм, — сказал я. — Вынужден это сказать, к сожалению.

— И все же, — сказала она, — мне сказали, что вы задержались у наших речных ворот. Вы что-то там нашли?

— Я нашел воду, мэм, — сказал я, — и камни. Больше ничего.

Ее глаза затрепетали. И все же сейчас она казалось странно взволнованной, как актер, играющий плохо отрепетированную роль. Что-то было не так.

— И вы обнаружили какую-то яму, — сказала она. — Скрытую. Должно быть, какой-то незваный гость вырыл ее в земле. Верно?

— Кажется, это что-то вроде тайника. Но я не знаю, кто это сделал. Пока не вижу в этом смысла. Сначала я должен отчитаться.

Я выдержал ее взгляд, потому что то, что я сказал, было правдой, хотя и не всей правдой. Наконец она изящно подцепила зубцами вилки кусочек мяса.

— Садитесь. И ешьте.

— Прошу прощения, мэм, но я должен вернуться в Талагр...

— Не говорите глупостей. Садитесь. И ешьте.

Я еще раз огляделся и увидел, что запечатлитель и аксиом теперь сидят в креслах вдоль стены. Оба ревниво наблюдали за мной, словно были оскорблены тем, что их хозяйка соизволила уделить мне хоть какое-то внимание. Я спросил себя, откуда они взялись — неужели мои чувства были настолько затуманены дополнениями Файязи, что я не заметил, как они вошли?

Я сел за стол, но решил, что есть не буду. Я даже не мог определить, что передо мной на столе, то ли фрукты, то ли мясо, хотя у меня сводило живот от голода и пахло все это восхитительно. Я снова сунул трубку в рот, пожевал ее и вкус табака притупил мой голод.

Файязи взял крылышко какой-то жареной птицы и аккуратно отрезал полоску темного мяса.

— Знаете, — сказала она, — я думаю, вы найдете этого убийцу, сигнум Кол. Я правда так думаю.

Я ничего не сказал.

— Никто из моих людей не смог бы так быстро сориентироваться, — сказала она. — Никто из них не догадался проверить коридоры для прислуги. — Она бросила сердитый взгляд на своих сублимов. — У вас острый ум. Жаль, я думаю, тратить его на такие ужасные вещи, как расследования убийств. И жаль, что вы можете увидеть наши залы только здесь, в Талагрее.

Я ничего не сказал.

Она сделала большой глоток вина. Теперь ее губы были малиновыми, а зубы — тускло-фиолетовыми.

— Знаете, в наших залах в первом кольце, — сказала она, — есть целый скелет титана. Он висит у нас в прихожей, нависая над нашими посетителями, когда они переступают порог. Вы когда-нибудь видели такой, сигнум Кол?

— Я видел обломки на расстоянии, мэм. Но не более того.

— Знаете ли, нет двух одинаковых животных. У них разная структура костей, разное количество ног. Разные цвета. Я много говорила о них с апотами. — Она наклонилась ближе. Я отодвинулся. — Вы знаете, что у некоторых из них лица мужчин? Не на плечах — у большинства левиафанов плеч нет, — но спрятаны глубоко в животе. Гигантские лица смотрят на мир широко раскрытыми незрячими глазами, их рты беззвучно и безумно шевелятся. Словно какой-то случайный нарост. Апоты не могут этого объяснить. Никто не может. Никто также не знает, откуда на самом деле берутся левиафаны и почему они выходят на берег. До основания Империи они обычно бродили по суше, бесчинствуя то тут, то там в сезон дождей, прежде чем оставить свои тела гнить в Долине Ханум, деформируя все, что росло вокруг них... — Она отставила свой кубок, затем переплела пальцы цвета слоновой кости, словно мостик, и оперлась острым подбородком об их костяшки. Отработанный жест, подумал я, и все же он сработал, потому что я нашел его прекрасным. — И, возможно, это все, чего они хотят в наши дни. Возможно, нам следует позволить им. Разрушить стены и позволить им бродяжничать...

Она пристально наблюдала за мной. Я ничего не сказал.

— Это может случиться, — тихо сказала она. — С каждым годом они становятся все больше и больше. Каждый сезон дождей Империя должна восстанавливать стены, проектировать новые бомбарды и придумывать новые прививки и суффозии, чтобы их сдержать. И каждый год мы едва справляемся. И хотя никто об этом не говорит, инженеры тихо-тихо восстанавливают стены третьего кольца Империи, на западе. Потому что, если морские стены падут, а Талагрей и восток потерпят неудачу, что ж… Тогда стены третьего кольца станут новыми морскими стенами, так? — Она подняла голову от ладоней и сделала еще глоток вина. — И когда это произойдет… Что ж, было бы неплохо иметь убежище во внутренних кольцах Империи. Иметь друзей в более плодородных землях. Ибо тогда все иялеты будут как пылинки на ветру, и не будет никакого порядка.

Она ждала, что я что-нибудь скажу, но я не мог придумать, что на это ответить.

— Для вас это имеет смысл, сигнум? — спросила она.

— Так и есть, мэм, — сказал я. Потому что в этом, по крайней мере, был смысл — циничный смысл, но смысл был.

— Тогда почему бы вам не рассказать мне, — медленно и осторожно произнесла она, — что удалось выяснить вашей иммунис. Расскажите мне, как продвигается расследование. Ведь мы друзья, не так ли?

Я пристально посмотрел в ее фиалковые глаза. Я любовался тем, как ее серебристые волосы рассыпались по белоснежным плечам. Каким пьянящим был здешний воздух, каким странным он был. Все казалось надушенным, но я не чувствовал никаких запахов, кроме запаха еды.

Я отвел взгляд и посмотрел на двух сублимов, наблюдавших за мной, как за раненой дичью на их охотничьих угодьях. «Боюсь, я не могу этого сделать, мэм», — сказал я.

— Почему? — спросила Файязи.

— Это противоречит правилам: я не могу обсуждать расследование с кем-либо непричастным, мэм.

— Но разве мы не друзья, сигнум Кол?

Я не ответил.

Затем в ее взгляде промелькнуло что-то холодное: она приняла какое-то решение. Она подняла палец и согнула его, но смысл этого жеста был для меня непонятен.

— Вы поступили в иялет из-за денег, да? — спросила она.

Я ничего не сказал.

— Вы стали сублимом, чтобы прокормить свою семью, — сказала она. — Чтобы отправить их дальше в Империю, конечно. Вот почему так много людей служат. И все же, сколько месяцев прошло с тех пор, как вы видели их в последний раз? Сколько времени прошло с тех пор, как вы получили от них письмо? Они хоть понимают, как вы страдаете? Что вы делаете? Кем вы стали?

Я почувствовал, как мой пульс участился и забился в ушах. Мое дыхание внезапно стало горячим и учащенным. Я не был уверен почему, но все вокруг казалось холодным и дрожащим, как будто у меня была лихорадка.

Я взглянула на сублимов, которые все еще наблюдали за мной. Я неловко поерзал на стуле. Что-то было не так. Я подумал, не отравился ли я, но знал, что не пробовал блюда с ее стола.

— Для вас есть путь, — сказала Файязи, — который позволит вам вернуться домой, свободному и ничем не обремененному, со всем, что у вас есть, чтобы спасти их. Я могла бы показать вам этот путь. И вы были бы свободны идти по нему. Но в данный момент — прямо сейчас — разве вам не полагается передышка от всего этого?

— П-передышка? — сказал я едва слышным голосом.

— Да, — сказала Файязи. Она улыбнулась. Ее лицо выражало такое сочувствие, такое понимание. — Вы терпели унижение за унижением... разве вы не обязаны вкусить радости жизни Империи? А радости есть, Кол. Это я знаю.

Я почувствовал жар в животе. Я схватился за края стола. По моим вискам струился пот. Затем в пояснице появилась пульсация, глубокая, мучительная боль, и внезапно я так возбудился, что мне стало больно.

Пристыженный и сбитый с толку, я отвел взгляд от Файязи.

Затем я заметил тень на полу и понял, что кто-то стоит у меня за спиной. Я повернулся, чтобы посмотреть.

Это была девушка — или, по крайней мере, мне так показалось, — которая смотрела на меня печальным взглядом. Она была примерно моего возраста, ухоженная и хорошенькая, босоногая, с темными глазами и короткими волосами. На шее у нее был повязан красный шелковый шарф, а с плеч свисало красное платье; однако это было всего лишь два куска шелковой ткани, один из которых прикрывал ее спереди, а другой — сзади, открывая обнаженные бедра и грудь.

И я возжелал ее. Необъяснимо, внезапно, страстно. Она была не так красива, как Файязи, не так тщательно ухожена, но было что-то в ее манере держаться, в ее взгляде, в самом ее присутствии, что делало ее такой притягательной для меня, что я чуть не умер.

Затем я заметил кое-что странное: припухлость в подмышечной впадине девушки — небольшое узелковое образование фиолетового цвета, оставшееся после изменения.

Я взглянул ей в лицо и увидел такой же фиолетовый оттенок в уголке подбородка, прямо над шарфом.

Тогда я понял, кем она была: шансонеткой, придворной танцовщицей. Существом, измененном феромонами для удовольствия других. Ана упоминала о таких женщинах, но я никогда не думал, что встречу такую в своей жизни.

Мое тело жаждало ее. Я ничего так не хотел, как схватить ее, попробовать на вкус, овладеть ею, познать каждую складочку и изгиб ее тела. И все же мои зубы впились в трубку из тростника, которую я держал во рту, и я сглотнул, наполнив горло горячим запахом табака; а затем, словно освобождая голову от паутины, я повернулся лицом к Файязи.

— Я просто, — тихо сказал я, — хотел бы уйти, мэм.

— Она вам не нравится? — спросила Файязи. — У нас есть другие. Мужчины, если хотите.

Я ничего не сказал. Все мое тело, казалось, наполнилось горячей кровью.

— Что это за мир, сигнум, — сказала Файязи, — где вы вынуждены меняться, ломать себя, и все это ради пригоршни талинтов. — Она снова наклонилась вперед. Ее запах опьянял. — Разве вы не обязаны передохнуть от этого?

Тень придворной танцовщицы висела у меня на плече свинцовым грузом.

— Ничто не может быть предосудительным, — сказала Файязи, — в настолько разрушенной Империи.

— Я просто хочу уйти, — повторил я.

Файязи жестом подозвала шансонетку, который подошла ближе ко мне. Я отвернулся.

— Знаете, вы были неправы, — сказала Файязи. — Я друг многих, Диниос Кол. Но я никогда не встречала человека, который был бы настолько достоин моей дружбы, как вы.

Шансонетка начала использовать пе́ред своего платья в качестве веера, приподнимая его и обмахивая меня, окутывая своим ароматом. Я заметил, что это был странно сладкий мускус, с примесью листьев апельсина и пряностей. Мое сердце бешено колотилось, а поясница болела так сильно, что мне хотелось кричать.

— Вы что-то нашли? — внезапно спросила Файязи. Она встала. — Долабра что-то нашла?

Я сглотнул. Я видел, как шансонетка приподняла подол платья и снова обмахнулась им; и там, среди красного мерцания, мелькнул силуэт ее тела и мерцающий пучок волос на лобке.

Я старался не сводить глаз с Файязи. Именно тогда я заметил сбоку на платье джентри странное белое пятно, похожее на краску.

Дрожа, я посмотрела на обнаженную руку Файязи. Не краску ли я там заметил? И, под ней, темное пятно синяка — возможно, в форме кончиков пальцев? Даже в тот безумный момент я изо всех сил старалась обратить на это внимание.

— Что ваша иммунис знает о моем отце? — спросила Файязи громче. — Что он сделал?

Внезапно аксиом оказалась рядом с ней.

— Спокойно, госпожа, — прошипела она. — Спокойно...

— Что она знает о нем и Тактаса Бласе? — требовательно спросила Файязи.

Затем все погрузилось в хаос. Я проигнорировал все это и прикусил трубку, разъяренный и сбитый с толку, взбешенный тем, что мне отказали в контроле над собственными чувствами.

И тут я почувствовал это — в глазах у меня затрепетало, когда проснулось воспоминание.

Я знал этот запах: апельсиновый лист и специи. Я почувствовал его на шарфе покойной принцепс Мисик Джилки в башне инженеров на следующий день после того, как впервые попал в Талагрей.

И я чувствовал этот же запах в Даретане: из баночки с маслом коммандера Бласа.

Все три запаха были совершенно одинаковыми.

Я стиснул зубы и повернулся к Файязи Хаза.

— В-вы с-с-солгали м-мне, — сказал я, с трудом выталкивая слова сквозь стиснутые губы.

На гладком лбу Файязи появилась морщинка.

— Что?

— С-сигнум М-М-Мисик Джилки, — сказал я. — Она была з-здесь. Пахла как... как это. Я знаю. Апельсиновый лист и специи. После того, как к ней прикоснулись теми же м-маслами и д-духами, как на ваших... ваших придворных танцовщицах. — Я безумно ухмыльнулся. — Она п-почувствовала их кожей. Познала их плоть. Может быть в... в этой же к-комнате. Так? Вместе с... со всеми остальными.

Аксиом отступила к стене, темные глаза настороженно следили за мной, словно я обнажил сталь.

— О чем вы говорите? — выплюнула Файязи.

— Р-разве они не пахли т-так же, как коммандер Блас? — Я наклонился вперед. — Потому что ему тоже нравился этот аромат, так? Он ему н-нравился. Вот почему у него был... свой собственный горшочек.

Файязи ошеломленно уставилась на меня.

— Вы солгали м-мне, — прошептал я. — Они п-пришли сюда. Резвились с в-вашими придворными танцовщицами. И т-тогда они сами стали в-вашими. Но... н-но ч-что вы получили от них, мэм? Что вы получили от всех этих п-погибших инженеров?

Файязи посмотрела на своих сублимов. Когда они ничего не сказали, она махнула рукой в сторону своей придворной танцовщицы, которая отступила в тень комнаты. Затем она рявкнула:

— Вышвырните его отсюда. Вышвырните его отсюда и пусть убирается!

Затем меня выдернули со стула.

У МЕНЯ КРУЖИЛАСЬ голова, когда два охранника повели меня через темный ландшафт снаружи. Я никогда не сталкивался с человеком, измененным ради силы, но в ту секунду, когда охранники коснулись меня, я почувствовал себя маленьким ребенком, борющимся с родителями — мои руки отвели назад, и все мои попытки вырваться быстро и без усилий сдерживали. Мой локоть пронзила боль, когда один из них слишком сильно согнул мою руку. Я закричал, прося их отпустить меня, но они проигнорировали это.

Наконец мы добрались до площадки под когтем левиафана, и охранники отпустили меня.

— Вниз! — рявкнул на меня один из них. — Вниз по лестнице и в карету, черт бы тебя побрал!

Я спустился по ступенькам и забрался на заднее сиденье ожидавшей меня кареты. Охранник захлопнул за мной дверцу и сказал кучеру: «Высади его у ворот, но дальше не вези». Затем карета тронулась, и мы поехали обратно.

Когда мы выехали на дорогу, ведущую к имению, я оглянулся на залы Хаза, моя голова все еще кружилась. И все же я увидел, что кто-то поднялся на вершину лестницы и теперь стоял под массивным когтем левиафана: серебристая фигура, белая и призрачная, смотрела на меня сверху вниз.

Я встретился взглядом с Файязи Хаза. В тот момент она казалась совершенно преображенной, ее широко раскрытые глаза были полны ужаса и отчаяния в темноте, как будто она была заключенной, которую я оставлял в ее камере. Затем ее сублимы подбежали к ней, ее аксиом снова взяла ее за руку, потянув назад, и она потерялась в темноте.

Ворота Хаза открылись, карета остановилась, и дверца распахнулась. — «Вон!» — рявкнул кучер.

Я сделал, как он велел, но, спустившись, увидел, что меня ждет небольшая толпа людей: легионеры, двое из которых держали в руках мей-фонари, а впереди них стоял капитан Мильджин.

— Полегче, парень, — сказал он и взял меня за плечо. — С тобой все в порядке? Ты цел?