Марку Блоку^{195} хотелось, чтобы историки проникли в историю Робеспьера и восстановили реальность, так долго тонувшую в речах его сторонников и противников. Действительно, как заметил еще в середине XIX века Эрнест Амель в заключении к своей увесистой «Истории Робеспьера» (1865–1867), когда речь заходит о его жизни и политической деятельности, «побеждает традиция, легенда, поверхностные россказни; это избавляет от изучения». Тем не менее чуть ниже, в силу принципа «не будем сомневаться в людях», этот преданный республиканец уверяет, что настанет день, когда «потомки отведут Максимилиану Робеспьеру приличествующее ему место» взамен того, которое пожелали определить ему термидорианцы. Этого суда потомков все еще приходится ждать, во всяком случае от той широкой публики, что спустя более двух веков после его смерти по-прежнему ассоциирует его с государственным насилием и эшафотом… Эта воображаемая виновность, признанная неким «судом истории», во многом связана с процессом, затеянным с самого его прихода в Революцию; позже о ней трубила черная термидорианская легенда, о чем напоминает Мишель Биар. В дальнейшем, при Реставрации, на выходе из Революции и Империи, сложились три спосба описывать историю, быстро вобравшие критический и исторический взгляд на все революционное движение. Первыми идут самые его непримиримые противники – контрреволюционеры, отбрасывающие все идеи и установления, порожденные Революцией. На противоположном полюсе находятся республиканцы и демократы, надеющиеся, вопреки своим разногласиям, на демократическую Республику и прославляющие само революционное событие 1789 года. Между двумя этими лагерями располагаются «либералы» разных доктринальных изводов, принимающие Революцию, но в целом отвергающие то, что считают порождением государственного деспотизма, пускай даже навязанного обстоятельствами: власть, присвоенную Национальным конвентом, и идею «единой неделимой Республики». Они, как Жермена де Сталь, Франсуа Минье, Франсуа Гизо, позже Эдгар Кине, отбрасывают сразу все: и революционное правительство, и последующую личную власть Наполеона Бонапарта. Это историографическое распределение просуществовало весь XIX век и сохраняется по сей день. Тем не менее, говоря об историографии именно Робеспьера, к этой тройственности приходится добавить еще два подхода, вносящие дополнительную трудность в исторические позиции, касающиеся Неподкупного. Прежде всего это левый антиробеспьеризм, вышедший из республиканского лагеря и с середины XIX века отвергающий Робеспьера по причинам, связанным главным образом с его отношением к религии, или же враждебный (в неоэбертистской традиции) неопределенности Максимилиана Робеспьера в отношении социальной редистрибуции. Ему почти противостоят авторы христианского направления (Шарль Пеги и позже Анри Гийемен), представители течения, более близкого к политике и к морализму Робеспьера, при всей их критике Французской революции как революции городских буржуазных элит. Этот веер позиций и исторических интерпретаций, эти «вариации трех-четырех основополагающих позиций» (по выражению Алис Жерар) делают из Робеспьера симптоматическое поле исторических противоречий вокруг революционного момента и одновременно непрерывно возобновляемый сюжет для желающих обдумать и понять Французскую революцию, оценить ее значение с точки зрения современности^{196}.