Увидав, как я закусываю, сидя на бульваре, бородинским хлебом и молоком, присоседившаяся пожилая женщина пожалела меня:

— Какая у вас скудная пища, молодой человек! Денег небось нет?

— Почему нет? — есть.

— Ну, наверно, не женат?

Я кивнул.

— Сразу видно: какой неухоженный и ест что попало.

Дорого же мне дались последние дни, если уж на бульваре жалеют.

— А чего не женишься–то? Сколько тебе лет?

— Не пришлось.

— Эх, такие ребята пропадают!.. да… а девчата сохнут. У нас вот — инженерша по технике безопасности: двадцать семь лет, однокомнатная квартира… Она хоть и не красавица, а все–таки жаль: сохнет.

Это, наверно, потому, подумал я, что она слишком печется о технике безопасности, — и сказал, хлебнув молока:

— Значит сохнет?! — Молоко побежало по бороде.

— Сохнет. Хоть бы ты на ней женился — хочешь, просватаю?

А что, читатель, это ведь мысль — жениться на однокомнатной инженерше по технике безопасности, и я сказал, смахнув молоко:

— Надо подумать.

— Вот подумай. А у тебя зарплата–то какая?

— Зарплата? — Какая у меня зарплата, читатель? — ничего себе зарплата: нормальная.

— А алименты не платишь?

— Да как вам сказать?.. — Это мило! Этак меня и вправду оженят в два счета.

— Значит, наплодил–таки детей!

— Да есть, есть немного.

— Вот и сидишь теперь на хлебе и воде. — И вдруг старушонка подтолкнула меня в бок: — Вон она, вон — смотри. Соня Разврачук зовут — вон…

Я посмотрел и увидал приближающуся Софью! Нарисовав уже в своем воображении, со слов старушки, некую иссохшую бабищу пудов этак в пять или шесть, я был удивлен: почему ж «не красавица»? Вот что значит, впрочем, не интересоваться занятиями своих возлюбленных! — инженерша по технике безопасности. Мило!..

* * *

История Софьи, надо вам заметить, полна трагизма и всяческих неудач. После школы она приехала учиться в Москву откуда–то с юга и училась в каком–то институте. Потом, когда приблизился срок ее возвращения домой, в свою провинцию, она вышла замуж за своего однокурсника–москвича.

Этот ее муж оказался человеком совсем никудышним — даже трудно понять: любовь ли ослепила Софью настолько, что она не смогла разглядеть в нем тряпку, или же — надежда на московскую прописку? Это действительно трудно понять — ведь когда еще Софья пребывала в сомнениях по поводу Саши Разврачука (это муж), — сомневалась, но больше склонялась к отказу, мать жениха приходила к ней и — по словам Софьи — уговаривала не отказываться от собственного счастья: Саша де тебя так любит, да ты убьешь его отказом… Вобщем, странные отношения — почти как в разобранном выше рассказе Марлинского.

Короче, сразу после защиты диплома была свадьба, и Софья осталась в Москве. Но через полгода тихой, мирной семейной жизни та же мать со слезами в глазах попросила молодую написать заявление о том, чтобы ее (Софью) выписали с их площади: «Я этому заявлению ходу не дам — ей богу! — веришь ты мне? Но так мне будет спокойнее, Сонюшка…» — а еще через месяц свекровь уже выдала Сонюшке паспорт с оформленной выпиской и потребовала выметаться, куда угодно. Вот такие пироги.

Но как же муж? — спросит читатель. А что муж? — муж плакал, но пойти против матери не поимел мужества: уходи Соня, уходи — все равно она нам жизни не даст… Неправдоподобно, не правда ли? — я ведь и сам сперва не поверил — грешным делом решил, что это придумано, чтоб оправдать нечто (что? — откуда мне знать, я ведь не выслушал противной стороны), — сперва не поверил, но потом некоторые обстоятельства убедили меня в том, что Софья не лжет.

Разврачук (это мужнина фамилия, я–то ее знал как Бурсапастори), оказывается «не имел права волноваться», у него, оказывается, было что–то с глазами (сетчатка, что ли, отслаивалась?), он, оказывается, мог ослепнуть — и вот отсюда все дела. Разврачук–мать безумно любила своего сына и сразу после свадьбы стала интересоваться: а за что же это Софья–то его любит? — человек невидный, никакими особыми успехами ни в чем никогда не отличался, вот–вот может ослепнуть — за что ты его любишь, Сонюшка? — Ой, ну разве на такие вопросы отвечают? — Она даже под дверью подслушивала в интимные минуты и все ничего не могла понять. Ребенок бы ее, может, и успокоил бы, но ребенка не хотела Софья (представляешь? — вырожу, а он слепой, — говорила она мне), и свекровь обозлилась — ведь она считала, что ее сына не за что любить, хотя сама любила его безумно.

Итак, читатель, перед нами самая обыденная жизненная ситуация: никто не виноват и виноваты все — конечно, Софья немного любила своего Сашу и немного хотела остаться в Москве; Саша хотел любить Софью, но не хотел волноваться; его мать желала счастья своему сыну, ждала внука и ужасно боялась, что Софья авантюристка, вышедшая замуж, чтоб залучить прописку и жилплощадь.

Верным будет предположение, что эта матрона ревновала своего сына к Софье и потому стала настраивать его в своем ключе, — ведь у старушки еще даже не наступил климакс, по заверениям Софьи… — все будет верно, но, в конце концов, важен результат: плачущий Саша Разврачук посадил ничего не понимающую Софью в такси и отправил ее в ночь, неизвестно куда. Повторяю, все, что здесь ни предположи, будет верно, и все же совсем не понятно дальнейшее поведение этого достойного любящего мужа (Софья утверждала, что он все еще любил ее), — совсем не понятно, ибо, вместе со своей матерью он не оставлял нашу Софью в покое, пока она, наконец, не бросила свои бесплодные попытки закрепиться в Москве. Саша лично ходил на работу (Софья устроилась в ЖЭК), в милицию… куда только не ходил, и повсюду обильно поливал ее грязью.

Впрочем, может быть, дальнейшее поведение Софьи убедило его в самом худшем, ибо она все–таки ни за что не хотела уезжать из Москвы («теперь уж из принципа»), и, даже когда ей уже не удалось остаться, когда она–таки уехала, сжегши все мосты, — нашелся человек, с которым она вступила в фиктивный брак… и какими–то правдами и неправдами она выцарапала себе эту квартиру на Трубной… Как это ей удалось, она не говорила, но она «хотела им всем доказать и показать». И показала, пожалуй, но счастливее от этого не сделалась.

И до меня у нее была такая же эфемерная и ненадежная любовь, как сейчас со мной, и так же точно она в тот раз, по ее словам, переживала и дергалась, и также все впустую. У человека всегда ведь все повторяется, читатель, — тебе это должно быть известно, — и если Софья снова полюбит, она полюбит столь же самозабвенно и глупо. Почему это, как думаешь? — наверно, проще всего предположить причиной ее неизбывное чувство вины перед Сашей Разврачуком, но возможно, это и не так, — возможно, это плохо изжитый эдипов комплекс или что–то еще другое… В общем, меня это мало волнует.

* * *

Софья подошла, поздоровалась, потом сказала:

— Простите, Анна Александровна, — нам надо поговорить.

— Говори, касатка, говори…

— Нет, с молодым человеком…

— Ну ты, Сонь, даешь, — пропела Анна Александровна, вставая.

— Хорошо, что я тебя встретила, — начала Софья, когда наша сваха удалилась.

— Как живешь? — спросил я, чувствуя, что краснею.

— Я хотела у тебя просить прощения за…

— Ну ладно тебе…

— Я так больше не могу.

Я промолчал.

— Пойми, я так больше не могу.

Я колупнул носком ботинка песок и опустил голову.

— Я хотела с тобой поговорить.

— О чем?

— Ты думаешь, не о чем?

Я пожал плечами.

Интересно, как ты поступаешь в таких ситуациях, милый читатель?! Я — когда как. Иногда я сама вежливость, сама предупредительность, но — очень формальная вежливость и очень сухая предупредительность. На многих это действует отрезвляюще: женское поползновение как–то само собой вдруг отмирает и отваливается от таковой моей вежливости. Я безмятежно улыбаюсь, но ко мне не подкопаться. Я сохраняю дистанцию: все очень мило, чинно, прилично… Но Софью, конечно же, этим не проймешь — я знал, что она одним махом преодолеет любой барьер и вот уже обвила мою шею своими горячечными руками.

Что ж, я избрал другую тактику: я такой, как всегда, между нами нет никаких расхождений, нет дистанции — все очень, опять–таки, мило, но… но, стоит ей протянуть ко мне руку, как рука пройдет сквозь меня, словно бы сквозь бесплотного призрака. «Ты просто фантом», — скажет она мне позднее, и правда: я вял; скучен; мне некогда; нет, ничего не случилось; все в порядке; не надо меня лечить; я сам не знаю, что происходит; меня ждут; я спешу; нет, не могу, и так далее.

Короче говоря, отчасти из жалости, а отчасти из тактических соображений я провел с ней несколько часов в этот день, и она мне все рассказывала, рассказывала, рассказывала — всю свою жизнь — а я, нахал, только делал вид, что прячу зевоту.

* * *

— Что ты со мной сделал? Ты меня всю высосал. От меня осталась одна оболочка…

— Ну, ты преувеличиваешь.

— Я так больше не могу — надо что–то сделать. Лучше бы меня тогда убили в Крыму.

— ? — Значит и это правда?!

— Лучше бы ты сам убил меня. Ну чем я плоха? почему ты не хочешь прийти ко мне? У тебя есть другая… я знаю, я знаю… Убей меня.

— Нет, не убью — ты слишком еще хороша для этого.

— Ты меня больше не любишь.

* * *

Я помню чудное мгновенье: передо мной явилась ты…

Я вбирал в себя воздух, в котором мы только что вместе стояли, — я старался запомнить божественный запах его, я поднес зонт к лицу — он пах! — пах ее духами, и что–то таинственное чудилось мне в этом запахе: что–то от ладана или индийских курений, тяжелое что–то и что–то слишком похожее на серу…

Мимолетное виденье… когда б она знала, в какие безумства впадал я любя и что за жестокая пневмония для меня эта любовь! Любовь — сквозняк, знобящее дыхание потустороннего ветра, знойный суховей, поражающий прежде всего нашу грудь, а потом и голову нашу своим одуряющим жаром. Она тебя расщепляет, читатель, — надвое, и две половины твоего существа мечутся, ища соединения, — вот в чем смысл любовного безумия, в стремлении воссоединиться, как о том нам рассказывает и Аристофан в «Пире» Платона («во время чумы»). И ты не находишь себе места, читатель, — не находишь себе места, ибо местом твоего соединения являешься ты сам, и ты мечешься, безумец, пока наконец не соединишься на вершине своего безумия — в любимом существе. Здесь все кончается — ты выздоравливаешь.

Вот и Пушкин, кстати (мы все должны равняться на него), в письме к Соболевскому со свойственной ему точностью пишет: «Ты ничего не пишешь мне о 2100 р., мною тебе должных, а пишешь мне о m-me Kern, которую с помощью божией я на днях – – – –».

Какое пушкинское слово зашифровано здесь четырьмя черточками в академическом собрании сочинений Пушкина? — я в точности не знаю. Можно только предположить, что последняя буква этого слова — энергическое «б», а не вялое «л», и тогда первая буква будет — указывающее на некое совершенство «в». Не «о», с которым слово все равно бы кончилось на «б», но имело бы смысл «отделаться, отвертеться», что по отношению к «гению чистой красоты» было бы, согласитесь, не совсем уместно. Конечно «в», конечно совершенный вид, конечно твердое проникновение: съесть, выломать, вынудить, выдрать, выпороть, выколоть, выгнуть, выжрать — и, конечно, натужное «ы» в этом слове позднее должно перейти на высокое «е», чье пение вдруг оборвется внезапно…

Уже был вечер, прошел дождь, оставив на асфальте лужи. Мы шли мимо Моссовета, когда Софья, оборвав очередной свой рассказ, вдруг спросила:

— Пойдешь ко мне?

— Не могу, мне некогда.

— Пойдем, ну как тебя просить? Хочешь, я на колени перед тобой стану?

Я усмехнулся, и тогда она, действительно, бухнулась на колени прямо в лужу. Секунду длилась немая сцена: вот я с открытым ртом, вот Софья на коленях, вот толпа зевак, вывалившая из магазина «Дружба», — наконец я вошел в магазин, оставив Софью в луже. Черт возьми, — думал я, листая какой–то альбом на прилавке, — ну почему я не влюбляюсь в порядочных женщин? Неужели я делаю их такими? Или я боюсь любить как раз потому, что все кончается именно этим?..

Я вышел из магазина. Софья стояла у двери, вытирая платочком подол белого платья.

— Прости меня, — сказала она.

— Бог простит.

Безобразие, читатель, — если так будет продолжаться дальше, мне ничего уже не останется, как только уничтожить и ее: не было никакой Софьи…

* * *

Но я как бы слышу сейчас настойчивый ропот, взволнованный хор голосов, — голоса, голоса — один из читателей вдруг выступает вперед, говорит:

— Уж больно легко расправляетесь вы со своими героями… вот только как это можно совместить с местами серьезными, написанными в приподнятом, даже в дифирамбическом тоне? — местами, можно сказать, поучительными…

— Да о чем вы, читатель?

— О Лике, о Софье — о чем же еще?

— Простите, о какой Лике?

— То есть как?.. впрочем, понимаю: опять ерничаете.

— Напротив, читатель, совершенно серьезен, но только вот в толк не возьму, о ком вы там говорите… Лика?.. — не помню…

Но я чувствую, что читатель не верит. Побойтесь бога, читатель, какие тут шутки? — вы что, с луны свалились? Оглянитесь назад — что вы? — не было такой! Не–бы–ло! Не было никакой Лики. Вы ее, читатель, сами придумали, а теперь пытаетесь подсунуть мне, по примеру Теофиля. А что мне с ней делать? — солить? жарить? мариновать? Что вы, в самом деле свои фантазии выдаете за нечто реальное? Не надо!

Но читателя не проведешь — он выбрасывает козырную карту:

— А кого же я тогда в ягодицу–то укусил?

— Как? вы, читатель?!? — вы кого–то укусили в ягодицу? Этого не может быть! Кого же?

— Да перестаньте! — сами написали, а теперь…

— Кто написал? Да вам это, может, во сне приснилось?

— Не мне, а Лике — хватит болтать!..

— Это она вам сама рассказала? — о, счастливчик! — она хоть хорошенькая? Познакомьте меня: вы столько о ней говорите, что я просто заинтригован. Честное слово! А как вы толкуете этот ваш укус? — по Фрейду, конечно? — девушка вас хотела, не так ли? И я там был? В ее сне? — не может быть! — а что я там делал? Мед–пиво? — а, понятно: по усам текло… А вам попало? Так все–таки кто вам этот сон рассказал? Я?!? — вы бредите.

Впрочем, таких читателей, как я изобразил, наверно, и не бывает, поэтому, конечно же, никто не спросит меня, куда я дел труп Лики (Лика? — так, кажется?). Не дело читателя соваться, куда его не просят, ибо по своему смыслу (по определению, если хотите), читатель — есть существо тихое, незаметное, а может быть, и не существующее. Это только у меня читателю позволяется многое, а обычно с ним настолько не считаются, что создается впечатление, что его и вообще нет. По собственному опыту я знаю, что читателя вполне удовлетворяет бездеятельность («покорность сознанья»), и, напротив, он кряхтит и ругается, если его просят ударить хоть пальцем о палец для терпящего бедствия героя или автора. Вообще человек по своей природе читатель, так что остается только удивляться, откуда берутся книги.

К сожалению, у меня нет сейчас под рукой поэмы Лукреция Кара «О природе вещей», поэтому я не могу включить в этот свой текст красивую цитату из нее, говорящую о том, что нет ничего в жизни приятнее, чем наблюдать с тихого берега терпящее бедствие судно, — текста передо мной нет, поэтому я не могу закончить свое затянувшееся рассуждение эффектно и неожиданно красиво. Что ж, придется читателю выслушать еще несколько соображений (я сделал описку — получилось: «сообращений») о нем самом, чтобы и до тихого берега смогли донестись проклятия и стоны терпящих бедствие мореходов.

Вот сидите вы сейчас, читатель, над этой книгой — может быть, умный тонкий образованный человек — и кажется вам, что вы меня насквозь видите, мол, «заплутался человек». А не возьмете себе того в толк, что это, может, у меня такой новый литературный прием: вот так вот, разом, избавляться и от героев и от читателей. Хоп! и нет — и не было! — ибо с тем, чего нет, можно обращаться вольно. И я постоянно обращаюсь к тебе, мой любезный читатель, хотя ты только кажимость и игра ума, — ведь тебя нет! — возможно, ты и появишься когда–нибудь благодаря мне и будешь таким, каков ты есть сейчас над этой книгой, но — ведь уже теперь, когда она пишется, я постоянно обращаюсь к тебе. Почему? Во–первых, потому, что мне трудно одному нести груз этой повести и при всяком удобном случае, я стараюсь перебросить часть его на тебя, мой мнимый друг. Во–вторых, если тебя нет, то нет и меня — остается только моя повесть, распыленная в бездонной пустоте вселенной, — отсюда вывод: если читателя нет, его надо выдумать. В–третьих, поскольку мне не дано отличать грез от яви, ты для меня не менее реален, чем та ручка, которой я пишу, и не более мним, чем какой–нибудь Протей для древнего грека, — ты ведь сейчас читаешь? — значит, существуешь, читатель, а значит, существую и я. Надо только постоянно помнить об этом — вот почему я так часто окликаю тебя, дорогой друг, своим credo: ты мыслишь, своим cogito: я существую.