Тут мне придется в двух словах объяснить дорогому читателю, почему я надеялся что–то выяснить о Фале Бенедиктове именно у Марины Щекотихиной. Во–первых, обстоятельства нашей встречи в Крыму — помните? — я уплыл тогда от него и в море встретил богиню, которую тут же и утопил… Но перед тем я ей все–таки задал вопрос: «Как вы сюда попали?» «Я здесь с одним моим старым знакомым», — ответила она. И вот теперь, когда я уже очень многое знал — когда я узнал, что она чудесным каким–то там образом выплыла, что она оставила секту тарелочников, что она же мать Лики, а Лика вовсе не дочь своего отца, — узнал, наконец, об интимных сношениях этой мадам Щекотихиной с ныне моим смертельным врагом Бенедиктовым (он открывает ее дверь своим ключом, а она его просто и ласково кличет Фалушей), — повторяю, когда я все это узнал, я решил, что тот ее пресловутый «старый знакомый» отнюдь не майор Ковалев, потерявший свой нос, — как я прежде то думал, — но вот как раз этот Фал Бенедиктов. И даже, читатель, я на миг заподозрил, что он–то и есть отец Лики, — экстравагантная мысль! — заподозрил на миг и тут же отбросил эту бредовую чушь.

Итак, я надеялся выяснить кое–что о Фал Палыче у Марины Стефанны. Причем, замечу, что наутро я уже считал все события вчерашнего дня — начиная с колдовства Софьи и кончая поездкой в музыкальном таксомоторе — просто привидевшимися мне, чем–то таким, что должно остаться без последствий, считал это бредом, а интересовали меня главным образом вещи совершенно обыденные: беременность Щекотихиной, ее отношения с Бенедиктовым, настоящий отец Лики и так далее.

Нежные читательницы могут подумать: что за нездоровое любопытство такое? — тащиться к женщине, чтобы вынюхивать, от кого она родила свою дочь. Действительно, нехорошо получается, но, дорогая моя, — когда, скажем, ученый изо всех сил старается проникнуть в какую–нибудь тайну материи, вы ведь не осуждаете его за это, не правда ли? Вот и я стараюсь вникнуть в тайну Ликиной матери и не вижу в этом ничего дурного.

И еще одно мимоходом: вы заметили, что с тех самых пор, как открылся марлинский грешок нашей Лики, Теофиль не подает голоса?

* * *

Марины Стефанны не оказалось дома. Я открыл дверь ногтем и, отмахиваясь от попугая, вошел в комнаты. Огляделся: все здесь было по–прежнему — тот же беспорядок, та же шашка над ложем любви, только вот еще рядом с шашкой на стенке висел гипсовый член Давида — изящная вещь! От Смирнова? — но у Смирнова я помню лишь нос… Что ж, ладно — воспользуемся отсутствием хозяйки, осмотрим подробней жилище (капище) Венеры Московской.

Я открыл шкафчик и увидал пачку фотографий. Люблю семейные альбомы — какие подчас забавные вещи скрываются за их толстыми обложками, и как много может дать внимательному человеку разглядывание самых, казалось бы, безобидных сценок и лиц.

У всякого физиогномиста своя система. Я, например, обычно опираюсь в своем суждении на губы, носогубные складки, нос и глаза; но по–настоящему важно совсем другое: общее впечатление от лица человека — то, что я об этом человеке думаю, когда смотрю на него, и что он думает о своих чертах, когда на него смотрят (ведь человек особенно четко показывает то, что хочет скрыть, как раз когда на него смотрят). Поэтому можно доверять фотографиям в суждении о человеке, и поэтому же как раз не имеют особого смысла подробные описания внешнего вида людей в разных книгах — вы ведь все равно этих героев никогда не видите целиком (и не знаете, что они о себе думают), а по отдельным чертам можно составить себе только превратное представление.

Среди этой пачки фотографий я нашел одну: Марина Стефанна в подвенечном платье — ослепительная красавица! — и ее муж, «Ликин отец», в черном костюме — мужчина тоже хоть куда: черноглазый брюнет с тонкими усиками и хризантемой в петлице — этакий живчик. Просто прекрасная парочка.

И еще одно фото — на нем все семейство: родители Марины Стефанны, она сама, затем, судя по всему, мать Смирновых (очень интеллигентная женщина) и оба братца, ее сыновья. Дядя Саша года на три моложе «Ликиного отца», очень похож на него (еще не располнел), пожирает глазами (весьма плотоядно) Марину Стефанну. Вот ведь какие трагедии бывают в этих интеллигентных семействах! — подумал я, присвистнув.

Никола Ланкре. Качели.

Наконец я нашел уже просто обличительный снимок. На нем художник Смирнов и Марина Стефанна. Прошло несколько лет, но страсти за это время не унялись, а только лишь обострились. Дело было по всей видимости весной на даче — светлая листва, весенние цветы, качели. На качелях Марина Стефанна в самой непринужденно–кокетливой позе, в самом расцвете своей молодой женственности — хохочет. Она так хороша здесь, что поневоле сомневаешься в объективности фотоглаза. Позу дяди Саши я затрудняюсь изобразить. Вообще, это все могло быть похоже на известный сюжет, так любимый французскими живописцми рококо, — сюжет под названием «Счастливые возможности качелей.» «Счастливые», если бы не поза дяди Саши: он, видимо, раскачивал Марину Стефанну и, увлекшись, поскользнулся. На фотографии он сидит в вполоборота к зрителю в самом плачевном положении: ноги расставлены и согнуты в коленях; тело, откинутое назад, опирается на руки; на лице у него перемешаны смущение, злоба, разочарование, испуг, вожделение; он скосил глаза на летящую на него Марину Стефанну, на ее полные ноги под раздутой юбкой и, пожалуй, отчасти все–таки рад своему падению. Ай да дядя Саша! Словом — скажу, заканчивая свою восторженную экфразу, — великолепная фотография!

Я тут же изъял ее из семейного архива и сунул в карман. Больше там, кстати, ничего особенно интересного не было, разве что Лика лет в двенадцать, тринадцать — этакая нимфеточка, но это больше по части Теофиля. Размышляя о странных превратностях судьбы, я собрал оставшиеся фотографии, сунул их в ящик и уселся в кресло. Листая журналы, стал ждать Щекотихину.

* * *

В «Огоньке» на глаза мне попалась статейка под обличительным названием «Чужаки». В ней обличали мертвецов — отчуждены, мол, от общества. Среди прочих особенно мил своей прямо чуть не овечьей невинностью был какой–то Олег с неизвестной фамилией, которого обвиняли в том (увы, бедный парень), что он «ушел из музея и стал подметать улицу». «Думаю, — писалось далее в журнале, — что человек, по–настоящему увлеченный, человек, имеющий свое дело и преданный ему, не бросит его ради метлы и мусорного совка». Но почему же? — у нас всякий труд почетен. Как все–таки мало понимают своих мертвецов авторы журнальных статеек о них, — подумал я и, зевнув, дочитал: «Этот бросил. Значит нашел свое призвание»…

Значит нашел. И в этот момент вошла Щекотихина с человеком, который — я сразу понял — сыграет в моей судьбе особую роль… Однако, вот тип, который меня просто бесит, и хоть видел я его первый раз в жизни, но сразу же раскусил. Даже внешность его меня раздражала: худой, длинный, чахлый, белокуро–серый, с короткими волосами и стриженной бородкой, злобный, желчный, не уважающий никого — ни себя, ни других. Скрытый циник, зануда, насмешник, а снаружи–то: такая мягкость, такая доброта, такая деликатность и предупредительность. В общем — дуля в кармане. И я сразу же понял зачем он пришел сюда с этой развратной Мариной: привязался на улице к ней, чтобы трахнуть — вот так! — а она–то и рада, рада всему… Ничего, дорогой, не получится — я–то ведь здесь, дорогая.

Впрочем, мадам Щекотихина была очень недовольна моим присутствием:

— Что вы здесь делаете? Это, это… просто неэтично с вашей стороны…

Говори, говори – «неэтично»!.. — подумал я и вслух сказал:

— Простите, я как–то не думал, что вы придете с молодым человеком.

— Что вы себе позволяете?

— Извините, честное слово, если б я знал, что вы будете так недовольны… — И я посмотрел на нее таким проникновенным взглядом, что доброе сердце богини смягчилось.

— Ну довольно. Будем пить чай? Да, познакомьтесь — Олег…

Я все еще держал журнальчик в руках и шутливо, просто чтоб завязать разговор, спросил:

— Уж не о вас ли тут пишут?

— Что именно? А–а, это… — и вдруг заключил: — обо мне. Как же, вот: «ушел из музея», «совок и метла», «нашел призвание»… Обо мне. Я польщен! — это слава… Потрясающе, как это вы догадались, но впрочем…

— А скажите, — перебил я Олега, — вы действительно биолог?

— Был.

— А теперь почему метете улицу?

— Я ее уж давно не мету: напрасно вы верите тому, что пишут в журналах.

Тут Марина Стефановна вышла, и Олег сказал:

— Странно, что вы меня не узнаете. Я вас сразу узнал… разве не вам я на днях звонил по поводу Госбанка?

— Госбанка?

— Ну да — вы ведь хотите запродать свою идею, как мне сообщил Фал Палыч, и мы должны были встретиться сегодня…

— Так вы хотите приобрести?..

— Интересуюсь! Есть люди, которые смогут ее воплотить…

— Вот как? А почему же… — Я посмотрел на часы, — почему же тогда вы не ждете меня у памятника Пушкину с желтым портфелем в руках?

— Наверно, по той же причине, что вы…

— Как сказать.

— Но к делу.

— К делу: сколько дадите?

И тут у нас завязался торг. Этот Олег оказался прожорливой тварью: он торговался, как таксист — так, словно речь шла о жизни и смерти всего человечества или, по крайности, только его глупой жизни. Собакевич! Я, само собой, тоже старался не уступить:

— Что я вам, спички что ли продаю?

— Да и у меня ведь деньги не казенные.

— То–то и оно, что к казенным денежкам подбираетесь.

— Нет, люди добрые, вы посмотрите на него! — ягненок.

В конце концов мы остановились на смехотворно малой, с моей точки зрения, цифре — тридцать тысяч рублей, — да и то только потому, что она привлекла меня своей брутально–символической откровенностью. Мы сторговались, и я получил задаток — триста рублей, который Олег тут же и вынул из своего желтого портфеля… Не много, но что мне, читатель, терять? — в нынешних условиях, когда каждую секунду так и ждешь какой–нибудь каверзы от Бенедиктова, мне как раз могут весьма пригодиться карманные — триста рублей всего! — деньги. До того дня, когда мы с Олегом обменяемся товаром, я ведь могу и не дожить, а пока… Впрочем, через несколько дней мой покупщик (мы договорились) должен был зайти ко мне со всеми деньгами, чтобы ознакомиться с алгоритмом обогащения и забрать патент на него.

— Марина Стефанна, айда в ресторан — денежки появились, — крикнул я на кухню.

— Идите–ка лучше сюда, — отозвалась она, — мне здесь одной скучно.

Мы вошли, стали пить чай с бутербродами, болтать о каких–то пустяках, ибо при Олеге (который ведь вполне мог оказаться агентом Бенедиктова) говорить о цели моего прихода сюда мне никак не представлялось возможным. Не представлялось даже случая разузнать что–нибудь о той фотографии, которую я сунул в карман. Наконец, потеряв терпение, я вынул эту карточку и напрямик спросил:

— Сколько же вам здесь лет, Марина Стефанна? прекрасная фотография.

— Что это? — спросила она, отрываясь от своего чая, и добавила, усмехнувшись: — мошенник!

— Ну зачем вы так?.. и какое это может иметь значение?.. между старыми друзьями… поднял на полу. Такая фотография…

Олег наклонился, посмотрел и рассмеялся:

— Да, интересная фотография…

— Сколько же вам было лет тогда? — Я понимал бестактность своего вопроса (особенно в присутствии третьего лица), но, может, как раз потому и спрашивал: чтоб позлить. Впрочем, вышло мне на руку. Марина засмеялась и сказала:

— Это было в год рождения Лики.

— В мае, судя по пейзажу, — подхватил я.

— Да, кажется. А что?

— А кто снимал?

— Ой, да разве я помню… кто–кто… — Она на минуту задумалась. — Да Саша и снимал… этим, как его? — стоп кадром или авто — чем–то…

— Спуском, — подсказал я.

— Вот–вот.

Ну вот, читатель, — что и требовалось доказать. К чему же нам еще свидетели? Какое облегчение, не правда ли? Мне этот счастливый случай напоминает столь же случайное открытие рентгеновских лучей — какая глубокая связь и — все фотография. Откровенно сказать, я стал несколько лучше относиться даже к этому желчному грабителю Олегу, после того как убедился, что дядя Саша Смирнов не дядя, а отец Лики.

— А что это вас так интересует? — подозрительно спросила Марина Стефанна и — вдруг покраснела. Лишнее доказательство моей правоты, дорогая! — решающее доказательство, и теперь это уже неопровержимо.

— Да нет, это я просто так…

— А–то… вы ведь, кажется, знали моего деверя: Смирнова Сашу?

— Да, — ответил я.

— Так вот, Лика все твердила и твердила, что его убили, и действительно, милиция занялась этим делом. И им понадобилось зачем–то еще раз осмотреть труп… И представляете, они раскопали могилу (и меня тоже позвали), а там — никого нет…

— Где?

— Да в могиле же — где!? Нет трупа.

— Как это нет?

— А вот так: нету!

Что за чертовщину она рассказывает, — подумал я, — не воскрес же он?! — А Олег сказал:

— Да–да, я об этом тоже что–то слышал, но куда же он делся?

— Неизвестно!.. Так они тогда раскопали еще несколько могил — свежих! — и там тоже пусто…

— Ну это утка, Марина Стефанна.

— Какая же утка, если я сама видела.

Странно! Мы поговорили еще немного об этом деле, потом перешли на другое. Пили чай и толкли воду в ступе. Я все время и всеми силами старался спровадить засидевшегося Олега, который ни в какую не хотел уходить. Стервозная богиня была рада этому нашему соревнованию — оно льстило ее прелестям и женской гордости. Она чувствовала себя самкой, за которую, упираясь рогами, борются распаленные лоси. Она готовилась отдаться потному победителю. Конечно, я взял верх.

— До встречи, — прощаясь, сказал Олег — не то мне, не то Марине Стефанне.

— Скажите, — начал я, как только за ним захлопнулась дверь, — а давно вы знакомы с Бенедиктовым?

— С Бенедиктовым? Нет. С того самого дня, как мы с вами купались. Помните?

— Так мы с вами все–таки купались?

— А вы думали — нет? Вот мужчины! И не только купались… А он–то как раз меня спас тогда — вытащил на берег. Я уже на берегу и очнулась. Вы меня утопили, а он меня спас!.. Значит вы догадались о Саше Смирнове?.. — добавила она неожиданно. — Только не говорите Анжелике… Кстати. Саша–то умер как раз в тот же день, когда мы купались — вот совпадение. Так–то!

— Вот оно как! — подхватил я, и мы, поглядев друг на друга, вдруг рассмеялись.

Что же это значит для нас с тобой, прекрасный читатель? — только одно: у Бенедиктова, в смысле убийства Смирнова, полное алиби, если, конечно, он не способен раздваиваться, каковую возможность можно вполне допустить, но, естественно, не в такой, как у нас здесь сейчас, детективной истории. У Фал Палыча полное алиби, что, впрочем, было и так уж понятно, но… но, возможно, у него были сообщники? Ведь улика!..

— Марина Стефанна, откуда же у него ключи? — неужто вы дали?

— Да

— И с брелком?

— Да. Я эту штучку, как приехала, в мастерской у Саши нашла. Вижу, уж очень на Фалушу похож, ну и отдала в металлоремонт приделать кольцо, а потом ему подарила, на память.

— Вместе с ключом от своей квартиры?

— Ишь ты какой дотошный! — утробно смеялась она, хлопая своими спермоточивыми глазками, подходя ко мне ближе, обдавая меня своим запахом, задевая меня…

…Через несколько времени, когда Марина Стефанна зачем–то там вышла, я вдруг ощутил, лежа на смятой постели, странное беспокойство, присутствие скрытой опасности, тихо ползущего гада, ужас, безумную тварь, готовую вот–вот–вот прыгнуть, саму смерть, нацеленную на меня немигающим взглядом. Я поднял голову и стал сквозь полумрак напряженно всматриваться в смутное видение. Змея подняла голову и, раздув капюшон, зашипела. То была крупная кобра. Она была раздражена, стояла в боевой позиции, упруго покачивалась, уже собиралась нанести удар…

Мне отлично известно, что кобры видят плохо. Тем более, в полутьме, — подумал я, — но зато должны очень хорошо обонять, а я наверняка издаю сейчас очень сильный запах: вспотел!

Змея раскачивалась, я соображал, что же делать, и тут дверь скрипнула: вошла Марина Стефанна. Она обмотала свои широкие бедра белым вафельным полотенцем, а верхняя часть ее загорелого тела казалась в сумерках черной — прямо Лилия какая–то.

— Стой! — крикнул я, но пока я кричал, она уже сделала те три шага, которые отделяли дверь от кровати, и стояла рядом с раскачивающейся змеей. — Осторожно: смотри, — прошептал я, но в тот же момент и змей зашипел, развернувшись уже к Щекотихиной…

— Что такое? — спросила Марина, наклоняя голову и приседая, слегка раздвинув колени (так делают реверанс!). Что такое? Что?..

В этот миг черный гад, отклонившись с шипом назад, напружинился весь и вдруг клюнул ее в самую… Впрочем, как это объяснить? Реверанс перед змеем, несомненно, спас богиню от смертельного укуса. Кобра стукнула в самую… В общем, когда Марина присела, вафельная ткань натянулась между животом и коленями, так что место, куда метил проклятый змей, оказалось неуязвимым — он куснул материю, так и не добравшись до сути.

— Вы что?! — сказала Марина Стефанна.

— Это не я…

— Что? — И она снова взглянула на коврик, с которого уже опять готовая к удару смотрела черная змея. Опять реверанс, и опять одновременно с этим змей сделал бросок — говорят он длится четверть секунды! — куснул и опять отскочил.

— Отойдите, вам говорят! — крикнул я, но, не слушая меня, богиня снова присела, и снова ее прямо в … клюнула ненасытная черная кобра.

Мне показалось даже, что Марина Стефанна уже догадалась, кто с ней играет и весьма–таки благосклонно взирает на смертельную эту игру. Кто бы на моем месте не возмутился?! Я выхватил зазубренную шашку, висевшую над кроватью, и, размахнувшись, одним ударом снес гаду его раздутую голову. Тут же нащупал выключатель и при электрическом свете увидал бьющиеся свивающиеся кольца, отдельно черную голову с разинутой пастью, полной ядовитых зубов, и стоящую на коленях над издыхающим, но еще твердым телом безутешную Щекотихину.

Вся фигура ее изображала трагический пафос: одной рукой она прикрывала глаза, другой — открытый онемевший рот, рассыпающиеся волосы падали с запрокинутой головы, полновесные белые груди резко выделялись на фоне загара, вафельное полотенце с темными потеками яда на уровне лобкового сращения сбилось на сторону.

— Что сделал ты? — причитала она, — что же ты сделал?

А как вы думаете, что я такое сделал, читатель? — ничего особенного. То есть, «ничего особенного» — это глупость. Размахнувшись дедовской шашкой, я чувствовал себя древним героем избавителем, а тут… вот те на!..

И вдруг — представьте себе! — пресловутая шашка оказалась в руках Щекотихиной. Я все еще сидел на кровати, когда это произошло, был наг и совершенно не подготовлен к поединку со взбесившейся амазонкой… Не хотелось бы писать о таких вещах, но ведь из песни слова не выкинешь: увернувшись от первого удара, я бросился бежать!..

Я бегал по комнате, увертываясь от ударов Марины Стефанны, валяя кадки с цветами и мебель, но ничего не мог сделать: дедовское оружие настигало меня и под столом, и на кровати, и на шкафу (да, читатель, — признаюсь! — я забрался даже на шкаф).

Дурное это дело — бороться со взбесившейся женщиной, проигрышное дело! Щекотихина, несмотря на свой возраст, оказалась очень сильна, к тому же хорошо владела оружием, к тому же сам дьявол в нее вселился — она нанесла мне несколько ран и, увидав кровь, совсем обезумела. Что было делать? В конце концов, схватив стул, я стал защищаться. Тоже обезумел! Выбив у нее из рук шашку, ударил разочек–другой подвернувшимся под руку членом Давида, навалился и начал душить…