Что вы думаете об этом, читатель? — о том, что произошло у Сидоровых? Я думаю, что это нечто вроде экзистенциального литературного приема. И вот что интересно: в сущности ведь, экзистенциальная ситуация — это такая ситуация, в которой некогда размышлять, а надо поступать, иначе кто–то поступит за вас. Согласны? — ведь только поступок без размышлений безусловно выявляет внутреннюю сущность человека; а размышляя, вы можете перехитрить себя самого.

Так значит, если вы со мной согласны, пойдем дальше: экзистенциальная литература, вообще говоря, — есть очень громоздкая декорация, которая выстраивается на глазах читателя, чтобы в конце концов герой, загнанный в ее тупик, продемонстрировал нам, кто он есть. Вспомним Печорина и Грушницкого! — что за бредовые условия дуэли, и это только для того, чтобы Грушницкий, человек глупый, но пожалуй порядочный в сравнении, скажем, со своим приятелем, драгунским капитаном, показал окончательно то, что мы о нем уже и без того знаем (ведь знаем, читатель), — показал это стоящему чуть ли не на одной ноге над обрывом Печорину — который в результате имеет теперь уже полное моральное право пристрелить его, как бешеную собаку. Печорин поступает, Грушницкий тоже вынужден поступать, мы получаем урок. Но Грушницкий мог бы и не стрелять. Но тогда не было бы и «Героя нашего времени» — Печорин бы расцеловался с Грушницким, а потом плюнул бы, да и сжег свой журнал. Или, как честный человек, женился бы на княжне Мэри. Но, читатель, простите — это уже не Лермонтов, а Марлинский.

Вернемся к Сидорову, ибо все–таки о нем здесь речь и обо мне. Чем не экзистенциальная ситуация? И Сидоров не вынес ее. А я? А мне всегда везет. Надо сказать, что бог хранит везучих людей от всякого рода экзистенциальных ситуаций и, уж по крайней мере, выводит их оттуда с честью — как Печорина — вот потому–то они и аморальны.

В самом деле, читатель, — ну, а если б мне не пришла в голову эта строка из Гомера, и я не улыбнулся бы? — ведь неизвестно, чем бы все это закончилось, ведь, может быть, Сидоров и рассек бы нас (страшно подумать!), как… Крон… Нет, читатель, это уж слишком! Я, собственно, единственно хочу вам задать здесь вопрос: а правильно ли я поступил? Да и я ли?

Шагая к метро, я представлял себя на месте Сидорова: вот, положим, я вхожу к себе в квартиру в прекрасном настроении, напеваю что–нибудь себе под нос и вдруг… Впрочем, дальше не знаю. Кто, во–первых, мог бы оказаться на месте Сары? — то есть, к кому я отношусь так, как Сидоров относится к Саре? Ни к кому, увы, я не могу отнестись, как Сидоров к Саре, — подумал я, — даже изменить никому не могу. Хотя, если разобраться: как так уж он особенно к ней относится? Почему он не бросился на меня, этот медведь, а вдруг ни с того ни с сего стал блевать? О чем это говорит? О его порядочности что ли?

Может быть, стоит предположить, что его отношение к жене выразилось в этой рвоте, а может, в рвоте выразилась его слабость, а в слабости — отношение к Саре… Во всяком случае, тот, кто подумает, что эта рвота есть некий пластический символ — взгляд Сидорова на то, что он увидел, — будет прав лишь отчасти: только в литературном смысле. Но в житейском смысле Сидоров, мне кажется, неправ, ибо жизнь не терпит литературных приемов, даже таких непосредственных, как рвота, — она (жизнь) требует, если угодно, более конструктивного поведения, чтобы не обратиться в свою буквальную противоположность.

С такими мыслями я шел по улице, когда вдруг меня окликнули.

Китаец-гадальщик пьет чай

Вот, читатели, я опять ввожу новый персонаж и, откровенно сказать, совсем не знаю, как его ввести, ибо собственно в действии он не должен сыграть никакой особой роли, но вот, пожалуйста: подвернулся в самый ответственный момент, и обойти его молчанием уже никак нельзя. Так пусть же он сыграет роль заморского мага и чародея из восточной сказки.

Правда, одет он был не в мантию и не в колпак, поутыканный звездами, а в черный костюм, белую рубашку и галстук по моде шестидесятых годов, и на лацкане пиджака у него поблескивал значок с изображением Мао Цзедуна… Вы правы, читатель, то был китаец — так и будем его теперь называть. Он стоял, улыбаясь, и протягивал мне руку по европейскому обычаю.

— Здравствуйте, — сказал я, — опять вы здесь?

Не стану описывать, как я познакомился с этим человеком, скажу только, что это был очень странный китаец. Он получил настоящее классическое китайское образование, но при этом во времена культурной революции был хунвейбином. Потом изучил русский язык и неизвестно зачем периодически приезжает сюда. Причем, читатель, если вас смущает знак Мао на его груди, примите в расчет, что нам с вами слишком трудно понять душу китайца, и все, что мы знаем о Китае, слишком зыбко и неверно. Я, как и вы, много мог бы сказать о Китае, но зачем? — пусть лучше мой китаец выступит из самого мрака своей древней культуры — ведь только тогда то, что он сможет сообщить нам, будет по-настоящему весомо и значительно.

— Да, я опять здесь, — ответил китаец.

Дальнейший наш разговор опускаю, ибо он не идет к делу.

В конце концов, подчиняясь настроению этих дней, желая понять, что со мной делается, я почтительнейше попросил китайца вопросить великую книгу «И Цзин» о моем Дао. Мы расстались, сговорившись встретиться на следующий день у меня.

Гадали ли вам уже по «И Цзину», читатель? — по древней «Книге перемен» — первооснове всей китайской культуры. Вот воистину непогрешимый оракул. Но что же спросить? Ведь книге надо задать какой–то вопрос, а я все никак не мог сообразить: какой? — ведь, читатель, нам с тобой пока непонятно, что со мной происходит.

* * *

В метро я машинально развязал папку, извлеченную из письменного стола Сидорова, и прочитал инструкцию. Вслед за необходимыми формальностями в ней значилось:

«Необходимость предупреждения опасных действий психически больных требует в ряде случаев стационирования их в психиатрических учреждениях в порядке осуществления специальных мер профилактики, возлагаемых на органы здравоохранения статьей 36 “Основ законодательства СССР и союзных республик о здравоохранении”.

В соответствии с этим:

1. При наличии явной опасности психически больного для окружающих или для самого себя органы здравоохранения имеют право без согласия родственников больного, его опекунов или иных окружающих его лиц (в порядке неотложной психиатрической помощи) поместить его в психиатрический стационар.

2. Показаниями для неотложной госпитализации является общественная опасность больного, обусловленная следующими особенностями болезненного состояния:

а/. Неправильное поведение вследствие остропсихотического состояния (психомоторного поведения при склонности к агрессивным действиям, галлюцинации, бред, синдром психического автоматизма, синдромы расстроенного сознания, патологическая импульсивность, тяжелые дисфории);

б/. Систематизированные бредовые синдромы, если они определяют опасное поведение больного;

в/. Ипохондрические бредовые состояния, обуславливающие неправильное, агрессивное отношение больного к отдельным лицам, организациям, учреждениям;

г/. Депрессивные состояния, если они сопровождаются суицидальными тенденциями;

д/. Маниакальные и гипоманиакальные состояния, обуславливающие нарушение общественного порядка, или агрессивные проявления в отношении окружающих;

е/. Острые психотические состояния у психопатических личностей, олигофренов и больных с остаточными явлениями органических повреждений головного мозга, сопровождающиеся возбуждением, агрессивными и иными действиями, опасными для самих себя и для окружающих.

Перечисленные выше болезненные состояния, таящие в себе несомненную опасность для самого больного и общества, могут сопровождаться внешнеправильным поведением и диссимуляцией. В связи с этим необходима сугубая осторожность при оценке психического состояния таких лиц, чтобы не расширяя показаний к неотложной госпитализации, вместе с тем своевременным стационированием предотвратить возможность совершения общественно опасных действий со стороны психически больного»…

И так далее, читатель. На этом месте я остановился, ибо уже приехал на свою станцию, и больше в этот день ничего примечательного не произошло.

Гадание по «И Цзину» представляет собой довольно сложное манипулирование с пятьюдесятью специальными палочками из стеблей тысячелистника.

После улыбок и приветствий китаец развернул шелк, в который были завернуты гадальные палочки, расстелил его на полу, зажег курильницу, встал на колени лицом к северу и трижды, касаясь лбом пола, поклонился, затем трижды пронес сквозь дым курильницы пучок палочек (рука его двигалась по часовой стрелке), отложил одну из них в сторону, а остаток быстро наугад разделил правой рукой на две кучки. Из правой он взял одну и зажал между мизинцем и безымянным пальцами левой руки, а другой рукой стал брать из левой кучки по четыре палочки, пока там не осталось две. Их он сунул между указательным и средним пальцами левой руки, бегло взглянул на них, наклоня голову, как бы сбоку, и стал точно так же, как первую, разбирать вторую кучку…

Не стану больше мучить читателя описанием манипуляций с палочками — это долгая история, да к тому же я, завороженный его мерным действом, забылся вдруг: сидел и думал о… жидомасонском заговоре, который, пожалуй, достиг и Китая. ЖМЗ, — думал я, — Мао Дзедун, Эйзенштейн, Кафка, Маркс — черт знает что! Впрочем, ведь ЖМЗ кодифицирован в Библии — он есть вера евреев в национального бога их отца Авраама, борьба с ним. Основной протокол сионских мудрецов есть «Книга Бытия»… — думал я, подвергая себя испытанию «Книгой перемен».

Наконец я увидел, как китаец провел на бумаге жирную черту, и все началось с начала. И это повторялось в общей сложности шесть раз, так что в результате неторопливой операции, занявшей минут двадцать, получилось шесть линий, вычерченных тушью одна над другой. Вот вам, читатель, моя гексаграмма:

Теперь можно было получить ответ оракула.

Китаец взял книгу, осторожно развернул ее, нашел текст, соответствующий моему распределению линий; задумался — по всей видимости над тем, как получше передать то, что было сказано о моем процессе. Потом сказал:

— Этот знак называется Сяо–чу — «воспитание малым».

Если то, что происходит со мной, так называется, что же тогда великое? — подумал я, а китаец, уже справившись с переводом, произнес, слегка коверкая слова своим мягким китайским акцентом:

— «Воспитание малым. Развитие. Плотные облака, и не идет дождь: они — с нашей западной окраины».

— С вашей западной окраины? — переспросил я.

— Это символ, он означает прошлое. Ваше прошлое. Воспитание приведет к развитию, но — только преодолев прошлое. Ваше развитие в преодолении Вашего прошлого. Прошлое — это препятствие, а препятствие — это воспитание. Прошлое ставит препятствие, чтобы Вам преодолеть его — ведь воспитываются, преодолевая препятствия. Развиваются. У нас одно слово означает препятствие и воспитание. Но здесь говорится о воспитании малым. Слабое начинает преодолевать сильное. Сильное — Ваш порыв, который приостанавливает только что зарождающееся воздействие противоположного. Ваше прошлое, которое осталось в мире, начинает теперь воздействовать — ставить препятствия настоящему, которое и состоит в преодолении препятствия, поставленного Вами в прошлом. Это препятствие еще целиком вовне и действует слабо, но, преодолевая его, Вы возьмете его в себя и извлечете опыт из воспитания. Ваше прошлое окружает Вас со всех сторон, оно еще слабо действует, оно податливо, но оно (из–за Вашего противостояния ему) войдет в Вас и обретет силу — вместе с Вами, преодолевшим свое прошлое. Нижняя триграмма — максимальное напряжение Вашего творческого начала, входящего в уступающую, слабо сопротивляющуюся, податливую триграмму внешней среды, обусловленную Вашим прошлым. Но ничто не проходит бесследно: развернутое во вне прошлое проглотит Ваше настоящее, и Вы прорастете в будущее. Сейчас окаменевшее прошлое, память о прошлом опыте, препятствует новому познанию, которое, пробиваясь сквозь каменистую эту почву, воспитывает себя для будущего, которое уже все здесь, но еще скрыто, — так говорил добрый китаец, и я, как вероятно и вы, мой читатель, лишь с трудом, лишь отчасти разбирался во всей этой галиматье.

Но я не унывал. Я знал, что для каждой линии гексаграммы, для каждого этапа этого развития существует свой краткий текст в «Книге перемен», — краткий текст и его толкование. Я надеялся, что развернутый ответ прояснит мое состояние.

— «В начале сильная черта. Какая хула тому, кто возвратился на собственный путь? Счастье», — перевел китаец. — Это значит, — сказал он, — что лучше всего сразу взять себя в руки, оттеснить суетные устремления и хлопоты, пока они еще легки, как веяние ветра. Вернуться к дисциплине.

«Ну, это уже поздно!» — подумал я, а китаец продолжал:

— «Сильная черта на втором месте. Привлечение к возврату. Счастье». Еще не поздно вернуться на собственный путь, хотя уже труднее, ибо близки настоящие препятствия. Но на этом этапе необходимо вернуться. Ибо здесь лучше всего вступить во взаимодействие с препятствиями, так чтоб они стали средством воспитания. Здесь самая сильная Ваша позиция — если не теперь, то никогда. Дальше наступит момент кризиса и к нему надо быть готовым.

— Момент кризиса? — переспросил я.

— Да, — ответил китаец, — но, мне кажется, Вы уже преодолели его. О кризисе «И Цзин» говорит так: «Сильная черта на третьем месте. У Колесницы выпали спицы. Муж и жена отвращают взоры». То есть, в борьбе Ваша сила, которая раньше была внутри, выходит наружу. Она здесь впервые сталкивается с Вашим прошлым, развернутым в мире. В этом столкновении Ваша сила проявляется, но это мучительное проявление. Это рождение нового. И одна только Ваша сила сделать здесь ничего не способна, ибо — нет всех необходимых обстоятельств. Прежде всего, новое еще не проявилось окончательно, а прошлое, выраженное вовне, противостоит ему — прежний опыт здесь только обуза.

И действительно, читатель, — я стал узнавать в словах китайца этапы пути, уже пройденного мной: и прошлое, развернутое в мире, и этот кризис — у меня вдруг первый раз как–то по особому связались Бенедиктов и Софья, начиная с нашей встречи в Тихой бухте… да и мало ли что. Но все это в тот момент было очень смутно и неверно — ведь я старался уследить за неправильной речью китайца, запомнить ее. А вот ты, читатель, если ты достаточно внимательно следил за моим повествованием, — ты мог бы уже сказать, в чем там был мой кризис, и узнать за словами оракула очень много другого из того, что случилось со мной.

— «Слабая черта на четвертом месте, — продолжал переводить китаец. — Владей правдой. Когда выступит кровь, выходи осмотрительно. Хулы не будет». Это самый важный момент. Здесь единственная слабая черта, которая определяет все остальное. Опыт уже извлечен, но воздействие кризиса продолжает сказываться. Будьте осмотрительны: прошлое еще действует, но оно уже не настоящее. Теперь надо держаться новой правды, и тогда препятствия будут окончательно преодолены. Будьте осторожны, ибо сейчас определяется будущее. Ведь это новое — живой зародыш. Еще не все ясно, но возможен благоприятный исход. Вы теперь уже сами можете руководить событиями, но держитесь своей новой правды и, главное, будьте осмотрительны.

Ну что, не кажется ли вам, что китаец говорит как раз о нынешнем положении вещей или о недавнем прошлом? Не стоит ли за этим моя борьба с Бенедиктовым и последовавшая затем катастрофа? И не являются ли мои поиски смысла всего происходящего со мной именно тем обретением правды, о котором он говорит? И не есть ли его слова — та правда, которую я должен наконец найти? Впрочем, будущее покажет, а пока послушаем о следующих ступенях:

— «Сильная черта на пятом месте. Владей правдой в непрерывном преемстве. Разбогатеешь от соседа». Это второй подъем всего процесса, который целиком уже вышел во вне. И это благоприятно для развития. Однако процесс будет благополучно завершен, только если опирается на то новое, что достигнуто на предыдущем этапе. Нужно непрерывно наследовать это новое, и тогда Вы, развиваясь, обогатитесь от соседа — по-новому взглянете на окружающее. И завершение таково: «Наверху сильная черта. Уже идет дождь, уже все на должном месте. Почтение носителю достоинства. Стойкость женщины ужасна. Луна близится к полнолунию. Благородному человеку поход — к несчастью».

— Что же это значит?

— Значит, опыт будет извлечен, и напряжение разрешится, но будьте осторожны с женщиной. Она может умертвить Ваши достижения. При этом не перегибайте палку — Луна все равно пойдет на убыль, а Вы можете понести непоправимый ущерб и все Ваши усилия пойдут прахом, — так закончил китаец свои мудреные рассуждения о моем Дао, то есть — судьбе, читатель.

Мы помолчали немного, затем он трижды поклонился на север, собрал свои гадальные принадлежности, завернул их в шелк и, попрощавшись, удалился. С тех пор я его не видел и вряд ли еще увижу когда–нибудь — добрый старый китаис!