| | |

ПОКА МЫ ШЛИ, я засыпал Файязи и ее близких вопросами о переписке ее отца. Было ли что-нибудь необычное? Какие-нибудь посылки, которые были отложены в сторону? Были ли какие-нибудь письма или корреспонденция из необычных мест? Отчасти это было сделано для того, чтобы поддержать мою историю о том, почему я хотел увидеть птичник, но я также хотел узнать как можно больше о переписке Кайги Хазы, даже если она уже сгорела.

Но их ответы были короткими, отрывистыми и неоспоримыми: «Нет», или «Определенно нет», или «Насколько я помню, нет». Ничего полезного, и в конце концов аксиом вообще перестала отвечать.

Наконец мы подошли к птичнику — высокой круглой башне, построенной в северо-западной части поместья. Я обнюхал это место еще до того, как сублим Файязи открыл передо мной дверь: мускус от испачканной соломы, тревожный аромат влаги — и, конечно же, терпкий запах птичьего помета.

Запечатлитель открыл дверь и поманил меня внутрь. Я поднял глаза и увидел, как надо мной разверзлась темная башня, солнечный свет проникал сквозь щели по бокам крыши высоко вверху. Темнота сотрясалась от щелк и трок птиц, которые уютно устроились в деревянных кабинках, расположенных вдоль стен по спирали.

— Здесь есть письменный стол, — сказал запечатлитель Файязи, указывая в угол, где под небольшим навесом из зеленой ткани стоял богато украшенный письменный стол из белого дерева — как я догадался, чтобы на него не гадили. — Именно здесь хозяин читал письма и немедленно отвечал на критические. Но сейчас здесь пусто. Мы хотели сжечь и письменный стол, но...

— Это семейная реликвия, — сказала Файязи. — Со времен ханум. Определенно старше, чем этот самый кантон.

Я уставился на стол, размышляя. Если здесь не было писем, которые можно было бы просмотреть, то на что же тогда было смотреть?

Я посмотрел на птиц, гнездившихся наверху. Самих птиц я не видел, но время от времени замечал блеск ярких янтарных глаз, выглядывавших из-за деревянных прутьев дверей. Кабинки, по-видимому, были установлены парами, небольшие группы по два, расположенные вдоль стен, с маленькими бронзовыми табличками под ними. Интересно.

— Как они работают? — спросил я запечатлителя.

— Работают? — спросил запечатлитель. — Они изменены. Вот как они работают.

— Да, но... как вы ими управляете? Расскажите, пожалуйста, о процессе.

Он вздохнул.

— Они тренируются парами, по одному для каждого места. Одна прилетает, другая улетает, так сказать. Каждая птица получила суффозии и обладает не только большой выносливость и скоростью, но и отличной памятью на карту земли. И у каждой пары есть ровно один пункт назначения, в который они обучены летать туда и обратно.

— Как их этому обучают?

— У каждой птицы в организме наблюдается дефицит определенного соединения, необходимого для ее жизнедеятельности, и каждая пара проходит обучение, чтобы усвоить, что они могут получать эти соединения только в этих двух определенных местах. Обычно в кусочках сукка-дыни. Птица завершает путешествие, и в награду ей дают сукка-дыню. Все это становится очень механическим.

Я посмотрел на кабинки наверху, прислушиваясь к тихим трок.

— Таблички под каждой парой кабинок указывают на этот определенный пункт назначения? — спросил я.

— Да, — ответил запечатлитель.

— И птица, посвященная этому месту...

— Она всегда размещается в кабинке слева.

— Таким образом, птицы из других мест, если они прилетят с входящим сообщением, будут размещены справа, прежде чем их отправят обратно.

— Правильно.

Я задумался.

— Если обе птицы здесь, значит, вы недавно получили сообщение, — сказал я. — И, если обе птицы исчезли, значит, вы недавно отправили сообщение.

Гравер выглядел слегка обеспокоенным.

— Ну... да. Я полагаю, это правда.

— И если вы закрыли имение после смерти Кайги Хаза, то никаких новых сообщений с письмо-ястребами не должно было уходить или приходить.

— Да...

Я наблюдал за ним. Лицо мужчины слегка дрогнуло. Ложь, возможно.

— Тогда я проверю их на наличие каких-либо признаков взлома, — сказал я, направляясь к винтовой лестнице, ведущей наверх. — И сразу же вернусь вниз. Это займет всего минуту.

Я поднялся по забрызганной дерьмом лестнице, хрустя ботинками при каждом шаге, и подошел к первой паре кабинок, вмонтированных в стену.

До меня донесся голос Файязи:

— Идите быстрее, сигнум. Я сказала пять минут, и я имела в виду именно это. Если вы хотите увидеть наши земли, они огромны, и я не собираюсь оставлять вас на ночь...

— Понял, мэм, — ответил я.

Я ПОДОШЕЛ К первому набору кабинок. Оттуда на меня посмотрела пара янтарных глаз. В темноте было трудно что-либо разглядеть, но письмо-ястреб внутри оказался длинной, красивой, стройной темной птицей, скорчившейся на соломе, вокруг которой были разбросаны корки дыни. Он с любопытством трокнул? на меня, когда я опустился перед ним на колени, словно не понимая, кто я такой.

Кабинка рядом с ним была пуста. Это, как я понял, означало, что в последнее время никаких сообщений не отправлялось и не принималось.

Я посмотрел на маленькую бронзовую табличку под кабинками. Она была написана таким загнутым текстом, что у меня заболели глаза, когда я на нее посмотрел. Я нахмурил брови, заставляя свои глаза читать — буквы продолжали плясать и дрожать передо мной — и, наконец, я увидел, что там написано:

Llitȡa ñan yarȡaaqñu urkuquna ñanȴana yunᶈayᶈniyuq kay.

Я уставился на замысловатый текст, совершенно сбитый с толку, мой разум отчаянно пытался осмыслить прочитанное.

Я отвела взгляд, затем снова посмотрела на него. Буквы мгновенно превратились в бессмысленные каракули. Мне пришлось сосредоточиться, чтобы вернуть им смысл.

— А-а, — сказал я вслух. — Что… пожалуйста, на каком языке эти таблички?

— На сази, — ответил голос Файязи. — Это язык моего народа, живущего в первом кольце Империи. Вы знаете его, сигнум? Я в этом сильно сомневаюсь… Я понимаю, что его довольно сложно выучить...

Я уставился на башню, стараясь не дышать тяжело.

Я, конечно, не знал этого языка. Я не мог читать на нем, а некоторые буквы были мне совершенно незнакомы, что означало, что я, конечно же, не мог прочитать это вслух.

Что означало, что я не мог запечатлеть это в своей памяти и не мог передать это Ане.

Я закрыл глаза и попытался сосредоточиться, воскрешая в памяти слова, которые только что прочитал. Но я мог видеть тонкие царапины на пластине, дрожащая куча бессмыслицы там, где должны были быть слова.

Я открыл глаза и прошептал:

— Дерьмо.

— Что-то не так, сигнум? — протянул голос Файязи. — Вы что-то нашли?

Я почувствовал, как меня прошиб холодный пот, и продолжил подниматься по лестнице.

Я не знал, что делать. Я пришел сюда в надежде узнать что-нибудь о переписке Хаза; и, хотя я не нашел того, что хотел, я все же мог узнать, куда они отправляли свои сообщения и, возможно, когда; и это могло бы нам кое-что подсказать.

Но теперь я понял, что не могу. Я не мог, потому что не мог прочитать ни одной из этих табличек, из-за моих проклятых глаз и моего проклятого мозга, которые так и не смогли научиться запечатлевать слова, которые я читал.

С трепещущим сердцем я продолжал подниматься по ступенькам. Я миновал еще пару кабинок с одной птицей, затем другую и, наконец, добрался до пары, в которой письмо-ястребов не было вообще.

Отправленное сообщение, несомненно. А внизу, на табличке, было написано название места, куда оно было отправлено.

Я уставился на табличку, пытаясь сосредоточиться. Наконец я разобрал слова и увидел, что они гласят:

Altiȵti yarȡaaqñu urkuquna t’iqraᶆkanȡkiaqñu chaika.

Я вглядывался в слова, мое лицо дрожало, в голове стучало. Я почувствовал острую боль в глазах. Файязи Хаза что-то сказала ниже, но я проигнорировал ее и изо всех сил старался запечатлеть эти слова в своем сознании, сохранить их, начертать их символы в самой своей душе.

Я закрыл глаза. Слова мгновенно улетучились, воспоминания растворились, как морская пена на песке.

— Дерьмо, дерьмо, дерьмо, — пробормотал я.

Я открыл глаза и попытался прошептать слова вслух, путаясь в безумной путанице согласных.

— Что это? — спросил Файязи. — Что вы говорите? Что вы там делаете, сигнум? Ваше время почти истекло.

— Минутку, — сказал я сдавленным голосом.

Это не сработает. Если я буду продолжать в том же духе, меня вышвырнут из ее дома.

Я уставился на табличку, размышляя.

Я понял, что не могу произнести эти звуки. Но, возможно, я смогу нарисовать слова — позже.

Я взял свой флакончик с мятой и глубоко вдохнул, чтобы запечатлеть в памяти этот момент. Затем я поднес палец к первой букве, проведя ногтем по гравировке на бронзе, а затем провел пальцем по желобку…

— Сигнум? — сердито позвал Файязи.

Я провел пальцем по одной букве, потом по другой, потом по третьей.

— Сигнум Кол, — рявкнула Файязи. — Я настаиваю, чтобы мы ушли, сейчас же.

Я закончил обводить буквы, надеясь, что движения отпечатались в моей памяти, и перешел к следующей паре ячеек.

— Почти закончил, — хрипло сказал я. — Осталось проверить остальное.

Было еще четыре: три пары кабинок без птиц и одна пара кабинок с двумя птицами — это означало, что всего было отправлено четыре сообщения и получено одно. На каждой паре я нюхал свой флакончик и водил пальцем по надписи на табличке, молясь, чтобы мое тело запомнило хотя бы эти движения.

Когда я заканчивал последнюю, я почувствовал на своем плече руку, пальцы были твердыми, как железо. Я удивленно обернулся и увидел аксиом, стоящую позади меня, ее костлявое лицо смотрело прямо на меня.

— Вы закончили, — тихо сказала она. — Как и сказала леди.

Дрожа, я встал, отряхнулся и спустился по лестнице, аксиом последовала за мной.

Как странно, как странно, думал я, спускаясь обратно. Как странно, что мне пришлось зашифровать это воспоминание и тайно перенести его в себя, преобразовать в движение, чтобы мой разум мог сохранить его — хотя я понятия не имел, удалось ли мне это. Возможно, я вернусь к Ане, попытаюсь вывести эти буквы на каком-нибудь пергаменте для нее и обнаружу, что рисую полную чушь.

И тогда она узнает, понял я. Она узнает о моем недуге и моей лжи, и меня разоблачат и уволят, если не посадят в тюрьму.

Мой желудок сжался, когда я спустился по лестнице. Во что я только что вляпался?

Я подошел к двери, потный и ослабевший после всех моих попыток читать. Файязи и ее запечатлитель изучали меня с выражением легкого отвращения на лицах.

— С вами все в порядке? — спросила Файязи. — Или вы действительно наткнулись там на какую-нибудь инфекцию?

— Ничего необычного, — хрипло сказал я. — Теперь — стены, мэм?

Ее холодный аметистовый взгляд изучил мое лицо.

— Да, — сказала она. — Следуйте за мной, и мы отведем вас.

Я так и сделал, шагая за аксиом и запечатлителем, но Файязи шла позади меня, и всякий раз, когда я оглядывался через плечо, она очень внимательно смотрела на меня.

МЫ ВЫШЛИ НА задний двор имения, где нас ждало широкое внутренне патио, выложенное белым камнем. Хотя я чувствовал слабость, я снова был поражен открывшимся видом: огромные деревья с ярко-оранжевыми листьями простирались высоко над головой, мерцая, словно охваченные пламенем, а по всему краю патио стояли высокие стройные изогнутые скульптуры бледно-зеленого цвета. Они были высотой почти в сорок спанов, почти выше дома, но потом я почувствовал, как у меня защипало в глазах, и я узнал их. Я уже видел их однажды, на Равнинах пути титана.

— Это... кости, снова, — тихо сказал я. — Ребра.

— Верно, — согласилась Файязи. — От маленького левиафана. В наши дни слишком сложно перевозить крупные части — по крайней мере, по суше. Скажите мне, сигнум, что вы ожидаете найти у моих стен?

Мой взгляд задержался на закрученной композиции из сверкающих ребер. Зрелище, на мой взгляд, было отвратительным.

— Я не знаю, мэм, — сказал я. — Возможно, у отравителей есть свои предпочтения — они готовятся заранее и приносят яд пораньше. В прошлый раз они общались с прислугой в вашем имении, бросая желтый мяч через стены. — Я посмотрел на стены вдалеке. — Здесь, вероятно, такого не будет, учитывая, насколько они высокие… Но, возможно, стены на первом месте в их сознании.

— Очаровательно, — сказала она. Она махнула рукой в сторону своей свиты слуг. — Однако это займет некоторое время. Вы должны перекусить, прежде чем приступить к их изучению, сигнум.

Ко мне подошла служанка с широким медным блюдом в руках. На нем было разложено множество засахаренных фруктов, орехов и сушеного мяса, которые были искусно нарезаны спиралью с помощью какой-то хитроумной мясорезки, которую я никогда раньше не видел.

Мой желудок мгновенно отреагировал на это зрелище. Я уже несколько часов ничего не ел, и мне отчаянно захотелось попробовать эти сокровища. Но я вспомнил, что говорила мне Ана: ничего не бери, ничего не ешь, ничего не пей.

— Нет, спасибо, мэм, — сказал я и поклонился. — Я ценю ваши усилия. Но я не буду принимать участие.

Файязи холодно посмотрел на меня:

— Отказываться невежливо. Вы знаете об этом?

— С моей стороны невежливо находиться здесь, — сказал я. — Все мое присутствие — это грубость. Я могу только оценить вашу добрую волю и извиниться.

Она еще мгновение смотрела на меня, и за это мгновение мне показалось, что я заметил странное выражение, промелькнувшее на ее лице: что-то похожее на чистый, безумный ужас. Она искоса взглянула на двух своих сублимов, которые стояли позади нее и наблюдали за мной.

Файязи Хаза, как я понял, была чем-то очень напугана. И я не думал, что это был я.

Но затем ужас исчез с ее лица, и Файязи рассмеялась высоким смехом, похожим на звон оловянных колокольчиков.

— Если вы уверены… Я действительно думаю, что ваша энергия понадобится вам позже. Тогда идите и продолжайте шпионить, сигнум. Мне будет очень любопытно посмотреть, что вы найдете.

Я снова поклонился и направился к стенам, но ее слова не давали мне покоя. Я был уверен, что с Файязи Хаза что-то не так. Но что именно, я пока не мог сказать.