Неистовствующие комментаторы Французской революции конца XVIII – начала XIX века и деяний Робеспьера без всяких колебаний повторяют список преступлений, приписанных ему термидорианцами сразу после казни робеспьеристов. Немалая доля этой ненависти, замаскированной под историческое повествование, выплеснута из Лондона аббатом Баррюэлем с его «Историей якобинства» (1797–1799): он превратил «демагога и изверга» в воплощение самой Революции. Однако его ненависть обращена по большей мере против «секты» философов, которые еще при Старом порядке «отравили» своими сочинениями общественное сознание. Тезису о заговоре философов (и/или протестантов) будет суждена долгая жизнь, но эта история всегда завершается появлением «свирепого зверя» (Робеспьера). В своих «Рассуждениях о Франции» (1796) Жозеф де Местр осуждает французское революционное движение, видя его причины в нравственном и религиозном разложении Франции при Старом порядке. Революция видится ему всего лишь следствием этого состояния, карой Провидения, чье парадоксальное олицетворение, Робеспьер, описывается как «гений из ада» революционной власти, «ожесточивший душу французов, замаравший ее кровью». Ту же самую мысль развивает в Германии Фридрих фон Генц, переводчик на немецкий язык трудов Бёрка и Малле дю Пана, противопоставляющий благотворному космополитизму Просвещения «национализм» Робеспьера, усвоенный от него вместе с патриотическим чувством, Францией и Европой начиная с Террора. Этому образу Робеспьера – «воплощения Террора» (Монгайар, де Бональд и др.) тоже уготовано большое будущее. В «Опыте о старых революциях» Шатобриана (1797) говорится, что «эмигранты противопоставляют солдатам Робеспьера непокоримое мужество». Французская внешняя и военная политика опять сводится к действиям одного человека, сначала Робеспьера, а потом Бонапарта, которого канцлер Меттерних называл «Робеспьером на коне». В том же самом произведении, этой «чрезвычайно умной дребедени», как назвал его Жак Годшо, Шатобриан сравнивает «революционные» эпизоды Античности с эпизодами Французской революции, и если он подчеркивает идеализм якобинцев 1793–1794 годов, то слова, которыми он описывает «угрюмого Робеспьера, вынашивающего в пустотах своего сердца преступления», нарочито суровы. В своих «Замогильных записках» Шатобриан сравнит его с «тираном», чьи действия приближают смерть – смерть, которую он носил в себе как свое предназначение: «После долгого отсутствия он снова появился в Конвенте. Казалось, могильный холод уже прилепил язык этого несчастного к нёбу; сумрачный, смущенный, растерянный, он как будто вещал из глубины склепа».

На протяжении двух последующих столетий контрреволюционные историки будут эксплуатировать плодородный первоначальный гумус термидорианского периода, творя «черную легенду о чудовище Робеспьере, дорогую роялистам и подчеркивающую его выдуманное родство с цареубийцей Робером Дамьеном» (Алис Жерар). Но этот образ укрепляли и нападки со стороны либералов.