«Они идут!..»

…«Спасайтесь, они идут!» — такие крики не раз прерывали спокойное течение жизни в пограничных селах, заставляя кашмирских крестьян покидать дома, бросая все свои пожитки, и искать убежища в соседних селах, где стояли гарнизоны войск махараджи. Они — это дакойты — так в Индии называли бандитов, совершавших нападения на целые деревни.

Первые пограничные стычки дакойтов с вооруженными силами княжества Джамму и Кашмир произошли уже в августе 1947 года, сразу после образования независимых Индии и Пакистана. Первым объектом этих набегов стал Пунч — небольшое вассальное княжество (джагир), входившее в состав провинции Джамму и граничившее с Пакистаном. Уже тогда, по мнению многих, набеги носили характер не просто грабежей, а осуществлялись с видимой целью ослабить армию кашмирского княжества, вынуждая ее растягиваться для обороны вдоль всей пограничной линии. Чтобы прекратить проникновение новых банд из Пакистана, командование армии Джамму и Кашмира установило постоянное патрулирование вдоль южной границы княжества, уничтожив паромы через пограничную реку Джелам и поставив пикеты на мостах (этих мостов было всего два). Однако некоторым боевикам удавалось переправиться через реку на плотах; обосновавшись на кашмирской территории, они переправляли через границу оружие и боеприпасы и могли в любой момент атаковать пограничные посты с тыла.

Дальнейшей события, происходившие в эти дни на пакистанско-кашмирской границе, подробно изложены в дневнике английского бригадного генерала Х.Л.Скотта, который являлся в то время начальником Военного штаба княжества Джамму и Кашмир — фактическим главнокомандующим армии княжества.

Молодой пуштун из племени вазиров

3 сентября 1947 года Скотт зафиксировал в своем дневнике первое организованное вторжение боевиков с территории Пакистана в Кашмир. В населенном пункте Кохта, в 17 милях к юго-востоку от города Джамму, боевики напали на караван беженцев из пакистанского Западного Пенджаба; в результате многие беженцы были убиты или ранены. При приближении отряда войск княжества из ближайшего гарнизона боевики отступили на территорию Пакистана. В тот же день бандиты напали на деревню Дохали в провинции Джамму и угнали весь скот, принадлежавший местным жителям. Другая банда, насчитывавшая около 500 боевиков, вооруженных армейскими винтовками, атаковала караван беженцев из Пакистана на территории княжества, а потом напала на нефтехранилище (собственность княжества) в Чак Хария, в 6 милях к югу от г. Самба.

На следующий день после этих событий, премьер-министр Джамму и Кашмира Джанак Сингх выслушал доклад начальника штаба армии княжества о проникновении вооруженных лиц из Пакистана и направил телеграмму с протестом. Она была адресована командованию Пакистанской армии и генерал-майору О. де Т.Ловетту, командиру 7-й (пакистанской) пехотной дивизии, дислоцированной в Равалпинди, недалеко от кашмирской границы. Текст телеграммы был следующим:

«Вооруженные шайки бандитов от 200 до 300 человек из техсилов[37] Кахута и Марри, предприняли рейд на территорию княжества с целью грабежа и убийства и пересекли реку Джелам в районе Панджар и в 7 милях к северу и к югу от переправы Оуэн. Пожалуйста, примите немедленные меры и отзовите их».

Как следует из телеграммы, правительство Кашмира считало, что вторжения произошли с ведома пакистанских властей. Характерно и то, что телеграмма была адресована военным, а не гражданским властям: видимо, именно их считали причастными к вторжению. На следующий день в штаб 7-й пакистанской пехотной дивизии в Равалпинди была направлена новая телеграмма, в которой говорилось:

«…Вооруженные банды с западного берега реки Джелам по-прежнему в полях западнее Пунча. Беспорядки в Гуджератском дистрикте[38] очевидно усиливаются, судя по [количеству] беженцев [прибывающих] в княжество. Наплыв мусульманских беженцев из районов восточнее [реки] Рави значительно увеличился 4 сентября[39].

О реакции командования Пакистанской армии и лично генерала Ловетта на эти две телеграммы история умалчивает — очевидно, ответа не было. 6 сентября с кашмирских пограничных постов можно было наблюдать активное передвижение пакистанских войск по ту сторону границы. Один из пакистанских патрулей «ненароком» посетил город Алибег, расположенный на территории княжества, в 12 милях к западу от г. Бхимбер. Сообщение об этих передвижениях пакистанских войск и факте нарушения границы было вновь направлено командиру пакистанской 7-й пехотной дивизии. Генерал Ловетт и на этот раз не предпринял никаких действий, чтобы помешать рейдам боевиков.

Зато на следующий день, 7 сентября, толпа пакистанцев, собравшаяся у границы южнее Манавара и Зхри, провела демонстрацию силы, хотя и не рискнула пересечь границу. 9 сентября в Кашмир должен был прибыть конвой с подданными княжества, эвакуированными из Равалпинди (столицы пакистанской Северо-Западной Пограничной провинции) под охраной пакистанских войск, сопровождавших его до границы. Однако он так и не прибыл. Как стало известно лишь 11 сентября, караван был атакован боевиками и перебит до последнего человека по пути к г. Кохала (провинция Кашмир), в районе кашмирско-пакистанской границы. 13 и 14 сентября патрули пакистанской армии снова побывали в населенных пунктах Алибег и Джатли, расположенных на территории княжества, в 14 милях западнее Бхимбера.

В последних числах сентября 1947 года вторжения боевиков приобрели более организованный и массовый характер. Численность вторгшихся банд исчислялась уже сотнями. Так, 28 сентября банда приблизительно из 500 человек, вооруженных армейскими винтовками, автоматическим оружием и копьями, атаковала патруль кашмирских войск близ села Чак Харка (в 6 милях к югу от г. Самба). На следующий день в 10 часов утра около 40 рейдеров из Пакистана в сопровождении двух констеблей пакистанской полиции (все были одеты в униформу) вторглись в городок Гакхара, находящийся на территории княжества, в 5 милях к юго-западу от г. Акхнур в провинции Джамму. Одновременно продолжалась и экономическая блокада. В прессе и по радио Пакистана развернулась антикашмирская пропаганда, в которой звучали требования присоединения Кашмира к Пакистану.

Видя, что помощи ждать неоткуда, 29 сентября махараджа после длительных колебаний освободил из тюрьмы лидера Национальной конференции Джамму и Кашмира Шейха Мохаммеда Абдуллу и его соратников. В течение нескольких недель представители махараджи вели переговоры с руководством НКК, но когда положение на границе княжества стало критическим, Хари Сингх наконец решился последовать рекомендациями Ганди. В официальном заявлении правительства, обнародованном через два дня, говорилось, что «Шейх Абдулла был освобожден в знак королевского великодушия махараджи, который простил ему неистекший срок заключения».

Едва выйдя из тюрьмы, Шейх Абдулла был приглашен вместе со своей супругой во дворец махараджи для аудиенции и «назрана» (то есть выражения лояльности по отношению к феодальному властителю). Жители столицы восторженно встречали лидера Национальной конференции. На его публичное выступление в Хазари Багх собралось около 3 тысяч человек. В своей речи перед собравшимися, Абдулла выразил похвалу Индийскому Национальному конгрессу и осудил «теорию двух наций» Мусульманской лиги и ее лидера Джинну за его противодействие движению «Вон из Кашмира!». Разумеется, подобные речи вызвали панику в руководстве Пакистана и среди их кашмирских союзников. До сих пор Джинна и Лиакат Али Хан надеялись путем экономической блокады и грабительских рейдов на территорию Кашмира склонить махараджу к проведению референдума по вопросу о присоединении княжества к Пакистану. Освобождение Шейха Абдуллы они восприняли как намерение махараджи присоединиться к Индии или по крайней мере заручиться ее поддержкой в отстаивании независимости княжества.

Но почему бы тогда не продолжать добиваться плебисцита? Тем не менее, сторонники Джинны тут же забыли о нем. «Социалисты» Базаза, например, 18 октября попытались обратиться к правительствам Индийского Союза и Пакистана с просьбой «не вмешиваться во внутренние дела княжества и оставить Кашмир в одиночестве, чтобы страна не оказалась втянутой в волну беспорядков, фанатизма и кровопролития, захлестнувшую Северную Индию». Они просили предоставить им воздушный коридор для отправки делегации из трех человек в Дели. В ответ полиция махараджи распорядилась арестовать всех «членов делегации». По сути, авторы этого обращения снова вернулись к идее независимости. Но к тому времени Кашмир уже был «втянут в волну беспорядков, фанатизма и кровопролития», и дни его независимости уже были сочтены…

Вполне вероятно, что Джинне и его «пятой колонне» в Кашмире удался бы этот план с референдумом, пока Шейх Абдулла и другие лидеры НКК находились в тюрьме, так как в этом случае противостоять националистической пропаганде Пакистана было некому. Но после освобождения Шейха Абдуллы пакистанские лидеры уже не смогли бы сыграть на религиозных чувствах мусульман Кашмира и добиться его присоединения к Пакистану на основе «выявления воли народа». НКК выступала против присоединения к Пакистану и против религиозного национализма вообще. В случае референдума большинство народа вполне могло последовать призыву Национальной конференции и проголосовать за независимость Кашмира или за присоединение к Индии (хотя в то время руководство Национальной конференции не настаивало на этом). Вот почему с момента освобождения Шейха Абдуллы и до начала широкомасштабного вторжения в Кашмирскую долину в Пакистане предпочли забыть о референдуме. Чтобы добиться присоединения княжества к Пакистану, требовались иные средства…

Восстание в Пунче: «пятая колонна» Джинны

Освобождение Шейха Абдуллы из-под стражи привело в панику многих сторонников присоединения к Пакистану. Лидеры Мусульманской конференции Юсуф Шах, Хамид Улла и профессор Ишак, в сентябре выехавшие в Карачи для консультаций с Джинной, отказались из-за этого вернуться на родину. Они объясняли это тем, что опасаются репрессий со стороны Национальной конференции, своего политического противника. Почему, спрашивается, они не опасались репрессий прежде, например в 1946 году, когда сторонники Абдуллы входили в правительство? Очевидно, лидеры Мусульманской конференции поняли, что находясь в княжестве, они не смогут добиться своего, и что дальнейшая судьба Кашмира будет решаться в Пакистане…

Вылазки боевиков на границе становились все более массовыми. 3 октября отряд примерно из 100 вооруженных патанов вторгся на территорию княжества. Они вошли в деревню Дхикот, находящуюся в 8 милях к юго-востоку от г. Кохала и в 4 милях к северу от г. Чирала, обстреляли полицейский участок и забрали все находившееся там оружие. Согласно официальной хронике событий, это был первый случай, когда в набеге на кашмирские деревни участвовали отряды пуштунских племен; так как до сих пор речь шла только о пакистанских гражданах из Западного Пенджаба. В тот же день, в 11.30 утра, около 300 вооруженных боевиков пересекли реку Джелам напротив деревни Сальян, в двух с половиной милях к юго-востоку от деревни Дхикот. Захватчики ворвались в Сальян, сожгли участок полиции и забрали все оружие. Позднее видели как группа боевиков пересекала реку Джелам в направлении от деревни Базин (в 4 милях южнее г. Кохала).

4 октября над пограничными районами Кашмира (провинции Джамму) был замечен аэроплан, который пролетел над территорией вдоль реки Джелам от г. Кохала до деревни Паландари и в обратном направлении. По всей видимости, это был пакистанский самолет-разведчик. Тем временем в районе г. Чирала появилась группа боевиков из 400 человек — в униформе, вооруженных гранатами, британскими винтовками и самодельными карабинами. Они окружили город Чирала со всех сторон, а вскоре к ним на помощь через реку Джелам переправился еще один отряд боевиков. Ночью на дороге Марри — Кохала, близ села Каппадар (в 3 милях к западу от кашмирского города Чирала, Джамму) видели 20 грузовиков, двигавшихся с зажженными фарами через границу со стороны пакистанского приграничного городка Марри. На рассвете 5 октября была замечена еще одна большая группа боевиков, поднимавшихся от реки Джелам к деревне Сесар.

Пуштуны из племени момандов и английская бронемашина

(снимок конца 30-х гг.)

Таким образом, вторжение в Джамму, на юге княжества, началось еще 3 октября, а не 22-го, как принято считать. 6 октября 1947 г. боевики окружили город Тхорар в Джамму. По сообщениям очевидцев, они действовали по-военному четко и организованно, используя в ходе боя все виды оружия. Вскоре к ним пришло подкрепление — несколько грузовиков с рейдерами. Это были патаны из племен афридиев, прибывшие из города Абботабад, в Северо-Западной пограничной провинции Пакистана. Из Чиралы против рейдеров выступил отряд войск княжества под командованием подполковника Малуксингха (он получил название «Чиральская колонна»). Кашмирские войска вступили в перестрелку с захватчиками близ села Сальян. По словам очевидцев, противостоявшие им боевики говорили между собой на языках пушту, хазарвали и пунчи; часть из них были в униформе, остальные — в штатском. Тем временем патруль кашмирских войск, высланный командиром гарнизона г. Кахута, также наткнулся на крупный отряд захватчиков — «дакойтов», численностью около 100 человек. Рейдеры отступили, однако преследуя их, патруль заметил еще около 25 рейдеров в зеленой униформе, скрывшихся в блиндажах по ту сторону границы. В тот же день в провинции Пунч был вновь замечен самолет-разведчик, в течение последующих дней совершавший регулярные полеты над городом Багх и окрестными районами.

9 октября 1947 г. радиостанция кашмирских войск в г. Хаджира случайно поймала в эфире радиопереговоры боевиков на языке пушту. Передатчик находился рядом, примерно в 16 милях, предположительно на территории княжества, так как граница проходила значительно дальше. Но, спрашивается, откуда у грабителей деревень или у диких пуштунских племен могли взяться радиопередатчики?

10 октября 1947 г. два взвода регулярных пакистанских войск и отряд из 500 рейдеров в штатском, вооруженных топорами и копьями, напали на деревню Пансар, юго-западнее города Хиранагар (провинция Джамму). Они обстреляли нескольких крестьян из деревни Никковал, в 12 милях юго-западнее г. Акхнур. Когда подошел отряд войск княжества, рейдеры открыли по нему огонь, сделав в общей сложности около тридцати выстрелов. На следующий день, 11 октября, произошла еще одна перестрелка с пакистанскими войсками в этом же районе, южнее деревни Никковал. В провинции Пунч в тот же день вблизи деревни Сальян еще 500 рейдеров переправились через реку Джелам и ночью с 11 на 12 октября вступили на территорию Пунчского джагира.

Как раз в это время пакистанская пресса объявила, что в Пунче началось восстание против власти махараджи. Недовольство зрело давно — еще в июне 1947 года оно вылилось в кампанию «Нет налогам!», охватившую большую часть сел и городов Пунчского джагира. К концу августа пунчские мятежники начали объединяться в военизированные группы под руководством двух лидеров — отставного военного и молодого юриста. Они установили связь с отделениями Мусульманской лиги в пакистанских городах Сиалкот, Джелам и Равалпинди, расположенных недалеко от границы и отделенных от княжества лишь рекой Джелам. В последующие дни они также вошли в контакт с вождями некоторых пуштунских племен Северо-Западной пограничной провинции. В числе мятежников было немало представителей племени «судханов», которые считали себя патанами (пуштунами), и были в какой-то степени сродни пограничным племенам. Многие уроженцы Западного Пунча, входившего в состав княжества, служившие в годы Второй мировой войны в армии Британской Индии, стали приобретать оружие на заводах Северо-Западной пограничной провинции Пакистана и в Полосе независимых племен и предпринимать набеги на соседние районы Кашмира.

К середине октября 1947 года банды боевиков действовали почти на всей территории Пунчского джагира и дистрикта Мирпур (в провинции Джамму), за исключением крупных городов, таких как Пунч, Багх и Равалкот, где находились гарнизоны войск махараджи. В дистрикте Джамму боевики окружили города Котли, а в г. Наушера и Мирпурском дистрикте мятежники при поддержке вторгшихся патанских племен захватили несколько складов с оружием и боеприпасами.

В ответ на рейды из Пакистана и выступления мятежников, махараджа Джамму и Кашмира прибег к репрессивным мерам. Один бригадный генерал армии махараджи, отвечавший за оборону участка границы княжества между Джамму и пакистанским Сиалкотом, признал в беседе с пакистанским бригадным генералом, что отдал приказ изгнать всех мусульман из приграничной полосы шириной в 3 мили с помощью минометов и автоматического оружия. Один из кашмирских политиков, выступавших за присоединение к Пакистану, приводит другую историю, будто в сентябре 1947 года войска махараджи «с целью поддержания правления Догра начали бессмысленный грабеж целых районов, населенных мусульманами» в дистриктах Мирпур и Пунч. Полковник армии махараджи, догра Балдев Сингх Патхания, назначенный военным администратором этих районов, по слухам, похвалялся: «Мы завоюем страну, как это сделал наш предшественник махараджа Гуляб Сингх». Местные старейшины направили в адрес махараджи Хари Сингха несколько телеграмм с просьбами о помощи, но не получили ответа. Тогда, якобы, местные жители, среди которых было много демобилизованных после Второй мировой войны солдат, подняли мятеж. В окрестностях Пунча произошло даже небольшое сражение между правительственными войсками и мятежниками[40].

Вероятно, эти обвинения не были совершенно беспочвенными, так как махараджа Хари Сингх и в прежние годы не особенно церемонился с какими бы то ни было мятежниками или политической оппозицией. Примером тому может служить хотя бы подавление движения «Вон из Кашмира!», начатого Шейхом Абдуллой в мае 1946 года. Однако этим обвинениям явно не хватает доказательств. По-видимому, пакистанская пресса поспешила причислить к «восставшим» те банды боевиков и просто грабителей, которые совершали рейды с пакистанской стороны границы и разоряли деревни своих же соплеменников, а ответные меры по пресечению набегов представить как «подавление восстания» или даже «целенаправленное притеснение мусульман». Что же касается тех жителей княжества, которые в результате «зачистки» 3-мильной приграничной полосы остались без крова, то их судьба действительно вряд ли волновала махараджу…

Тем не менее, это послужило достаточным поводом, чтобы власти Пакистана тут же обвинили «махараджу-индуса» в притеснении кашмирских мусульман, а также… в набегах на пакистанские деревни! Под предлогом защиты прав своих единоверцев, пресса Мусульманской лиги потребовала немедленного присоединения Кашмира к Пакистану. 12 октября 1947 г. пакистанские власти направили телеграмму премьер-министру княжества, в которой сформулировали свои обвинения в адрес махараджи. Просьба кашмирского правительства принять меры против вторжений боевиков с пакистанской территории в ней игнорировалась. Вместо ответа, пакистанские власти обвинили правительство Джамму и Кашмира в потворстве преследованию мусульман на территории княжества со стороны индусов и сикхов (!). В тот же день правительство Пакистана телеграфировало британскому премьер-министру Клементу Эттли, что в результате расправы войск махараджи над мусульманами в Кашмире возникли волнения среди военнослужащих Пакистанской армии — уроженцев кашмирской провинции Пунч. В другой телеграмме от того же числа говорилось, что кашмирские войска предпринимают рейды из Джамму на территорию пакистанского дистрикта Сиалкот (Западный Пенджаб). Так выглядела пакистанская версия событий в Кашмире. Изложенные в них обвинения были голословными, однако в Англии им охотно поверили…

13 октября, в сообщении для прессы, пакистанское правительство заявило, что семьи солдат — уроженцев Пунча, служащих в пакистанской армии, подверглись нападению войск махараджи, и что дальнейшие события там вызывают в Пакистане серьезное беспокойство, так как многие пунчские солдаты Пакистанской армии готовы выйти из повиновения. Повод для вторжения был официально сформулирован, а последние слова содержали открытую угрозу «джихада» против махараджи. В тот же день, в 7.15 утра, вооруженные пулеметами, гранатами и легким автоматическим оружием пакистанские солдаты атаковали пост кашмирских войск (один взвод) у села Бабийя (в 12 милях юго-восточнее г. Самба). Тогда же пакистанцы напали на деревни Раджпура, Нанга, Барро Чак и Самдхо Чак, расположенные вдоль границы, в 3 милях от города Рамгарх (провинция Джамму).

В ответ махараджа стал еще более решительно искать поддержки у Индии. 15 октября Его Высочество отправил престарелого генерала Джанака Сингха и все его правительство в отставку. В отставку были отправлены и английские «советники» махараджи, служившие ему верой и правдой в дни расправы над движением «Вон из Кашмира!», — начальник штаба армии махараджи, бригадный генерал Х.Л.Скотт, и генеральный инспектор полиции княжества Пауэлл.

На пост премьер-министра был назначен Лал Мехр Чанд Махаджан, индус некашмирского происхождения, а его заместителем стал Рам Лал Батра. Три ключевых министерских поста предполагалось отдать представителям Национальной конференции Джамму и Кашмира, кандидатуры которых одобрит махараджа. Наконец, на пост начальника штаба армии был назначен бригадный генерал Раджендра Сингх, индус-догра. Все это дало повод для пакистанских властей и прессы обвинить Хари Сингха в нарушении заключенного ранее Установочного соглашения. По условиям этого соглашения, махараджа не должен был заключать никаких соглашений с другими странами, направленных против Пакистана. Однако этот пункт давал повод правительству Пакистана расценивать любые контакты правительства Кашмира с Индией как нарушение Установочного соглашения. Как раз в сентябре Индия начала строить автодорогу из Патанкота в Джамму, а в начале октября новый премьер-министр княжества М.С.Махаджан был направлен с миссией в Дели. В ответ Пакистан обвинил махараджу в поиске внешних союзников и в том, что его политика «направлена против воли народа княжества».

Возможно ли было мирное урегулирование конфликта в эти дни? Лорд Бирдвуд объяснял его невозможность личными амбициями Шейха Абдуллы и Джинны. Однако в действительности руководство Национальной конференции приложило много усилий, чтобы достичь соглашения с Пакистаном. Один из видных деятелей НКК Гулям Мохаммед Садык 10 декабря 1947 г. рассказал о таких попытках.

«Незадолго до вторжения, — сообщил он, — Национальная конференция уполномочила меня встретиться с пакистанским правительством и добиться признания на высшем уровне демократических прав народа Кашмира на самоопределение… Я встретился с премьер-министром Пакистана [Лиакатом Али Ханом] и другими министрами, но безуспешно»[41].

Почему руководство Пакистана категорически отвергло идею самоопределения Кашмира, сделав невозможным мирное решение проблемы? Ответ на этот вопрос дал другой деятель НКК, Бакши Гулям Мохаммед 17 ноября 1947 г. в интервью газете «Dawn»:

«Пакистанские лидеры не хотели позволить Кашмиру определить свою судьбу путем референдума. Как сообщили мне, пакистанские лидеры заявили, что если Шейх Абдулла не обещает Пакистану, что Национальная конференция будет твердо выступать за присоединение княжества к Пакистану, то они не одобрят идею референдума. Это требование было совершенно неприемлемо для лидеров Конференции»[42].

Таким образом, идея референдума в Кашмире, на которой пакистанское руководство настаивало ранее, после освобождения Шейха Абдуллы стала абсолютно неприемлемой для Пакистана. Выбор был окончательно сделан в пользу вторжения.

14 октября 1947 г. индийские газеты опубликовали речь заместителя премьер-министра Джамму и Кашмира Р.Л.Батры, с которой он выступил 12 октября в Дели, где находился с официальной миссией. От лица кашмирского правительства Батра опроверг заявления пакистанского правительства и прессы о планах присоединения Кашмира к Индии. По его словам, правительство махараджи действительно рассматривало Индию в качестве союзника, однако о присоединении речи не шло.

«Мы намерены сохранить дружеские отношения с Индией и Пакистаном, — сказал он. — Несмотря на постоянные слухи, мы не имеем намерения присоединиться к Индии или к Пакистану. Махараджа и его правительство постановили, что никакого решения в этом роде не будет принято до тех пор, пока на наших землях царит мир. Единственное, что может заставить нас изменить такое решение, это если та или другая сторона попытается применить силу против нас…».

Батра заметил, что Кашмир является важным стратегическим районом, так как его границы «касаются шести стран — Индии, Пакистана, Тибета, России, Афганистана и Синьцзяна», и именно этим объясняется его притягательность для некоторых держав. Однако, сказал он, махараджа хотел бы, чтобы его княжество притягивало к себе людей со всего земного шара совсем по другим причинам.

«Махараджа… хочет сделать Кашмир Швейцарией Востока — государством, которое будет полностью нейтральным. Поскольку наши доходы будут зависеть от туристов, мы должны привлечь их. А туристы, разумеется, не поедут в страну, охваченную межобщинными волнениями»[43].

Хассадар (пограничный полицейский) из племени вазиров

Таким образом, оба высокопоставленных чиновника официально опровергли утверждения Пакистана о том, что в Кашмире проводится целенаправленная дискриминация мусульман по религиозному признаку. Разумеется, нарисованная Батрой и Махаджаном картина была сильно идеализирована. Недовольство народа махараджей было велико, но оно имело пока еще не религиозный, а социальный характер.

Нереальность плана превращения Кашмира в «Швейцарию Востока» была очевидна. Но махараджа Хари Сингх, по-видимому, лелеял последнюю надежду найти поддержку у англичан. 15 октября 1947 г. Махаджан направил официальную телеграмму британскому премьер-министру Эттли с жалобой на действия Пакистана — экономическую блокаду, прекращение железнодорожного сообщения через пакистанскую территорию, кампанию в прессе и на радио, а также продолжающиеся при поддержке пакистанских властей набеги боевиков из патанских племен на территорию Пунча. По мнению правительства Джамму и Кашмира, все это имело целью присоединение княжества к Пакистану. В телеграмме впервые говорилось, что Пакистан начал вторжение в провинцию Пунч, и содержалась просьба, чтобы британское правительство повлияло на Пакистан в соответствии с «добрым именем и престижем Британского Содружества». Ни Хари Сингх, ни Махаджан не знали, что пакистанское правительство опередило их, еще 12 октября послав телеграмму Клементу Эттли с жалобой на махараджу. Не знали они и того, что Великобритания имеет иные планы в отношении Кашмира, и что пакистанская версия событий оказалась очень кстати для некоторых английских политиков.

Одновременно в телеграмме от 15 октября 1947 г. пакистанскому правительству, власти Кашмира заявили, что если экономическая блокада и рейды на границе не прекратятся, оно будет вынуждено обратиться с просьбой о помощи к Индии, чтобы положить конец «агрессивным и враждебным действиям» Пакистана. В тот же день был получен ответ, в котором говорилось, что для Пакистана является очевидным фактом грубое притеснение мусульман в Кашмире и рейды банд догра на пакистанскую территорию. Наблюдая изгнание мусульман из княжества и учитывая угрозу Кашмира обратиться за помощью к иностранной державе, он обвиняет правительство махараджи в попытке «присоединиться к доминиону Индии путем переворота». Правительство Пакистана изъявило готовность предпринять «беспристрастное расследование всего дела», но поставило одно условие. «…Если… предпринимаемые вами в настоящее время меры и приготовления… не будут прекращены, — говорилось в ответной телеграмме, — это повлечет за собой самые серьезные последствия, ответственность за которые ложится целиком на вас»[44]. Это означало открытую угрозу.

Словно в подтверждение, активность боевиков на границе еще более возросла. 17 октября отряд пакистанских войск примерно в 4000–5000 человек в оливково-зеленой полевой униформе занял укрепленные позиции вдоль села Тарала, в 20 милях к северо-западу от города Котли (провинция Джамму). Это были крупные силы — по численности они в 10 раз превосходил все до сих пор вторгавшиеся в Кашмир банды. 18 октября другой отряд боевиков численностью около 5000 человек, вооруженных пулеметами и легким автоматическим оружием, в сопровождении пакистанских войск вторгся на территорию княжества и атаковал сразу несколько деревень — Алла, Пинди Чаркан, Катхар, Карьял и Котха, все приблизительно в 12 милях юго-восточнее г. Ранбирсингхпура, в провинции Джамму. Они убили всех, кто не успел скрыться — в основном стариков, женщин и детей, а сами деревни были сожжены. В этот же день близ села Хробал Матхириан (в 12 милях от г. Самба, Джамму) боевики обстреляли патруль войск княжества. Нападению боевиков также подверглось село Раджпура и окрестные районы (в 7 милях юго-западнее Самбы).

18 октября правительство княжества направило премьер-министру Пакистана Лиакату Али Хану и генерал-губернатору Джинне более пространную телеграмму, в которой были изложены случаи нарушения Пакистаном Установочного соглашения. В ней говорилось:

«Правительство может прийти к выводу, что все происходящее делалось с ведома и при потворстве местных властей. Правительство полагает, что… эти акты являются крайне недружественными, если не граничащими с враждебностью. Наконец, Правительство желает заявить, что считает невозможным терпеть это отношение дольше без серьезных последствий для жизней и собственности народа, который полон священной решимости защитить себя, чего бы это ни стоило. Правительство все же надеется, что вы лично вникнете в суть дела и остановите совершающиеся бесчинства. Если же, к несчастью, эта жалоба будет оставлена без внимания, Правительство надеется, что вы сочтете справедливым, если оно обратится за дружественной помощью и даст отпор нарушению его фундаментальных прав».

Ответное личное послание Джинны было получено 20 октября. Джинна отрицал факты нарушения Установочного соглашения пакистанской стороной, а экономическую блокаду объяснял «беспорядками в Восточном Пенджабе». Для урегулирования спора он предлагал провести встречу двух глав государств. Он также выражал «сожаление» по поводу языка и тона послания кашмирского правительства и вновь обвинял Кашмир в нарушении Соглашения и в притеснении мусульман:

«Угроза обратиться за помощью извне ясно показывает, что действительная цель политики вашего правительства — найти возможность присоединиться к доминиону Индия в результате переворота, обеспечив вмешательство и поддержку этого доминиона. Эта политика не может не вызывать глубокого возмущения и опасений среди ваших подданных, 85% которых мусульмане»[45].

Вместо того, чтобы прибегнуть к помощи военных и прекратить бандитские набеги на границе, Джинна грозил Кашмиру открытым джихадом…

За кулисами «джихада»

Подготовка к аннексии Кашмира, по-видимому, началась в Пакистане уже в августе 1947 года. В начале сентября 1947 года главнокомандующий Пакистанской армии генерал Фрэнк Мессерви направил в Объединенный совет обороны просьбу разрешить ему сохранить часть индийских войск «для охраны лагерей немусульманских беженцев в Западном Пенджабе». По словам Мессерви, это было необходимо чтобы «высвободить как можно больше пакистанских частей для обеспечения безопасности государства», поскольку большинство частей пакистанской армии в то время находились в Индии, охраняя караваны беженцев, или на Северо-Западной границе с Афганистаном.

В скором времени Мессерви направил в Объединенный совет новый запрос, в котором требовал приостановить вывод индийских войск с Северо-Западной границы, поскольку вожди пограничных пуштунских племен якобы собираются напасть на конвои «немусульманских» войск в отместку за убийства мусульман в Восточном Пенджабе. Таким образом, Пакистанское правительство хотело сохранить на афганской границе как можно больше индийских войск. Пакистанские же части должны были поддерживать безопасность в Западном Пенджабе, где продолжались религиозно-общинные столкновения. Тем не менее, Совет отклонил оба ходатайства. В результате, по словам пакистанских военных, их подчиненным пришлось самим охранять индийские воинские колонны в Полосе независимых племен, в то время как присутствие этих пакистанских частей особенно требовалось в Пенджабе.

Аргументация генерала Мессерви выглядела весьма убедительно. Но действительно ли части Пакистанской армии требовались для «обеспечения безопасности государства», или для какой-то иной цели? Например, для вторжения в Кашмир? Поскольку просьба была все же отклонена Советом под давлением Индии, то истинная ее цель так и остается загадкой.

Когда правительству Пакистана не удалось высвободить достаточное количество войск для возможного «блицкрига» в Кашмире, было решено привлечь к сотрудничеству племена пуштунов (или патанов) из Северо-Западной пограничной провинции. Логика оставалась прежней: «Кто нам мешает, тот нам и поможет». Если племена мешают вывести войска из северо-западных пограничных районов, — рассудили в руководстве Мусульманской лиги, — то почему бы не сделать те же племена своими союзниками, а заодно и высвободить несколько бригад войск? И Джинна 31 июля 1947 года выступил с заявлением о «новой политике» Пакистана в отношении племен. «Что касается районов, населенных племенами, — сказал он, — я рад признать ту огромную поддержку, которую они добровольно оказали своим собратьям-мусульманам в их борьбе за создание своего независимого государства, и по поручению Временного правительства Пакистана я хочу заверить их, что мы желали бы и после 15 августа сохранить в силе все договоры, соглашения, пока представители племен и пакистанского правительства не заключат новые. Правительство Пакистана не намерено никоим образом вмешиваться в традиционную независимость племенных районов…»[46].

В те же дни, в конце августа 1947 года, ответственным за подготовку военной операции против Кашмира был назначен бригадный генерал Мохаммед Акбар Хан, который в октябре 1947 года занимал должность начальника Директората вооружений и оснащения Пакистанской армии. Акбар Хан разместил свою штаб-квартиру в Равалпинди, прямо в здании штаба Пакистанской армии, но в целях секретности взял себе псевдоним — «генерал Джебель Тарик». Так марокканские арабы (мавры) называли Гибралтар, так что псевдоним был с намеком.

«Несколько недель спустя после раздела, — вспоминал позднее сам Акбар Хан, — меня вызвал к себе Миан Ифтикаруддин по поручению Лиаката Али Хана, чтобы подготовить план действий в Кашмире». Вскоре после этого, для совместной выработки этого плана с Акбар Ханом установил контакт один из лидеров будущего движения «Азад Кашмир», Сардар Ибрагим. Акбар Хан помог ему в работе над этим планом, а затем распространил дюжину его копий среди высшего руководства Пакистана и Пакистанской армии. Через несколько дней его пригласили на совещание с премьер-министром Пакистана Лиакатом Али Ханом, в ходе которого он узнал, что аналогичный план разработал в то же время министр правительства Западного Пенджаба Сардар Хайят Хан. Оба плана имели много общего. В частности, и тот, и другой предполагали использовать для вторжения бывших солдат и офицеров Индийской национальной армии Субхас Чандра Боса (в годы Второй мировой войны воевавшей на стороне Японии) — разумеется, из числа мусульман. Последние имели боевой опыт, и к тому же это позволяло офицерам Пакистанской армии формально скрыть свое участие в операции. Правда, Акбар Хан уверял, что в обоих этих планах пока еще не было речи об использовании пуштунских племен на стороне «Азад Кашмир»[47].

План привлечь на свою сторону воинственные племена патанов с пакистано-афганской границы стал известен Акбар Хану лишь несколькими днями позже. Эта инициатива поступила от властей Северо-Западной пограничной провинции и, в частности, от главы провинциального правительства Абдул Кайюм Хана.

Наладить связи с вождями патанов было поручено другому человеку — некоему Хуршиду Анвару, майору Национальной гвардии Мусульманской лиги. Хуршид Анвар, уроженец Пенджаба, получил офицерский патент еще до второй мировой войны и занимал незаметную должность в бывшей Индийской армии. В годы второй мировой войны он попал в плен к японцам и вступил в ряды так называемой Индийской Национальной армии (ИНА) под командованием Субхас Чандра Боса, которая воевала на стороне Японии, и добивалась независимости Индии. «В сентябре 1947 года, — вспоминал впоследствии Акбар Хан, — когда премьер-министр запустил в действие план борьбы за Кашмир, Хуршид Анвар был назначен командиром Северного сектора. После этого Хуршид Анвар отправился в Пешавар и с помощью Хана Кайюм Хана сформировал лашкар, который был сконцентрирован в Абботабаде»[48]. По-видимому, еще один лашкар для вторжения в Кашмир был сформирован им в пакистанском городе Хазара. Впоследствии, Хуршид Анвар прославился как один из устроителей кровавой резни в городе Барамулла, в Кашмирской долине. Своими злодеяниями он сумел вызвать ненависть даже среди тех, кто в принципе поддерживал Пакистан в кашмирском вопросе, и в конце концов, по словам лорда Бирдвуда, он «встретил смерть, которой заслуживал».

Впрочем, Хуршид Анвар был не единственным, кто занимался «налаживанием контактов» с вождями патанских племен — масудов, момандов, афридиев, шинвари, вазиров и других. Среди тех, кто вербовал добровольцев для вторжения в Кашмир, был, например, известный британский агент в Полосе племен Бахадур Кули Хан. Когда-то он помогал англичанам вести переговоры с вождями племен об освобождении 17-летней Молли Эллис, дочери английского майора, взятой в заложницы одним из патанских племен в 1923 году. Вербовкой среди патанов занимались Бадшах Гюль, один из племенных вождей-маликов, а также некоторые офицеры Пакистанской армии — полковник Шах Пасанд Хан и майор Мохаммед Аслам. Последний впоследствии командовал отрядом боевиков, присоединившимся к мятежу роты «Гилгитских скаутов» на севере Кашмира, а затем пытался вторгнуться со своими людьми в буддистский округ Ладакх. Военной подготовкой, обучением и организацией патанов руководил английский полковник Инголл, являвшийся в то время начальником Пакистанской военной академии.

В первых числах октября 1947 года в Равалпинди и в Пешаваре, столице Северо-Западной пограничной провинции, состоялся целый ряд встреч вождей патанских племен с официальными и неофициальными эмиссарами пакистанского правительства. Примерно до 2 октября в Равалпинди побывали некоторые вожди (малики) племени момандов, которые имели тайную беседу с кем-то из официальных лиц Пакистана или пакистанских военных.

А 3 октября в отеле «Париж» в Равалпинди собрались бежавшие в Пакистан лидеры Мусульманской конференции Джамму и Кашмира, которые обсуждали вопрос о создании «временного революционного правительства» по образцу того, что было создано в Джунагадхе с целью свержения правителя (наваба), заявившего о желании присоединиться к Индии. Так было создано «правительство Свободного Кашмира в изгнании» которое, как сообщило пакистанское радио, возглавил некий «Анвар». Кто скрывался под этим псевдонимом, так и осталось тайной, хотя целых три бывших деятеля Мусульманской конференции впоследствии уверяли, что это были именно они. Некоторые заявляли, что под этим псевдонимом скрывается Гулям Наби Гилкар, член Рабочего комитета Мусульманской конференции Кашмира. Но возможно предположить также, что это имя не было псевдонимом, и что это был сам Хуршид Анвар, будущий командир боевиков в Кашмирской долине. Премьер-министром «правительства» стал Сардар Мохаммед Ибрагим Хан, кашмирский мусульманин, получивший образование в Англии. В результате дележа несуществующих должностей, министром обороны стал Гулям Хайдер Джандалви, а министром финансов — Назир Хуссейн Шах. Остальные министерские посты разделили между собой некие Алим, Лакман, Кархана и Фахим (все четыре последних имени были псевдонимами). По окончании совета, новоявленные «министры» приняли бесподобную по своей наглости прокламацию, немедленно переданную в эфир пакистанским радио:

«Полномочия махараджи истекли 15 августа 1947 года, и он не имеет никакого конституционного или морального права управлять народом Кашмира против его воли. Поэтому его следует считать отстраненным от власти с 4 октября 1947 года. Все министры и официальные лица княжества будут обязаны с этого времени выполнять указания и инструкции Временного правительства. Всякий, кто не подчинится этому правительству, учрежденному народом Кашмира, или тем или иным путем будет помогать бывшему махарадже в узурпации власти в Кашмире, будет считаться виновным в измене и подвергнется соответствующему наказанию»[49].

Встреча в отеле «Париж» не ограничилась раздачей министерских портфелей и изданием прокламации. Там же, по-видимому, состоялись переговоры «министров в изгнании» с вождями пуштунских племен с целью выработки плана вторжения в Кашмир. Разведка и полиция махараджи давно уже следили за некоторыми деятелями Мусульманской конференции и за самим Ибрагим Ханом. 5 октября помощник суперинтенданта полиции в кашмирском городе Музаффарабад сообщил своему начальству в Сринагар о том, что Ибрагим Хан из Пунча и султан Боя, один из патанских вождей, на днях побывали также в Пешаваре, где останавливались в «Мусульманском отеле Карачи». (По всей видимости, там их принимал не кто иной, как Абдул Кайюм Хан, глава провинциального правительства). Из Пешавара Ибрагим Хан возвратился лишь накануне, сразу отправившись в Марри, пакистанский курортный городок на границе с Кашмиром. Оттуда он якобы пытался переправить через реку Джелам партию оружия и боеприпасов в Пунч, на территорию княжества.

Через несколько дней с вождями патанских племен изъявил желание встретиться сам премьер-министр Пакистана Лиакат Али Хан. С этой целью 8 октября 1947 года они были приглашены в Равалпинди, фактически вторую столицу Пакистана в те годы. На этот раз встреча прошла на официальном уровне и широко освещалась прессой. Официальная пакистанская газета «Dawn» писала по этому поводу:

«Они [вожди] заверили премьер-министра, что будут сражаться за Пакистан на любом фронте и готовы пожертвовать людьми, деньгами и материалами ряди дела Пакистана. Они только ждут приказов от Каид-и-Азама [«Великого вождя», то есть Джинны]. Мистер Лиакат Али Хан выразил глубокую признательность и удовлетворение такой поддержкой»[50].

А еще неделю спустя, 14 октября 1947 года, все та же газета «Dawn» объявила о начале «новой политики» в отношении оружия, которым традиционно владели воинственные патаны Северо-Западной пограничной провинции. Отныне, — писала газета, — правительство изъявляло готовность «выдавать лицензии на ношение винтовок и пистолетов всем достойным гражданам, за исключением тех, кто известен своими антипакистанскими настроениями». (Под последними, без сомнения, подразумевались «краснорубашечники» Абдул Гаффар Хана и отряды Факира Ипи). Мало того, правительство объявляло, что «в связи с изменившимися условиями», все конфискованное ранее оружие будет вывезено из «нынешних мест хранения» и вновь роздано местному населению[51]. После того, как раздача оружия была завершена, вождям племен было предложено начать пропагандистскую кампанию, распространяя среди патанов слухи о том, как притесняют мусульман в Кашмире, и призывая их к освобождению своих единоверцев из под власти индуса-махараджи. Где же все эти вожди были раньше, когда их единоверцев притесняли в Восточном Пенджабе? Почему не пытались защитить своих братьев-мусульман от зверств сикхских и индусских фанатиков? Причина проста: большинство простых патанов просто не знало об этом. Неграмотные горцы газет не читали…

Итак, вождям племен — маликам и сардарам — разрешили беспрепятственно вооружаться, а те в знак благодарности принесли «клятву верности» новому хозяину, обещав бороться за интересы Пакистана «на любых фронтах». Теперь пакистанские войска можно было беспрепятственно вывести из Полосы племен. Их предполагалось сконцентрировать в нескольких центрах и там провести реорганизацию, чтобы сформировать новую, Пакистанскую армию. Весь план по выводу войск, который предполагалось осуществить в декабре 1947 года, получил кодовое название «Операция «Кёрзон» — в честь лорда Кёрзона, бывшего министра иностранных дел Великобритании, который в 1899–1905 гг. был вице-королем Индии и прославился своей одержимостью идеей «русской угрозы» для Британской Индии.

Но этим «плата за лояльность» вождям племен не ограничивалась. Некоторые из зажиточных патанских вождей обзавелись городскими домами в Пешаваре, которые были брошены индусами и сикхами, бежавшими в Индию или убитыми мусульманскими фанатиками. Менее богатые патаны последовали за ними и получили возможность найти работу в густонаселенных дистриктах. Так племена патанов впервые столкнулись с переделом собственности, сравнимым разве что с «Хрустальной ночью» в гитлеровской Германии. События в пакистанском Пенджабе стали прецедентом; Кашмир должен был стать продолжением. Те, кто не успел обзавестись собственностью в Пенджабе, надеялся разжиться в Кашмирской долине. Тем более, что грабежи являлись традиционным ремеслом многих племен в течение многих веков. Земли, пастбища, дома и фабрики были бы разделены между сардарами и маликами, а простым горцам, как обычно, хватило бы и того, что каждый из них сможет награбить и унести с собой.

…20 октября 1947 года первые новости о передвижении боевиков-пуштунов из Полосы независимых племен к границе Кашмира дошли до сведения командира Пешаварской пограничной дивизии Пакистанской армии, английского генерал-лейтенанта Росса Маккея. Ему сообщили, что около 900 боевиков из племени масудов на грузовиках пересекли Аттокский мост через реку Инд у Хушалгарха. Маккей запросил губернатора Северо-Западной Пограничной провинции Каннингэма о том, какие превентивные меры следует принять в связи с этим, однако, по его словам, «он сам едва ли мог предпринять что-либо, так как в то время в его распоряжении практически не было организованных частей».

Два моста, которые соединяли Пакистан с Кашмиром, не составляло труда перекрыть; тем более не составляло труда обнаружить места скопления рейдеров в некоторых районах Пограничной провинции, где, равно как и в Пограничной полосе, существовало постоянное правительство. Очевидное явно не было случайностью, — замечали многие в Индии. Таким образом, остановить вторжение на начальной стадии было вполне возможно. Почему же ни один из английских военных ничего не предпринял для этого?

О том, что отряд масудов на грузовиках пересек Аттокский мост, одновременно с Маккеем узнал генеральный инспектор полиции в Пешаваре Грэйс. Он также не предпринял никаких мер. Губернатор Северо-Западной Пограничной провинции Пакистана Джордж Каннингэм, чья резиденция находилась в Пешаваре, в тот же день получил сообщение, что около 900 боевиков из племени махсудов выехали на грузовиках из г. Танк в направлении кашмирской границы. Каннингэм, по его словам, немедленно приказал остановить их продвижение в Кушалгархе, но оказалось что те уже пересекли реку Инд.

Джордж Каннингэм, узнав о вторжении от Маккея, позвонил главнокомандующему Пакистанской армии генералу Фрэнку Мессерви и поинтересовался, какова политика правительства Пакистана в этом вопросе, поскольку премьер-министр управляемой им Пограничной провинции, Абдул Кайюм Хан, подстрекает племена к вторжению в Кашмир и даже собирает транспорт среди Пограничных скаутов и милиции. Генерал Мессерви обратился «за разъяснениями» к Лиакату Али Хану. О результатах его «настойчивых обращений» к пакистанскому премьер-министру не известно, так как Мессерви на следующий день вылетел в Лондон «по военным делам». В течение следующих нескольких дней в Лахоре проходила конференция высшего руководства Пакистана с участием Джинны, Лиаката Али Хана и Абдула Кайюм Хана. Впоследствии Мессерви заявлял, что ее результаты ему были неизвестны, так как он находился в то время в Лондоне. Алиби было безупречным…

Но Мессерви не мог не знать о результатах совещания в Лахоре. После своего возвращения из Лондона, главнокомандующий отправил одного из офицеров своего штаба по какому-то делу в дом комиссара Равалпинди (откуда, по слухам, осуществлялось руководство операциями в Кашмире). Офицер случайно застал там целый военный совет, узнав среди присутствующих Бадшаха Гюля и некоторых других племенных вождей. Обо всем увиденном, разумеется, было сразу доложено генералу Мессерви, но тот и не подумал принимать мер.

Таким образом, еще как минимум за два дня до крупномасштабного вторжения в Кашмирскую долину, властям Северо-Западной Пограничной провинции было известно о передвижениях боевиков. Однако, по тем или иным причинам, ни один из высших военных и гражданских чиновников не принял мер, чтобы воспрепятствовать этому. А сделать это было легко. Пакистан с Кашмиром соединяло всего два моста через реку Джелам, которые не составляло труда перекрыть. Для этого хватило бы даже одного батальона!

В ночь с 20 на 21 октября 1947 г. вторгшиеся на территорию княжества боевики (возможно те самые, которых якобы «не успел» задержать Каннингэм) сожгли деревни Биласпур, Пархала, Чанор, Дхангот и Никковал, расположенные в провинции Джамму.

Наутро, 21 октября, правительство Пакистана направило последнюю телеграмму властям Кашмира, в которой говорилось, что теперь уже невозможно остановить военнослужащих Пакистанской армии из числа уроженцев Пунча, которые беспокоятся за свои семьи, и что правительство Пакистана снимает с себя всякую ответственность за все дальнейшие события. Следующая ночь — с 21 на 22 октября 1947 года — стала началом крупномасштабного вторжения боевиков в Кашмирскую долину…

Армия махараджи накануне вторжения

Княжество Джамму и Кашмир располагало одной из самых сильных армий среди индийских княжеств. Тем не менее, англичане были невысокого мнения о кашмирских солдатах в частности и о войсках индийских княжеств — вассалов Британской короны — вообще. «Кашмирский солдат — это противоречие в терминах», — заявлял еще в начале ХХ века первый британский агент в Гилгите Фрэнсис Янгхазбенд, намекая тем самым на мнимую «безобидность» местных жителей. Впоследствии кашмирцы своим мужеством наглядно показали, насколько тот ошибался.

Общая численность армии Джамму и Кашмира на 1945 год составляла 10 000 человек. К концу Второй мировой войны (по данным германской разведки, подтвержденным более поздними англо-индийскими источниками) вооруженные силы княжества состояли из 9 батальонов пехоты, организованных по образцу Британской армии. Численность каждого батальона в мирное время составляла по 772 человека (в военное время меньше); 8-й Джамму и Кашмирский учебный батальон в мирное время насчитывал 659 человек. Артиллерия состояла из двух батарей горных орудий (1-я и 2-я Джамму и Кашмирских горно-артиллерийских батареи), штатной численностью по 261 человек и по 4 орудия (4,7 дюймовых гаубицы) в каждой. Они дислоцировались в г. Джамму и образовывали 28-й Джамму и Кашмирский горно-артиллерийский полк. Помимо этого, имелся Джамму и Кашмирский кавалерийский полк личной охраны, находившийся постоянно при махарадже и выполнявший в основном церемониальные функции.

В годы Второй мировой войны многие батальоны из армии махараджи воевали за пределами княжества: 2-й батальон находился в подчинении британского «Персидско-иракского командования» и нес службу в Иране и Сирии; 4-й воевал против японцев в Бирме, участвуя в охране дороги Импхал — Тиддим, в штурме укрепленных Пика Кеннеди и Форта Уайт и в боях в районе Мейктила; 7-й нес гарнизонную службу в Вазиристане, на северо-западной границе Британской Индии; 9-й действовал в составе бригады «Вана», также на северо-западной границе Индии с Афганистаном, а одна горно-артиллерийская батарея несла службу в Восточной Африке и на Ближнем Востоке, где отличилась в боях при Керене (Эритрея) и под Дамаском (Сирия).

После войны численность пехотных батальонов и других частей войск княжества опять достигла штатов мирного времени; все части вернулись в места своей постоянной дислокации: 1-й, 2-й и 6-й батальоны — в г. Джамму, 3-й, 4-й, 5-й и 8-й — в столицу княжества г. Сринагар, а 7-й был в 1945 г. временно расформирован и набран заново лишь осенью 1947 года, после начала вторжений на пакистанской границе.

В войсках индийских княжеств вообще и в армии Джамму и Кашмира в частности постоянно не хватало квалифицированных офицеров. Правда, еще в 1940 г. в Кашмире и четырех других крупнейших княжествах были открыты военные школы по ускоренной подготовке офицеров, а в военных училищах в Мхау и Бангалоре и в Военном колледже Дехра Дун ежегодно резервировалось 230 мест для офицеров войск княжеств. Но в том же колледже Дехра Дун они классифицировались значительно ниже, чем офицеры Индийской армии. К тому же, в армиях индийских князей практически не было возможности для продвижения по службе, и квалифицированные офицеры не всегда возвращались туда. Второй проблемой было плохое снабжение оружием и боеприпасами. Еще в 1930-е годы Военный департамент индийского правительства прекратил передачу армиям княжеств незадействованного оружия со складов Индийской армии. Впоследствии поставки возобновились, но по-прежнему осуществлялись «по остаточному принципу». Объем поставок определял английский военный советник (при штабе вооруженных сил каждого княжества) из фондов правительства Индии.

К началу вторжения боевиков из Пакистана, вооруженные силы княжества были рассредоточены вдоль пакистано-кашмирской границы. Эта диспозиция сил княжества была определена самим махараджей. Рекомендации главнокомандующего силами княжества, английского бригадира Скотта, который предлагал не дробить силы и собрать их в одном месте, махараджа проигнорировал. По мнению историка и современника этих событий лорда Бирдвуда, «тем самым была исключена всякая надежда на использование их в виде сплоченной, мобильной силы для эффективного удара по вражескому вторжению».

Но помимо разрозненности гарнизонов кашмирских войск, бросалось в глаза и другое: основные силы войск княжества были переброшены в провинции Джамму и Пунч и размещены вдоль южного участка границы с Пакистаном. Так, в Джамму (дистрикт Мирпур) находились целых два батальона, еще один — в самом городе Джамму. В маленьком вассальном пограничном княжестве Пунч — еще два батальона (один в г. Пунч, другой — вдоль пакистанской границы). Обе Джамму и Кашмирские горно-артиллерийские батареи, по-видимому, также находились в месте своей постоянной дислокации — в городе Джамму. В Кашмирской долине находился всего один боеспособный батальон, да и тот был развернут вдоль пакистанской границы. Таким образом, весь гарнизон Сринагара составляли только полк личной охраны махараджи, который по численности был примерно равен эскадрону, и учебный батальон, занимавшийся подготовкой новобранцев. И тот, и другой не представляли реальной силы.

Такая диспозиция не удивительна, поскольку все вторжения боевиков происходили на южном участке границы — в провинциях Джамму и Пунч. В то же время на северо-западном участке границы, прикрывавшем вход в Кашмирскую долину, до 22 октября 1947 г. не было ни одного пограничного инцидента! А между тем, крупномасштабное и целенаправленное вторжение боевиков с целью захвата столицы княжества города Сринагара началось именно здесь, в Кашмирской долине. Главный удар захватчиков 22 октября 1947 года пришелся как раз на тот участок границы, где его практически не ждали.

В связи с этим возникает вопрос: не были ли вторжения рейдеров в Джамму и Пунч всего лишь отвлекающим маневром для того, чтобы оттянуть войска княжества на южный участок границы и оставить беззащитной Кашмирскую долину и расположенную в ней столицу княжества, город Сринагар? Этот вывод напрашивается сам собой. Но каким образом вожди пуштунских племен смогли в одиночку задумать и осуществить такой маневр? Для этого требовались как минимум высшее военное образование и стратегическое мышление, а также известная доля фантазии и знание местности на уровне генштабовских карт. И это не говоря уже о значительных воинских силах, хорошо налаженной транспортной службе для быстрой переброски войск из Северо-Западной Пограничной провинции, а затем с южного на северный участок границы, и многом другом… Таким образом, пограничные бои в Джамму и Пунче в сентябре–октябре 1947 года явно были отвлекающим маневром, план которого едва ли мог родиться в головах пуштунских феодальных вождей. Такой план мог быть разработан только в Генштабе Пакистанской армии при участии английских военных с целью оттянуть основные силы противника от направления главного удара.

Вторжение в Кашмирскую долину

Утром 22 октября 1947 года командир небольшого гарнизона кашмирских войск в приграничном городе Домел передал по рации, что его пост атакован боевиками, числом около 500 человек, пришедшими со стороны пакистанской границы. Он успел сообщить также, что захватчики хорошо вооружены, оснащены и обучены. В 11 часов утра патрули подтвердили информацию о вторжении, сообщив, что со стороны пакистанской границы в направлении кашмирского села Лохаргалли движутся 60 грузовиков с вооруженными людьми. Так началось широкомасштабное вторжение в Кашмир под лозунгами «джихада» против неверных.

К полудню боевики появились вблизи Музаффарабада, одного из трех крупнейших городов Кашмира, расположенного в 113 милях от Сринагара, на берегу реки Кишенганги. В двух милях ниже по течению, она вливалась в реку Джелам, которая на протяжении нескольких сотен миль служила естественной границей между владениями кашмирского махараджи и Пакистаном. Как раз у слияния двух рек, на севере от Музаффарабада, лежал небольшой пограничный городок Домел, рядом с которым находился один из двух мостов через реку Джелам, соединявших Кашмир с Пакистаном. На западе, всего в 7 милях от Музаффарабада, пролегала кашмирско-пакистанская граница.

Гарнизон Музаффарабада составлял 4-й Джамму-и-Кашмирский пехотный батальон, отдельные роты которого размещались в окрестных небольших городах — Кохала, Титхвал и Домел. Это был славный, опытный батальон, прошедший Вторую мировую войну и верно служивший Британской короне и своему махарадже во время боев с японцами в Бирме. Примерно наполовину он состоял из индусов-догра, уроженцев Джамму, наполовину — из мусульман, которых вербовали из провинции Пунч. Командиром батальона являлся опытный догрский офицер, подполковник Нараин Сингх.

До сих пор на участке границы, за который отвечал командир батальона, все было спокойно, хотя тревожные слухи, доходившие из Джамму и Пунча, были у всех на устах. Гарнизон продолжал жить своей обычной жизнью. Их, слава Аллаху, пока не тревожили набеги бандитов с той стороны, хотя граница и пролегала в каких-то 7 милях к западу от города. Тем не менее Нараин Сингх все же приказал укрепить подступы к городу, и особенно мост через пограничную реку Джелам в районе Домела. Правда, солдаты по-прежнему оставались в казармах, неся обычную гарнизонную службу, а все оружие хранилось на ротных складах. Вывести войска на передовые позиции предполагалось лишь в случае непосредственной угрозы вторжения. Но разведслужба Его Высочества Махараджи регулярно докладывала, что в районе Музаффарабада и Домела нападений рейдеров не ожидается.

Незадолго до вторжения, в октябре 1947 года, штаб армии махараджи направил командиру батальона письмо, в котором говорилось об отдельных случаях измены или дезертирства со стороны пунчских мусульман в других батальонах войск княжества, отражавших набеги боевиков в Пунче и Джамму. В связи с этим новый начальник штаба, бригадный генерал Раджендра Сингх настоятельно советовал ему отослать солдат из числа пунчских мусульман в Сринагар, и обещал немедленно прислать взамен солдат-догров.

Нараин Сингх возмутился от одной такой мысли. Мои солдаты не могут изменить присяге, — гордо ответил он. — Я воевал с ними в Бирме против японцев и уверен в них как в себе самом. Будь то даже мусульмане, я верю им больше, чем вашим дограм, и приказ отослать их в Сринагар они восприняли бы как оскорбление! Но очень скоро подполковник Нараин Сингх жестоко поплатился за слепую веру в своих солдат. Как оказалось, среди солдат-мусульман 4-го Джамму и Кашмирского батальона нашлась кучка подлецов, для которых понятие боевого братства было пустым словом. Они составили заговор и установили контакт с боевиками по ту сторону пакистанской границы.

В тот роковой день 22 октября, в предутренние часы, когда только первые солнечные лучи показались на востоке, в комнату спящего командира ворвалась группа солдат из числа пунчских мусульман. Нараин Сингх был убит в собственной постели — убит теми, с кем прошел войну в Бирме и кому он так доверял.

Одновременно, заговорщики из числа пунчских солдат взломала ротные оружейные склады и, вооружившись винтовками и пулеметами, окружила казармы, где мирно спали солдаты догрских рот. Восставшие мусульманские фанатики в упор расстреляли своих сослуживцев. После этого мятежники отправили нескольких эмиссаров в сторону границы, для встречи вождями племен — возможно даже с самим их предводителем, полевым командиром по имени Хуршид Анвар. Их банды уже несколько дней назад расположились на пакистанском берегу реки Джелам, но до определенного момента старались ничем не проявлять своего присутствия. Мятеж солдат 4-го Джамму-и-Кашмирского батальона был хорошо спланированным заговором и, по-видимому, как раз и должен был стать сигналом к началу вторжения. Несколько солдат из числа пунчских мусульман помогли боевикам пересечь границу и указали дорогу.

В 2 часа пополудни большой отряд боевиков, двигавшихся на трехстах грузовиках и в пешем порядке, вступил в Музаффарабад. Это был отряд майора Хуршида Анвара, сформированный им в Абботабаде. Боевики были организованы, вооружены и оснащены гораздо лучше армии кашмирского махараджи. «Племена» пользовались средствами телефонной и радиосвязи, имели современное оружие — британские армейские винтовки, автоматы, пулеметы и минометы, мины, взрывчатку. Руководили ими явно опытные командиры в штатском, но с военной выправкой — в основном, офицеры пакистанской армии, официально находившиеся в это время в отпуске. Некоторые очевидцы сообщали впоследствии, что боевики имели на вооружении даже полевую артиллерию.

Оборонять город к тому времени было практически некому, так как заговорщики из числа солдат-мусульман 4-го Джамму и Кашмирского пехотного батальона, убили своего командира Нараина Сингха и расстреляли своих сослуживцев-индусов. Спаслись лишь несколько десятков человек, которым удалось проскочить сквозь расставленные мятежниками и боевиками кордоны и добраться до ближайшего населенного пункта у сринагарского шоссе, где был телефон. Оттуда они сообщили обо всем происшедшем в штаб армии Джамму и Кашмира.

Вторжение развивалось по двум основным направлениям. Авангард рейдеров (около 1000 человек), вторгшиеся 22 октября, двигался вдоль дороги Кохала — Музаффарабад через Домел. В их число входило около 400 патанов (по некоторым свидетельствам — из воинственного племени афридиев), а также группа добровольцев — членов Мусульманской Национальной гвардии из Равалпинди и его окрестностей (Пакистан, провинция Западный Пенджаб). Остальные силы присоединились к ним у Домела, перейдя мост через реку Джелам. Они прибыли из Абботабада и Равалпинди через курортный городок Марри на 300 гражданских грузовиках, которые везли также запас оружия и боеприпасов. Общая численность боевиков, вторгшихся в Кашмирскую долину на участке Домел — Музаффарабад уже в первые часы составила около 2000 человек. В основном это были представители пограничных пуштунских племен, прибывшие из Северо-Западной пограничной провинции Пакистана через Западный Пенджаб и г. Абботабад. Уже к 25 октября 1947 г. число вторгшихся боевиков увеличилось до 5000 человек.

Расправившись с гарнизоном Музаффарабада, рейдеры заняли все правительственные учреждения и разграбили их, после чего принялись грабить местное население. Одним из первых был расстрелян лидер местного отделения НКК Абдул Азиз. Многие жители города и окрестных селений были зверски убиты. И это несмотря на то, что мусульмане составляли 92,9%, а сикхи и индусы — соответственно 4,88% и 2,22% населения города. Джихад против неверных ради «освобождения единоверцев от тирании индуса-махараджи» начался с резни «братьев-мусульман»! Впрочем, такая же судьба постигла, например, сикхское село Гурдвара, которое было сожжено дотла, а также село Наолачхи. Вскоре после этого очевидцы сообщали, что часть этих грузовиков двигалась назад, в сторону границы, увозя награбленное.

Примерно в 4 часа вечера боевики предприняли обстрел близлежащих пограничных постов за Музаффарабадским мостом. Тем временем небольшой гарнизон Домела, оказавшийся отрезанным, все еще держался. Командир гарнизона тщетно просил прислать подкрепления — их практически не было. Позднее, он доложил о том, что боевики штурмуют казармы гарнизона и их натиск все усиливается. В 5.30 часов вечера радиосвязь с Домелом и Музаффарабадом прервалась. Оба города были сожжены и разграблены захватчиками. Судьба гарнизонов кашмирских войск в других пограничных селах — Рамкот, Даб и Лохаргалли — неизвестна. По-видимому, они были полностью перебиты. В тот же день, к вечеру, боевики вступили в Кашмирскую долину.

В штабе армии махараджи в Сринагаре известие о вторжении вызвало панику. Ведь кроме 4-го Джамму-и-Кашмирского батальона, в Долине больше не было войск. Никто не ждал вторжения именно здесь, и поэтому путь на Сринагар был открыт!

Начальник штаба вооруженных сил княжества, бригадный генерал Раджендра Сингх, предпринял попытку лично организовать отпор агрессии. В военном городке Бадами Багх, на окраине Сринагара находилось еще около 1850 солдат и офицеров армии махараджи — в основном, новобранцев и тех, кто недавно возвратился из отпусков и госпиталей. Примерно 500 из них были мусульманами из Пунча, и, памятуя об измене гарнизона Музаффарабада, бригадир решил оставить их в казармах. По неизвестным причинам, он взял с собой всего лишь около 200 солдат из различных подразделений. Пожалуй, впервые в истории главнокомандующий армии (пусть даже такой небольшой, как армия кашмирского махараджи) добровольно брал на себя роль ротного командира! Причины этого шага до конца не известны. Некоторые говорили, что на военных складах просто не было бензина, чтобы забрать всех… Ведь в результате экономической блокады со стороны Пакистана, бензин в княжестве стал дефицитом. Правда, впоследствии бензин все же нашелся, когда понадобилось эвакуировать из Сринагара семью и приближенных махараджи Хари Сингха…

Погрузив свой отряд на грузовики, Раджендра Сингх во главе своего небольшого отряда устремился по шоссе в сторону Ури, небольшого города, расположенного в 62 милях от Сринагара, как раз на полпути между столицей княжества и пакистанской границей. Он успел добраться до города прежде, чем туда вошли боевики. На восточной окраине Ури находился железобетонный мост через реку Джелам, которая делал в этом месте изгиб в форме латинской буквы «V». Раджендра Сингх приказал своим солдатам заложить фугасы под опорами моста и ждать появления передовой колонны рейдеров. Сам бригадир с небольшим отрядом занял позицию впереди моста, откуда шоссе великолепно простреливалось.

Тем временем, 23 октября боевики заняли Чинари, и в тот же день вышли к Ури. После полудня возле города показались первые машины боевиков. Отряд Раджендры Сингха встретил их огнем из винтовок и пулеметов. Но, видя, что его сил недостаточно, и через какие-то полчаса его отряд будет окружен, бригадир приказал отступить за мост. Как только боевики бросились преследовать их, Раджендра Сингх приказал саперам взорвать мост. В результате город остался по ту сторону реки и в течение ночи с 23 на 24 октября перешел в руки боевиков.

Это было единственно возможным решением, так как другой дороги на Сринагар не было, кроме горных троп, где грузовики не могли пройти. Продвижение основных сил рейдеров задержалось еще на 3–4 дня — именно столько времени потребовалось им, чтобы соорудить временную переправу через реку. Однако небольшим группам все же удалось переправиться через реку на подручных средствах, и утром 24 октября отряды рейдеров появились на холмах восточнее Ури. Для маленького отряда вновь создалась угроза окружения, и Раджендра Сингх приказал отступать дальше на восток, к селу Махура. Боевики вновь настигли их у деревушки Диван Мандир. Прикрывая отступление основных сил с небольшой группой солдат, бригадир Раджендра Сингх был смертельно ранен. Понимая, что попытка вынести его с поля боя может стоить жизни другим, отважный офицер отдал своим солдатам последний приказ — оставить его и продолжать отступление. Тем самым ему удалось спасти часть своего отряда, но о его собственной судьбе больше ничего не известно. Позднее, в 1950 г. Раджендра Сингх был посмертно удостоен ордена «Маха Вир Чакра», учрежденного в том же году.

После гибели Раджендры Сингха, преследуя остатки его отряда, боевики продолжали продвигаться вверх по реке Джелам и к вечеру 24 октября захватили село Махура (примерно в 30 милях от Сринагара), где находилась электростанция, снабжавшая электроэнергией столицу княжества. Она была немедленно разгромлена, и Кашмирская долина погрузилась во тьму.

В тот же день, 24 октября 1947 года, пакистанское радио уже во второй раз объявило миру об образовании в захваченном Музаффарабаде «Временного правительства Свободного Кашмира». (О том, что же произошло с первым «анонимным» правительством, история умалчивает). Во главе его, как было объявлено, стал Сардар Мохаммед Ибрагим Хан, а министрами стали в основном бывшие деятели Мусульманской конференции Джамму и Кашмира, провозгласившие себя теперь лидерами движения «Азад Кашмир» («Свободный Кашмир»), но по-прежнему выступавшие за освобождение княжества от власти «индуса-махараджи» и вхождение в состав Пакистана. Накануне, то есть еще до своего официального образования, 23 октября правительство «Азад Кашмир» объявило «священную войну» — «джихад» против неверных (индусов и сикхов) и взяло на себя ответственность за вторжение. Своей целью оно провозгласило «освобождение княжества от гнета индусской династии Догра», «защиту своих единоверцев» и присоединение Кашмира к Пакистану.

Бегство махараджи

А тем временем, в столице княжества многие еще не знали о масштабах вторжения, думая, что речь идет всего лишь об очередной пограничной стычке, которые стали обычными за последние несколько недель. Правда, 22 октября полиция махараджи получила приказ в качестве превентивной меры арестовать всех деятелей оппозиционных партий — Мусульманской конференции, Крестьянско-рабочей конференции и т. п., выступавших за присоединение княжества к Пакистану. И все же, в столице еще не осознали всю опасность происходящего…

24 октября, в 9 часов вечера, махараджа Джамму и Кашмира Хари Сингх созвал дурбар в честь праздника Дашера, на котором присутствовало от 200 до 300 человек. Но вдруг, в самый разгар торжества, во всем городе погас свет. Дворец махараджи погрузился во тьму. Тут же распространились слухи о нашествии патанских племен. Сразу вслед за этим началось паническое бегство жителей из столицы. В полночь 24/25 октября из города двинулся первый караван в направлении Джамму. Панику усилило появление раненого офицера армии княжества, который подтвердил слух о вторжении. Бегство приняло массовый характер. Власти даже разрешили всем немусульманам, проживавшим в городе, заправить свои автомобили (у кого они были!) на складах военного городка Бадами Багх. Подразумевались, конечно же, многочисленная родня и знакомые махараджи. Вот ту-то и нашелся бензин! Караван автомашин с имуществом беженцев — по плохой дороге, в полной темноте — двинулся к перевалу Банихал, отделявшему Кашмирскую долину от провинции Джамму.

Вечером 26 октября передовые отряды захватчиков достигли Барамуллы — процветающего города в Кашмирской долине, в 17 милях (56 км) от Сринагара — и в 10 часов утра 27 октября вступили в него. Сразу же после этого они учинили в городе невиданную резню. Зверства захватчиков в Барамулле можно было сравнить разве что с преступлениями, происходившими в годы Второй мировой войны в фашистских гетто и концлагерях. Из 14 000 человек, составлявших население города, после этих событий осталось в живых не более 3000 человек. При этом подавляющее большинство жителей города составляли мусульмане — то есть единоверцы вторгшихся боевиков, которых последние под лозунгами «джихада» якобы пришли «освободить от гнета махараджи-индуса»![52] Одним из погибших оказался Мохаммед Макбул Шервани, член Национальной конференции Джамму и Кашмира, который был убит за то, что выкрикнул лозунг «Да здравствует индусско-мусульманское единство!». Такая же страшная участь постигла и немногих проживавших в городе европейцев — в основном это были монахини францисканского монастыря Святого Иосифа, служительницы местного кафедрального собора. Боевики также зверски расправились с персоналом и пациентами местной больницы, расположенной при монастыре; сестрами милосердия там работали несколько англичанок и индианок христианской веры. Отставной английский полковник Д.О.Дайкс попытался в одиночку защитить их, но что мог сделать один престарелый офицер против сотен озверевших патанов! Эта безуспешная попытка стоила жизни самому Дайксу и его жене, тела которых были позднее обнаружены индийскими солдатами.

Отрядом, который вступил в Барамуллу и разграбил ее, командовал все тот же небезызвестный «полевой командир» Хуршид Анвар. По словам Акбар Хана, в Барамулле тот «по неизвестной причине решил дать своему лашкару два дня отдыха». Одни говорили, что Хуршид Анвар хотел созвать в Барамулле совещание вождей патанов и лидеров марионеточного правительства «Азад Кашмир». Другие утверждали, что «отдых» был дан специально для того, чтобы патаны могли вдоволь пограбить местное население, иначе какая корысть была отправляться в Кашмир для их вождей? По словам Акбар Хана, их жертвами были только индусы и сикхи. «То, что они грабили только немусульман, — вспоминал Акбар Хан, — было частью соглашения их (племенных лашкаров) с Хуршидом Анваром»[53].

Вслед за Барамуллой были захвачены и разграблены окрестные города и села Кашмирской долины — Бандипура, Хандвара, Гулмарг и Бадгам. Первоначально захватчики предполагали выйти к Сринагару 26 октября. Их план был как никогда близок к осуществлению, так как к 25-му числу их отделяло от города всего 30 миль. Однако двухдневная передышка, которую Хуршид Анвар дал своим головорезам для того, чтобы вдоволь пограбить города и села Кашмирской долины, задержала продвижение боевиков и стала для них роковой.

Тем временем, 25 октября 1947 г. самолет Индийских ВВС доставил в Сринагар специальную миссию. Ее возглавлял министр по делам княжеств Индии В.П.Менон, который пробыл в Сринагаре до утра следующего дня, пытаясь убедить махараджу Хари Сингха оставить город и вместе с семьей и ближайшими советниками перебраться в зимнюю столицу княжества, город Джамму. До махараджи наконец дошла вся опасность положения. Он немедленно приказал вывезти из своего дворца все ценное имущество и погрузить на грузовики (для этого понадобилась чуть ли не сотня машин!) Захватив с собой своего фамильного идола, Гададхара, Хари Сингх вместе со всей семьей и приближенными выехал в свой родной город Джамму. Колонна автомашин покинула город ночью с 25 на 26 октября 1947 года. В сущности, это было бегство…

Перед отъездом махараджа был вынужден передать всю фактическую власть в княжестве председателю Национальной конференции Джамму и Кашмира Шейху Мохаммеду Абдулле, который в тот же день сформировал в Сринагаре чрезвычайную администрацию княжества, а 1 ноября принял присягу в качестве ее главы. Национальная конференция взяла на себя управление страной и организовала народные комитеты. Агенты махараджи, бывшего премьер-министра Рам Чандра Кака и Мусульманской лиги были изгнаны из княжества, а некоторые предстали перед народными трибуналами. Сам Шейх Абдулла так описывал настроение простых кашмирцев в это время:

«…Сегодня каждый кашмирец проклинает интервентов и их вдохновителей, ответственных за все ужасы, случившиеся в стране, чье население состоит почти сплошь из мусульман. От имени народа Кашмира я приглашаю наблюдателей из всех стран приехать сюда и убедиться воочию, что натворили интервенты, разрушая очаги тех самых мусульман, которых во имя ислама они — «друзья» из Пакистана — якобы пришли освободить»[54].

И действительно, кашмирские патриоты-мусульмане не раз обманывали захватчиков: например, вместо того, чтобы указать им кратчайшую дорогу на Сринагар, они уводили их в горы, подальше от столицы. Нескольких кашмирских «Иванов Сусаниных» боевики публично расстреляли за это. Национальная конференция Кашмира сумела организовать вооруженный отпор захватчикам. В ответ на призыв НКК были сформированы отряды добровольцев из числа крестьян, рабочих, студентов и интеллигенции для защиты стратегических пунктов города. Подобные отряды были созданы также во всех районах княжества: в провинции Кашмир — «Национальная гвардия» (или «Национальная милиция»); в Ладакхе — «Милиция города Лех»; в Джамму — «Пограничные скауты» и «Скауты Балсена». В столице княжества, Сринагаре, была организована уже в первые дни вторжения были организованы отряды «Волонтеров Национальной конференции», в которые записывалась в основном молодежь города. Отряды добровольцев были плохо вооружены и практически не обучены, однако практически все индийские офицеры отмечали их отчаянную готовность сражаться с захватчиками до последнего. Позднее, в апреле 1948 г., все эти отряды были реорганизованы и образовали единый корпус «Милиции Джамму и Кашмира». Милиция делилась теперь на батальоны, а ее добровольцы получили новое вооружение и начали проходить организованную воинскую подготовку. За время боев в Кашмире в 1947–1948 гг. из числа личного состава милиции 42 человека получили награды и благодарности в приказах.

Индия приходит на помощь

Первые сообщения о рейдах племен в Кашмир поступили в штаб-квартиру Индийской армии по каналам разведки в начале октября 1947 года. Служба радиоперехвата директората военных операций поймала обрывок сообщения, слова которого насторожили командование. «Гуркхи по-прежнему держат оборону в Сенсе», — говорилось в нем. Поскольку гуркхские полки входили в состав вооруженных сил Индии, в штабе спешно подняли «Список частей Индийской армии». Предполагая, что речь может идти о гуркхских батальонах, продолжавших по решению Объединенного Совета обороны охранять Северо-Западную границу, в штабе связались со всеми индийскими частями, находившимися на пакистано-афганской границе. Однако все гуркхские батальоны оказались на месте. Были сделаны запросы в Картографическое ведомство Индийской армии, в Военную разведку и в гражданское Бюро разведки, но все безрезультатно. Оказалось, что некоторых карт не хватает, а большинство материалов разведки англичане оставили себе. На следующий день было перехвачено новое сообщение «Оуэн атакован». Но ни Сенса, ни Оуэн на имеющихся картах не значились. В штабе решили, что речь идет о закодированных именах, но поскольку служба радиоперехвата не могла определить местонахождение передатчика, с которого отправлялись сообщения, было решено ждать дальнейших сообщений.

Еще через день был получен новый радиоперехват: «Оуэн захвачен. Ждите, пока я не присоединюсь к вам, тогда согласуем атаку на Сенсу». А в тот же день, чуть позднее, было перехвачено еще одно сообщение: «Приняли сотню уроженцев Пунча. Согласуйте вопрос о довольствии». Слово «Пунч», наконец-то, все прояснило — речь шла о княжестве Джамму и Кашмир. Поскольку в Военной разведке не оказалось карты княжества. Один из офицеров штаба был послан в картографическое хранилище, где ему наконец удалось раздобыть карту кашмирско-пакистанской границы. В хранилище предупредили его, что карт этого района осталось очень мало, так как большую часть забрали с собой пакистанцы сразу после раздела штабов и служб. Сенса и Оуэн оказались как раз на границе Пунчского дистрикта с Пакистаном. Только тогда стало ясно, о каких гуркхах шла речь в перехвате, — ведь гуркхи служили и в армии кашмирского махараджи. Поскольку княжество Джамму и Кашмир не входило в сферу ответственности Индийской армии, интерес к этой информации вскоре угас, хотя радиоперехваты продолжали поступать. Однако из них невозможно было понять, что речь идет о вторжении из Пакистана. Так что информация о широкомасштабном вторжении боевиков была получена в Дели (как, впрочем, и в Сринагаре) с большим запозданием.

Вечером, в пятницу 24 октября 1947 г., премьер-министр Индии Джавахарлал Неру принимал в своей резиденции в Нью-Дели генерал-губернатора Маунтбэттена и министра иностранных дел Сиама. Во время обеда Неру получил сообщение о вторжении племен в Кашмир со стороны Северо-Западной пограничной провинции Пакистана и сразу же проинформировал об этом Маунтбэттена. Для обсуждения сложившейся ситуации, лорд Маунтбэттен назначил на 11 часов утра следующего дня срочное заседание Совета Обороны при правительстве Индии. Чуть позже было получено официальное донесение главнокомандующего Индийской армии генерала Локхарта. Он получил телеграмму из ставки главнокомандующего Пакистанской армии в Равалпинди, в которой говорилось, что около 5000 боевиков из пограничных племен патанов сожгли и разграбили города Музаффарабад и Домел и сейчас находятся «менее чем в 35 милях от Сринагара».

В тот же вечер, 24 октября 1947 г., после того, как в Сринагаре погас свет и боевики подошли вплотную к столице, кашмирский махараджа Хари Сингх обратился к правительству Индии с просьбой о военной помощи и о присоединении княжества к доминиону Индийский Союз. Для переговоров в Дели был направлен тогдашний премьер-министр Джамму и Кашмира М.С.Махаджан. Со стороны Пакистана эти переговоры вызвали целый ряд обвинений в адрес махараджи, в том, что последний ищет внешних союзников для спасения режима своей личной власти, и что его политика «направлена против воли народа княжества». При этом был проигнорирован тот факт, что махараджа несколько раз обращался к властям Пакистана с просьбой о вмешательстве и защите от набегов племен, но ответа не получил. Безрезультатным оказалось и обращение к правительству Великобритании. По-видимому, правительство Лиаката Али Хана ожидало иного — а именно просьбы о вхождении княжества в состав Пакистана. Лишь после этого, не получив ответа, махараджа решился обратиться за помощью к Индии.

25 октября 1947 г. в Нью-Дели началось совещание Совета Обороны при правительстве Индии под председательством генерал-губернатора Индии Маунтбэттена. Генерал Локхарт зачитал полученную им накануне телеграмму. Более детальную информацию о событиях в Кашмирской долине сообщил только что прибывший в Нью-Дели премьер-министр княжества М.С.Махаджан, который передал Неру просьбу махараджи срочно перебросить на самолете индийские войска в Кашмир. Неру согласился послать в Сринагар войска, оружие и боеприпасы, но тут вмешался Маунтбэттен. Он назвал «верхом безумства посылать войска в нейтральное княжество, куда мы не имели права их посылать, поскольку Пакистан мог бы поступить точно так же, что неминуемо привело бы к вооруженному столкновению и, следовательно, к войне». Командующие родов войск — генерал Роб Локхарт, маршал ВВС Т.В.Элмхёрст и контр-адмирал Дж. Т.С.Холл, присутствовавшие на совещании, также высказались против намерения Неру послать войска в Кашмир. Тем не менее, Неру настоял том, что Индия должна оказать помощь Кашмиру.

Маунтбэттен был вынужден несколько изменить свою позицию. Его пресс-секретарь Алан Кэмпбелл-Джонсон записал в своем дневнике: «Когда в течение последних 48 часов стало ясно, что в ответ на просьбу Кашмира о помощи индийское правительство, вопреки совету как начальников штабов индийских вооруженных сил, так и самого Маунтбэттена, намерено отправить свои войска в Кашмир, Маунтбэттен изменил свою позицию в вопросе о присоединении». Он заявил, что «если они решительно настаивают на отправке войск, необходимым условием этого должно быть присоединение» княжества к Индии. Однако он сделал следующую оговорку: «Это присоединение не должно быть актом приобретения, так как это само по себе может вызвать войну… Если [индийское] правительство просит его [Маунтбэттена] послать войска на помощь махарадже, приняв его присоединение, то оно должно просить махараджу сделать заявление о том, что его окончательное решение зависит от воли народа, которая будет выявлена как только будут восстановлены закон и порядок». Генерал-губернатор был вынужден согласиться на отправку войск в Кашмир и на присоединение княжества, но настоял на том, чтобы это присоединение было «лишь временным шагом, предшествующим плебисциту». В тот же день Кэмпбелл-Джонсон записал в своем дневнике слова, по-видимому, отражавшие также мнение самого Маунтбэттена: «Законность этого присоединения сомнительна»[55].

В ответном письме махарадже Маунтбэттен сообщал, что «правительство решило принять присоединение Кашмира к доминиону Индийский Союз». Однако дальше он добавлял: «Желанием моего правительства является народный референдум, в ходе которого вопрос о вступлении княжества в Индию или Пакистан должен быть разрешен самим народом, как только закон и порядок будут восстановлены в Кашмире и его земля очищена от захватчиков»[56]. Маунтбэттен также высказал мнение, что такое решение «поможет исправить ситуацию в Джунагадхе, которая, по общему мнению, была тесно связана с ситуацией в Кашмире, и который, в противном случае, может стать постоянной язвой». Маунтбэттен полагал, что «Джунагадх может стать ловушкой, расставленной для Индии, чтобы наброситься на нее. Если она прибегнет к военной интервенции в Джунагадхе без согласия Наваба на присоединение, Пакистан будет претендовать на право вооруженной интервенции в Кашмир без согласия махараджи, и кашмирский вопрос будет решен с помощью силы и оружия»[57]. Соответственно, это предостережение можно было толковать и наоборот: если Индия введет войска в Кашмир, Пакистан будет иметь моральное право претендовать на Джунагадх.

Во второй половине дня 25 октября два штабных офицера — от Индийской армии и Индийских ВВС — были направлены самолетом в Сринагар. С ними в столицу княжества вылетел представитель кабинета Неру, В.П.Менон, который должен был проинформировать махараджу о позиции правительства Индии. Тогда же командование Индийской армии по настоянию Неру отдало приказ «подготовить один пехотный батальон для вылета самолетом в Сринагар… ввиду того, что правительство Индии постановило принять присоединение Кашмира и направить помощь».

В.П.Менон возвратился из Сринагара 26 октября и представил Совету Обороны свой отчет и адресованное Маунтбэттену официальное письмо Хари Сингха с просьбой о присоединении княжества Джамму и Кашмир к Индийскому Союзу. Махараджа сообщал о намерении просить Шейха Абдуллу «разделить ответственность» с действующим премьер-министром княжества М.С.Махаджаном, то есть назначить председателя НКК главой временной администрации Джамму и Кашмира. Как следовало из отчета Менона, положение в Кашмире складывалось плачевное, так как гарнизон Сринагара составляет всего один эскадрон личной гвардии махараджи, который не может сдерживать захватчиков. По мнению махараджи, существовала «чрезвычайная необходимость спасения Кашмира от захватчиков», что было невозможно без отправки туда индийских войск. Вместе с Меноном, из Сринагара возвратились оба офицера индийских вооруженных сил, которые доложили о своих переговорах с командованием армии Джамму и Кащмира и подтвердили все сказанное об опасности захвата Сринагара, если Индия не окажет военную помощь княжеству.

Все это несомненно повлияло на позицию индийского правительства: премьер-министр Дж. Неру и большинство министров высказались за то, чтобы одобрить присоединение Кашмира к Индии и послать войска в Сринагар (решение по этому вопросу было принято кабинетом министров в 13.00 26 октября 1947 г.). В пользу этого выдвигались три обоснования: 1) Граница Кашмира на севере примыкает к границам трех иностранных держав, и захватчики создают «потенциальность международных осложнений для Индии». 2) Вторжение, сопровождавшееся насилиями и убийствами, «не только создало угрозу безопасности Кашмира, но имело тенденцию вызвать массовую резню в Сринагаре, которая… повела бы к весьма серьезным общинным беспорядкам по всей Индии»[58]. 3) События в Кашмире могли негативно повлиять на ситуацию в Хайдарабаде. На основании этих соображений, кабинет министров принял решение согласиться на вхождение княжества в состав Индийского Союза. Тогда же штаб Индийской армии представил завершенный вариант плана переброски индийских войск в Кашмир воздушным путем. Когда стало ясно окончательное решение индийского правительства послать войска в Кашмир, Маунтбэттен в тот же день издал инструкцию, запрещавшую британским офицерам, находящимся на службе в Индийской армии, сопровождать отправляющиеся в Кашмир индийские войска.

Инструкция Маунтбэттена об английских офицерах, по сути, служила красноречивым признанием того, что генерал-губернатору было все известно об участии во вторжении Пакистанской армии. «Если бы в качестве захватчиков выступали пакистанские войска, — заметил индийский бригадный генерал Л.П.Сен, — тогда это было бы вполне понятно и оправданно. …Но ведь в Долину вторглись племена, якобы не имевшие отношения к Пакистану, и Пакистан в течение многих месяцев отрицал участие своих регулярных войск во вторжении!»[59] Почему британские офицеры, продолжавшие охранять от тех же патанов Северо-Западную границу Пакистана, не могли выполнять те же обязанности в Кашмире?

27 октября 1947 г. Совет Обороны принял окончательное решение о вхождении княжества Джамму и Кашмир в состав Индийского Союза, а правительство Индии подписало соответствующий документ. Итоги заседания Совета Обороны были отражены в Совместном заявлении начальников штабов, который подписали главнокомандующие родов войск индийских вооруженных сил (в то время все эти посты занимали англичане) — Индийской армии, Королевских Индийских ВВС и Королевского Индийского флота. В документе была представлена детальная хронологическая таблица событий, включая все принимавшиеся решения, разрабатывавшиеся планы, приказы, передвижения индийских войск с 24 по 27 октября 1947 года:

«1) 24 октября главнокомандующий Индийской армии получил информацию о том, что рейдеры из племен захватили Музаффарабад. Это было первым сообщением о вторжении.

2) До этой даты, никаких планов отправки индийских войск в Кашмир не разрабатывалось и не рассматривалось.

3) Утром 25 октября мы получили указание рассмотреть и подготовить планы отправки войск в Кашмир воздушным и наземным путем, в случае если это будет необходимо, чтобы остановить вторжение племен. Это было первым указанием в этом вопросе, которое мы получили. Никаких шагов по рассмотрению или подготовке подобных планов не предпринималось до этого совещания.

4) Во второй половине дня 25 октября мы отправили по 1 штабному офицеру от Индийской армии и от Королевских Индийских ВВС по воздуху в Сринагар. Там они встретились с офицерами вооруженных сил княжества Кашмир. Это было первым контактом между офицерами нашей ставки и офицерами вооруженных сил княжества Кашмир по поводу отправки индийских войск в Кашмир.

5) Во второй половине дня 25 октября были также отданы приказы одному пехотному батальону о подготовке к вылету в кратчайшие сроки в Сринагар в случае, если правительство Индии решит принять присоединение Кашмира и направить помощь.

6) Утром 26 октября штабные офицеры, упомянутые в подпункте (4) выше, возвратились и Сринагара и доложили о своей встрече с офицерами вооруженных сил княжества Кашмир.

7) Во второй половине дня 26 октября мы окончательно подготовили наши планы отправки войск в Кашмир по воздуху.

8) Рано утром 27 октября, после подписания документа о присоединении Кашмира, началась переброска индийских войск в Кашмир»[60].

Выделить контингент войск для отправки в Сринагар было поручено командованию военного округа «Дели и Восточный Пенджаб». Округ был образован еще в августе 1947 года, на основе 5-й индийской пехотной дивизии, дислоцировавшейся в Ранчи (провинция Бихар). Первоначальной задачей «Командования Дели и Восточного Пенджаба» было восстановление спокойствия в районах к северу от Дели, охваченных религиозно-общинными волнениями. Во главе дивизии, а впоследствии и всего округа, стоял англичанин, генерал-лейтенант Дадли Рассел. В годы Второй мировой войны он командовал 8-й индийской пехотной дивизией, сражавшейся в Италии. Он был одним из немногих англичан, которые по настоящему пользовались любовью индийских солдат. За пышные усы и «восточную внешность» они даже прозвали его «Рассел-паша».

Собрать войска для отправки в Кашмир было трудной задачей, так как многие воинские части были задействованы для оказания помощи гражданским властям в поддержании порядка в стране, предупреждении и подавлении межрелигиозных столкновений, для охраны караванов беженцев и т. п. 5-я пехотная дивизия после 15 августа продолжала существовать только на бумаге, как, впрочем, и весь военный округ. В подчинении Рассела в окрестностях Дели находились лишь штаб дивизии, части дивизионного полка связи, штаб одной бригады, несколько пехотных батальонов и моторизованных транспортных рот. Остальные части, включая штабные подразделения дивизии и бригад, инженерные части, связистов, пехоту, корпусные подразделения и службы тыла, все еще находились в Ранчи. Лишь позднее часть этих войск была также передислоцирована в окрестности Дели. В числе последних была и 161-я пехотная бригада, командиром которой являлся бригадный генерал Дж. К.Каточ. Из состава этой бригады для отправки в Сринагар был выделен 1-й батальон 11-го Сикхского полка, расквартированный в Гургаонском дистрикте, недалеко от Нью-Дели, которым командовал подполковник Деван Ранджит Рай.

В 13 часов 00 минут батальон получил приказ двинуться из Гургаона в Дели и сконцентрировать все имеющиеся силы к вечеру 26 октября на аэродроме Палам. Среди свободных от выполнения других задач подразделений батальона, подполковник Ранджит Рай сумел собрать 3 стрелковых роты, и штаб батальона. Уже в 4 часа вечера (всего через 3 часа после приказа!) он доложил о боевой готовности. Для переброски батальона в Сринагар индийское правительство в срочном порядке выделило более 100 самолетов «Дакота» с различных гражданских авиалиний. Их должны были пилотировать как летчики Индийских ВВС, так и гражданские пилоты. По некоторым свидетельствам, индийское командование было настолько плохо осведомлено о численности боевиков и о сложности предстоящей боевой задачи, что не позаботилось о своевременном снабжении батальона. Все снаряжение, продовольственный паек и средства связи были выданы солдатам лишь в последний момент, непосредственно перед посадкой на самолеты, а не на базе.

На рассвете 27 октября началась переброска первых индийских войск в Сринагар по воздуху. Эта задача была возложена на 12-ю эскадрилью Королевских Индийских ВВС, которая, впрочем, в августе 1947 г. представляла собой смешанное соединение в составе всего 6 транспортных самолетов «Дакота» и такого же количества наспех обученных летчиков. Однако командир эскадрильи, Шилдев Сингх (будущий маршал авиации Индии), доложил, что в настоящий момент на аэродроме Палам (Сафдарджанг, близ Нью Дели) находятся только 4 самолета, полностью готовых к полету. Поэтому для транспортировки войск командование было вынуждено затребовать гражданские самолеты «Дакота» из аэропорта Уиллингтон (Нью-Дели).

Летчикам приходилось работать без перерыва. В 5 часов утра, с аэродрома Уиллингдон на 6 гражданских самолетах «Дакота» была переброшена первая рота сикхов; одновременно с аэродрома Палам стартовали 3 военных «Дакоты» со штабом батальона на борту. В 11 часов утра с аэродрома Палам вылетели 8 самолетов, доставивших в Кашмир Патиалскую горную батарею, любезно предоставленную махарадже Кашмира правителем княжества Патиала.

В 13.00 оттуда же вылетели еще 11 самолетов «Дакота», на борту которых в Кашмир прибыла вторая рота сикхов. Едва возвратившись в Нью-Дели, летчики были вынуждены снова отправляться в новый рейс. Каждый военный самолет «Дакота» мог взять на борт всего 17 человек, включая оружие и снаряжение, а гражданские «Дакоты» и того меньше — 15 человек. Впоследствии, когда днем 27 октября потребовалось отправить дополнительные подкрепления, индийское командование было вынуждено срочно мобилизовать в Паламе еще одну роту, которая несла охрану железной дороги. Прежде, чем приземлиться в Сринагаре, индийские летчики сделали несколько кругов над городом чтобы убедиться, что аэропорт еще не занят боевиками. В 9.30 утра первый самолет совершил посадку в аэропорту Сринагара, а в 10.30 из столицы княжества в Дели пришло сообщение о благополучной высадке первого отряда индийских войск.

Индийские летчики в Кашмирской долине

На момент высадки индийского десанта в Сринагаре, силы боевиков в Кашмирской долине были рассредоточены. Большинство отрядов рыскало в окрестностях Барамуллы, занимаясь грабежами. Это промедление стало одной из причин, почему боевики не смогли захватить столицу княжества.

В течение всего дня на аэродром Сринагара продолжали прибывать остальные части батальона. Во второй половине дня 27 октября, 1-й батальон Сикхского полка был практически в полном составе. Оставив одну роту для защиты аэродрома, пока шла выгрузка прибывавших войск из самолетов, подполковник Ранджит Рай решил двинуть оставшиеся две роты своего батальона к Паттану, городу в 17 милях (25 км) от Сринагара. Пройдя через столицу, они вышли на шоссе, ведущее от Сринагара в сторону Барамуллы и дальше, в направлении границы. Они нашли Паттан свободным от боевиков, и двинулись оттуда в сторону Барамуллы. Оставив две роты на невысоком холме в 34 милях от Сринагара и в 2 милях от Барамуллы, подполковник Рай на джипе попытался приблизиться к Барамулле с небольшим отрядом. Он обнаружил, что боевики заняли ее днем раньше. Как только боевики заметили джип, они обстреляли его из пулемета с одной из господствующих высот к югу от города.

Вступать в бой было бессмысленно, поскольку основные силы — всего 2 неполных роты общей численностью в 330 человек — были оставлены позади. В то же время, силы боевиков в районе Барамуллы насчитывали несколько сотен человек; их вооружение не уступало вооружению 1-го батальона Сикхского полка — они были вооружены минометами, легкими и средними пулеметами, и имели достаточно боеприпасов. Ранджит Рай приказал срочно отступить, но в этот момент командирский джип сломался. Командир со своим небольшим отрядом был вынужден бросить машину и отступать через поля, к холму, где окопался его батальон. Хотя по сути это было бегством, подполковник вел себя как подобает командиру. Он лично взял на себя руководство арьергардом и шел одним из последних, поддерживая раненого командира взвода. В этот момент с одной из соседних высот раздалась пулеметная очередь, и Ранджит Рай получил несколько пуль прямо в лицо. Он был убит на месте, так же, как и командир взвода. (Впоследствии, на холме на месте боя солдаты 1-го батальона Сикхского полка воздвигли монумент в память о подполковнике Р.Рае и своих товарищах, погибших в этом бою).

Немногие уцелевшие солдаты добрались до холма, где занимали позицию их товарищи, и рассказали им о гибели командира. Батальону, оставшемуся без командира, не оставалось ничего другого, кроме как вернуться на аэродром Сринагара. Там командование батальоном взял на себя майор Сампуран Баччан Сингх, который отвел его к одному из сел в 6 км от Сринагара. После короткой передышки, батальон вернулся к Паттану, где обнаружил, что противник стягивает силы к Сринагару, и занял оборонительную позицию (в 17 милях от Паттана). Наблюдая отсюда за шоссе, командир и солдаты ждали приближения боевиков с минуты на минуту. Но те так и не объявились.

Впоследствии некоторые ставили в вину подполковнику Раю то, что он пренебрег своей основной задачей, заключавшейся в охране аэродрома, и со своими скудными силами бросился в авантюру, стоившую ему жизни. Однако, как стало ясно позднее, именно появление индийских войск испугало боевиков, так как иначе они могли бы достичь Сринагара за какие-то два часа. После эпизода у Барамуллы, среди боевиков распространился слух, будто в Долину прибыли 5 тысяч солдат-сикхов. Отряд из 12 боевиков под командованием офицера и нескольких патанов попытался на следующий день приблизиться к сринагарскому аэродрому, но обнаружил, что он действительно охраняется индийскими солдатами, и не решился атаковать его.

К чести 1-го батальона Сикхского полка и его командира следует добавить также, что они успешно выполнили свою задачу, особенно учитывая поспешность, с которой было принято решение об отправке войск. Операция была проведена при отсутствии карты местности, без какой-либо военной разведки (в результате чего командование Индийской армии недооценило численность и боеспособность рейдеров), без «акклиматизации» войск, и к тому же с недостаточным вооружением и снаряжением. Даже генерал-губернатор Индии, лорд Маунтбэттен был вынужден признать, что «за время всего своего военного опыта он никогда не слышал о подобной переброске войск по воздуху, подготовленной в такие короткие сроки». «Скорость этого перелета 27 октября, — сказал он, — оставляет далеко позади операции нашего Командования в Юго-Восточной Азии».

Реакция Пакистана

Еще накануне отправки индийских войск в Кашмир, 25 октября 1947 года, индийское правительство направило телеграмму правительству Великобритании, в которой говорилось о ее обязательствах в отношении Кашмира в связи с вторжением племен. Копия была направлена в адрес правительства Пакистана.

27 октября, когда в Пакистане стало известно о высадке индийских войск в Сринагаре, генерал-губернатор Джинна находился в Абботтабаде, по словам Кэмпбелл-Джонсона, «надеясь въехать с триумфом в Кашмир». Высадка индийских войск стала для него ударом, и в тот же день Джинна заявил протест и выдвинул следующие требования к правительству Индии: 1) немедленно положить конец борьбе и предоставить обоим генерал-губернаторам (то есть Джинне и Маунтбэттену) чрезвычайные полномочия, чтобы заставить противостоящие силы прекратить огонь. 2) Обе враждующие стороны — «вторгшиеся» и войска Индии должны одновременно покинуть территорию княжества. 3) В княжестве должен быть проведен «свободный плебисцит» с санкции обоих генерал-губернаторов и под их совместным контролем. Это заявление Джинны поддержал также губернатор Западного Пенджаба (одной из пакистанских провинций), англичанин сэр Джордж Каннингэм. Вновь вспомнив о требовании провести плебисцит в Кашмире, Джинна повторил мысль, высказанную генерал-губернатором Индии Маунтбэттеном накануне, 26 октября 1947 г. Такое совпадение взглядов наводит на подозрения о договоренности между ними.

Вечером 27 октября Джинна через своего военного секретаря направил специальную инструкцию генералу Дугласу Грэйси, который в то время исполнял обязанности главнокомандующего Пакистанской армией, временно замещая вылетевшего в Лондон генерала Фрэнка Мессерви. Джинна как генерал-губернатор Пакистана требовал, чтобы части Пакистанской армии были немедленно введены в Кашмир и захватили все стратегически важные пункты, как Барамулла, Сринагар и перевал Банихал, а также вошли в Мирпурский дистрикт провинции Джамму. Предполагалось, что одна бригада будет введена со стороны Сиалкота в Джамму, а другая — со стороны Марри в Музаффарабад и Сринагар.

Генерал Грэйси ответил, что ему нужно сначала посоветоваться с Верховным главнокомандующим фельдмаршалом Клодом Окинлеком. Последний до августа 1947 года являлся главнокомандующим армии Британской Индии, а после ее раздела оставался формальным главой обеих армий — Индийской и Пакистанской. Грэйси немедленно послал Окинлеку телеграмму с просьбой срочно прибыть в Лахор (столица Западного Пенджаба, Пакистан). Джинна лично предостерег тогдашнего начальника штаба при генерал-губернаторе Индии лорда Исмэя и Окинлека, что ввод индийских войск в Кашмир будет означать перспективу настоящей войны между Индией и Пакистаном.

Тем временем, примерно между 25 и 27 октября, в Дели между Окинлеком и Маунтбэттеном состоялся следующий разговор. Как только новости об угрозе Кашмирской долине достигли Дели, фельдмаршал Окинлек явился к генерал-губернатору просить разрешения отправить британские войска в Кашмир якобы «для защиты жизней европейцев», проживающих там. Маунтбэттен категорически отказался. Он заявил, что британские вооруженные силы не должны быть вовлечены в дела независимых Индии и Пакистана. Они находятся в Индии только временно, пока осуществляется их репатриация, а не для каких-то оперативных целей.

Окинлек воскликнул: «Эти люди будут убиты, и их кровь падет на вашу голову!»

На это генерал-губернатор ответил: «Я готов взять на себя эту ответственность, но я не могу ручаться за то, что может произойти, если в конфликт будут вовлечены британские войска». Он добавил также, что все военные меры по защите Сринагара и Кашмирской долины возможны лишь в случае присоединения княжества к одному из доминионов, иначе Кашмир может стать полем битвы между Индией и Пакистаном. Эту же точку зрения Маунтбэттен изложил в письме королю: «Присоединение полностью урегулирует ситуацию и уменьшит риск вооруженного столкновения с пакистанскими вооруженными силами до минимума»[61]. В качестве верховного главнокомандующего Индийской и Пакистанской армий, Клод Окинлек являлся подчиненным Маунтбэттена как председателя Объединенного Совета по обороне. Поэтому он был обязан подчиниться его рекомендациям.

Получив телеграмму генерала Грэйси, Окинлек утром следующего дня (28 октября) прилетел в Лахор для личной встречи с Джинной. В ходе нее Окинлек дал понять, что ввод индийских войск в Кашмир является вполне законным в связи с добровольным присоединением княжества к Индии. По настоянию Маунтбэттена он объявил Джинне, что если правительство Пакистана введет свои войска в Кашмир, все британские офицеры «будут автоматически отозваны из недавно сформированной Пакистанской армии». К этому Джинна не был готов — ему пришлось уступить и отменить приказ. Тем не менее, утром 28 октября пакистанские войска были все же стянуты на всякий случай к границам Кашмира. Однако газеты Великобритании, вышедшие в этот день, приписали заслугу предотвращения вооруженного конфликта всецело Окинлеку.

Возвратившись из Лахора, 28 октября Окинлек довел до сведения Маунтбэттена и начальника его личного штаба Исмэя содержание своей беседы с Джинной. Он также передал ему и премьер-министру Индии Неру приглашение прибыть в Лахор для переговоров по кашмирскому вопросу. Но план Окинлека и Исмэя провести встречу глав государств в Лахоре не удался. Премьер-министр Индии Джавахарлал Неру заболел, как было официально заявлено, и не смог предпринять эту поездку. Маунтбэттен не сомневался в том, что это правда, однако считал, что на премьер-министра оказывало сильное давление правительство Индии, требовавшее отказаться от поездки в Лахор. 29 октября Маунтбэттен в сопровождении Валлабхбхаи Пателя поехал навестить Неру в его загородном доме и заодно обсудить вопрос о поездке в Лахор. Генерал-губернатор спросил, не поехать ли ему одному, если Неру болен. Но Сардар Патель ответил, что он и остальные члены правительства против поездки как Неру, так и Маунтбэттена. В конце концов Неру согласился, но 30 октября врачи запретили ему лететь куда-либо. Неру был вынужден направить письмо Маунтбэттену, в котором объяснял причины своего отказа.

Накануне, 28 октября, Дж. Неру направил телеграмму премьер-министру Пакистана Лиакату Али Хану, в которой сообщал о присоединении Кашмира к Индии, а также призывал остановить вторжение племен в Кашмир. «…В интересах и Пакистана, и Индии, — говорилось в телеграмме, — эти вторжения должны быть остановлены. Так как захватчики пересекают пакистанскую территорию, есть возможность остановить их там». В телеграмме также выражалась надежда, что Пакистан согласится сотрудничать с Индией в деле изгнания племен из Кашмира и создать условия для проведения плебисцита в княжестве.

Любопытно, что в тот же день, 29 октября, Лиакат Али Хан направил телеграмму премьер-министру Великобритании Клементу Эттли, в которой специально для британского кабинета вновь изложил пакистанскую версию событий. В телеграмме говорилось, что «войска княжества первыми атаковали мусульман в Пунче» и что «в Западном Пенджабе находится около 100 тысяч мусульман-беженцев из Джамму». Это была вторая телеграмма подобного содержания (первая была отправлена еще 12 октября 1947 г.). Но еще накануне, не дожидаясь новых официальных известий, английская консервативная газета «Дэйли Телеграф» опубликовала статью, в которой начавшийся конфликт был представлен как реакция Индии на «восстание мусульман, которое поддержали войска Пакистана», в свою очередь вызванное решением махараджи Кашмира присоединиться к Индии[62].

30 октября пакистанская сторона представила официальный ответ индийскому правительству. Лиакат Али Хан представил заявление Индии как нежелание вывести свои войска из Кашмира и возложил всю ответственность за происходящее там на Индию, заявив, что «недавняя акция по отправке войск в Кашмир под предлогом присоединения значительно усугубила положение вещей». В документе выдвигалось встречное обвинение в адрес Индии, что якобы план призвать на помощь индийские войска «едва ли мог быть односторонним», и что он был оформлен заранее, еще до вторжения. В частности, говорилось, что правительство махараджи Кашмира якобы еще 15 октября 1947 г. пыталось подготовить ситуацию, которая оправдала бы обращение к Индии за помощью. «Что касается обвинений в помощи и поддержке «вторгшихся» правительством Пакистана, — заявил Лиакат Али Хан, — мы решительно отвергаем их. Напротив…правительство Пакистана делает все, что в его силах для умиротворения племен, используя все средства, кроме военной силы»[63].

В связи с событиями в Кашмире в октябре 1947 года, следует подробнее остановиться на позиции генерал-губернатора Индийского Союза лорда Маунтбэттена. Факты свидетельствуют, что Маунтбэттен был вынужден согласиться с присоединением Кашмира к Индии, так как на этом настаивало индийское правительство. 25 октября 1947 г., предложив считать присоединение Кашмира к Индии «временным» и заявив о необходимости проведения плебисцита в Кашмире по поводу присоединения княжества к Индии или к Пакистану, Маунтбэттен фактически повторил свое предложение, сделанное махарадже в июле 1947 г. о «выявлении воли народа», в то время, когда все руководство Национальной Конференции Кашмира сидело по тюрьмам. Через два дня, 27 октября, требование о плебисците выдвинул и Джинна. Однако с того времени, как лидер НКК Шейх Абдулла был освобожден из тюрьмы и до самого начала вторжения, Маунтбэттен словно забыл о своем предложении. Джинна же с этого момента вообще категорически отвергал идею плебисцита, подняв этот вопрос лишь после начала вторжения.

Плебисцит действительно казался справедливым решением проблемы. Но у многих возникал вопрос: а под чьим контролем пройдет этот плебисцит? Ведь на вооружении английских чиновников, по-прежнему игравших решающую в административных и военных органах Индии и Пакистана даже после раздела Британской Индии, был опыт плебисцита в Северо-Западной пограничной провинции (июль 1947 г.), когда итоги голосования не отразили истинную «волю народа», так как вице-король категорически отказался вынести на голосование вопрос о создании независимого Патанистана, хотя это требование и выдвигалось влиятельными политическими силами. Был ли Маунтбэттен действительно заинтересован в выявлении «воли народа» демократическим путем, или стремился использовать плебисцит в английских интересах? Искренность его намерений вызывает серьезные сомнения, поскольку в ходе интеграции нескольких сотен других индийских княжеств бывший вице-король Индии довольствовался волей их правителей и не стремился выяснять волю их народов.

Таким образом, в случае с интеграцией княжеств Маунтбэттен защищает права князей и выступает против плебисцита вообще, а в случае с референдумом в Северо-Западной Пограничной провинции — откровенно игнорирует требования части местного населения о независимости. Поступки бывшего вице-короля явно противоречат его словам. Однако он остается верным себе в одном: во всех трех случаях он поддерживает требования Мусульманской лиги (а позднее — Пакистана) и игнорирует требования других политических сил. Его взгляды поворачиваются на 180 градусов подобно флюгеру в зависимости от того, выгодно ли это правительству Великобритании и его союзникам в Мусульманской лиге. На основании этих сравнений становится очевидной необоснованность требования Маунтбэттена о проведении в Кашмире плебисцита по вопросу о присоединении к Индии или к Пакистану, как раз в момент внешней агрессии со стороны последнего. Однако если взять за основу официальную пакистанскую версию событий и представить агрессию как стихийное выступление патанских племен и сил «Азад Кашмир» в поддержку восстания кашмирских мусульман, притесняемых индусом-махараджей, предложение Маунтбэттена о плебисците кажется вполне обоснованным.

Версия о религиозно-общинных причинах конфликта была выгодна определенным политическим кругам в Англии, которые по своим соображениям добивались присоединения княжества именно к Пакистану. Не случайно пакистанскую версию событий первой поддержала британская пресса (особенно консервативная). Заявления английской прессы и поведение Маунтбэттена наглядно демонстрировали, что Англия в этом конфликте приняла сторону Пакистана. Так рождался миф, который жив и по сей день…

Люди, которые руководили «джихадом»

С самого начала вторжения правительство Пакистана категорически отвергло обвинение в поддержке боевиков. Но когда Индия обратилась в Совет Безопасности ООН, ее представитель Гопаласвами Айянгар привел исчерпывающие доказательства того, что Пакистан оказывал прямую военную поддержку боевикам и непосредственно руководил вторжением. В своей речи 15 января 1948 года он привел следующие факты:

«Есть свидетельства, подтверждающие, что рейдеры использовали винтовки ’303[64], пулеметы «Брен» и автоматы «Стен», 2-х и 3-х дюймовые минометы, 3,7-дюймовые гаубицы, противотанковые ружья, мины марки «V» и переносные передатчики W/T[65]. У меня есть фотографии некоторых из этих предметов, захваченных у рейдеров, которые доказывают, что столь большое количество их могло быть получено только со складов Пакистанской армии.

На начальной стадии вторгшиеся были не в униформе; теперь они носят полевую форму, стальные шлемы, армейские шинели и ботинки. Захваченные автомашины имеют пакистанские номерные знаки. Большое количество горючего (этот предмет рационирован), без которого большая группа людей не смогла бы достичь Кашмира, могло происходить только из Пакистана. У нас есть свидетельства, что значительное число автобусов и грузовиков, доставлявших рейдеров из племен в Кашмир, заправляли свои баки на пакистанских автозаправочных станциях, причем без купонов или платы. Машины рейдеров также ремонтировались в пакистанских автомастерских.

Против нас использовались 3-х дюймовые минометы, причем настолько интенсивно, что это говорит об их большем количестве, чем мы потеряли в боях. Нас также обстреливали из противотанкового ружья в районе Наушеры. В секторе Акхнур были замечены 2 бронемашины типа «Humber» и GMC; там же было обнаружено 4 противотанковых мины. Технический осмотр мин показал, что они происходят из Арсенала Кирки, Индия, 1943 год».

И все это огромное количество вполне современного оружия власти Пакистана пытались объяснить исключительно «утечкой» со складов Пакистанской армии!

Айянгар привел ряд показаний пленных боевиков, которые проходили подготовку в лагерях на территории Пакистана под руководством пакистанских офицеров. Такие лагеря находились в городах и селах Шакаргарх, Сиалкот, Вазирабад, Гуджерат, Лаламуса, Джелам, Равалпинди и Абботабад, расположенных вдоль всей линии кашмирско-пакистанской границы. «Один из рейдеров, захваченных в плен, — заявил Айянгар, — на допросе показал, что в Сиалкоте [Пакистан] находился крупный учебный лагерь, где рейдеры проходили подготовку в течение 8 недель, прежде чем их направляли в г. Карианвала, где им выдавались оружие, боеприпасы амуниция и униформа перед отправкой в бой». По сообщению индийского офицера связи в Западном Пенджабе от ноября 1948 г., в селе Равал, близ Равалпинди располагался сборный лагерь для племен, направлявшихся в Пунч (Кашмир) через Кабута, а в селении Нар, близ Кабуты, находился учебный лагерь, где боевиков обучали применению легкого стрелкового оружия и основам тактики. Главный офицер связи Индии в Пакистане сообщал, что все раненые боевики поступали в пакистанские военные госпитали.

Айянгар назвал даже несколько подразделений Пакистанской армии, которые участвовали во вторжении. «В моем распоряжении, — сказал он, — имеется несколько свидетельств об увольнении, солдатских книжек и водительских прав, принадлежавших убитым или захваченным в плен рейдерам, которые свидетельствуют, что они являлись националистами из Пакистана. Документы, найденные в карманах двух убитых рейдеров в униформе, свидетельствуют, что они являлись солдатами 16-го Пенджабского полка пакистанской армии. В результате идентификации других убитых рейдеров, многие из них оказались членами Национальной гвардии Пакистана». Он также процитировал ряд свидетельств очевидцев. Так, индийский офицер связи в дистрикте Джелам сообщал 25 ноября 1947 г., что «большое число солдат 1-го Пенджабского полка, переодетых в гражданскую одежду, каждый вечер перевозят через границу Кашмира на тягачах, а иногда и на танках и бронемашинах, оружие и боеприпасы». Корреспондент ИРА Майклс, в свою очередь, упоминает 11 ноября 1947 г. о своей встрече с тремя командирами боевиков в пограничном кашмирском городке Паландари. В беседе с ним один из них признал, что является офицером пакистанской армии, находившимся «в отпуске для участия в боевых действиях в Кашмире»[66].

Кто же руководил вторжением племен в Кашмир? Еще 19 декабря 1947 г. отдел прессы Министерства обороны Индии опубликовал коммюнике, в котором были названы имена некоторых пакистанских офицеров, командовавших боевиками. В их числе упоминались полковник Пакистанской армии Шах Пасанд Хан, майор Мохаммед Аслам и майор Хуршид Анвар. В качестве главнокомандующего рейдеров был упомянут некий офицер, называвший себя «генерал Тарик». Его подлинное имя в то время еще не было известно, но по описанию корреспондента одной из английских газет, взявшего «ночное интервью» у генерала, в нем можно было предположить выпускника английского военного колледжа Сандхёрст[67]. Английский журналист не ошибся. Впоследствии «генерал Тарик» оказался бригадным генералом Пакистанской армии Мохаммедом Акбар Ханом. В октябре 1947 г. он занимал должность начальника Директората вооружений и оснащения Пакистанской армии. Таким образом, по своей должности, именно он отвечал за снабжение Пакистанской армии оружием, боеприпасами и прочими военными материалами. Только он с ведома вышестоящих военных инстанций мог предоставлять боевикам оружие и технику для вторжения со складов Пакистанской армии. По его же собственному позднейшему признанию, Акбар Хан руководил всей операцией с самых первых дней[68], а в начале 1948 года его сменил пакистанский бригадный генерал Шер Хан, занимавший пост начальника Директората военных операций в штабе Пакистанской армии.

Акбар Хан был в своем роде необычной личностью. В 1951 году он оказался на скамье подсудимых как один из главных обвиняемых по делу о «заговоре в Равалпинди», который, как писала пресса, был «инспирирован пакистанской Компартией с целью свержения правительства Пакистана с помощью армейских частей». Однако ни в то время, ни в последующие годы, Акбар Хан не скрывал своих симпатий к боевикам из «Азад Кашмир». Вскоре после своего освобождения из тюрьмы, выступая на митинге в Дакке (Восточный Пакистан) 20 марта 1956 года, он впервые поведал о требовании Джинны еще 27 октября 1947 г. ввести пакистанские войска в княжество и резко осудил генерала Грэйси за то, что своим отказом он подверг риску шанс «освободить Кашмир».

Все эти факты заставляют задаться вопросом: какую роль сыграли в событиях октября 1947 года британские военные и гражданские чиновники, которые в то время занимали в Пакистане большинство ключевых постов? Среди английских чиновников, на которых пало подозрение в причастности к организации «джихада», упоминались имена генералов Ф.Мессерви и Д.Грэйси, губернаторов Пограничной провинции Дж. Каннингэма и Западного Пенджаба Ф.Мьюди. Главным доказательством их причастности к событиям в Кашмире многие считали письмо Джорджа Каннингэма главнокомандующему Индийской армии генералу Локхарту, написанное за несколько дней до вторжения в Кашмир. Преемник Локхарта на посту главнокомандующего Индийской армии, генерал Бакер, впервые процитировал некоторые фразы этого письма членам Комиссии ООН, направленной в Индию и Пакистан в 1948 году. Так или иначе, тогда же его содержание попало в индийскую прессу. Индийское правительство в то время не желало портить отношения с Англией, поэтому 4 августа 1948 года МИД Индии был вынужден сделать официальное сообщение для прессы с опровержением этих слухов:

«Это было частное письмо сэра Джорджа Каннингэма, адресованное сэру Роберту Локхарту. Сэр Роберт мог его не использовать. Но он сообщил содержание письма другому ответственному офицеру штаба… Вполне возможно, что в те первые тревожные дни, когда на карту была поставлена судьба Кашмира, об этом факте не вспомнили. В этом письме сэр Джордж Каннингэм предупреждал о проникновении племен в Кашмир, а также о том, что члены правительства Северо-Западной Пограничной провинции активно содействуют этому проникновению. Далее сэр Джордж Каннингэм высказал сомнение в том, что ему удастся остановить это проникновение.

Сведения, содержащиеся в этом письме, были первым сообщением о надвигавшихся беспорядках в Кашмире, заставившем Министерство обороны ускорить мероприятия по отправке оружия, с просьбой о высылке которого несколькими неделями назад обратилось правительство Джамму и Кашмира. Почти непосредственно после этого поступили сведения о совершившемся вторжении в Кашмирскую долину.

Хотя теперь можно сожалеть о том, что письмо не было сохранено, тем не менее правительство убеждено, что никто не стремился изъять или скрыть его»[69].

То, что Каннингэм знал о вторжении патанских племен в Кашмир уже 20 октября 1947 г., является неопровержимым фактом. Известно, что в те же дни (примерно между 20 и 22 октября 1947), Джордж Каннингэм звонил главнокомандующему Пакистанской армии генералу Фрэнку Мессерви и спрашивал его о том, какова политика правительства Пакистана в отношении вторжения. «Общественное мнение Индии, — записал в своем дневнике пресс-секретарь Маунтбэттена Кэмпбелл-Джонсон в эти дни, — было склонно подозревать Каннингэма в макиавеллистских замыслах и в тайном поощрении диверсии племен в Кашмире». Англичане стремились оправдать действия Каннингэма. Так, лорд Бирдвуд с возмущением пишет, что «в действительности в упомянутом письме нет даже упоминания о Кашмире», а бывший сотрудник аппарата Британской Индии при вице-короле Линлитгоу, Х.В.Ходсон, заявляет, что оно касалось сугубо личных дел. Странным был лишь постскриптум, в котором говорилось: «Некоторые люди… поступили очень глупо. Вы узнаете со временем, что я имею в виду, когда это письмо дойдет до Вас»[70]. Спрашивается, откуда Бирдвуд и Ходсон могли знать содержание письма и даже его постскриптум, если Локхарт не сохранил его? Так или иначе, письмо Каннингэма по-прежнему остается загадкой. Однако даже на основании известных фактов, его автора можно обвинить как минимум в бездействии.

Письмо губернатора Пограничной провинции неизбежно бросало тень и на его адресата — генерала Локхарта. Кто скрыл информацию о вторжении — Каннингэм или Локхарт? Вполне возможно, что это сделал именно второй, ничего не сообщив о письме правительству Индии. Одна из индийских газет в связи с этим писала о «змеях, пригретых на груди Неру», имея в виду прежде всего генерала Локхарта и других английских чиновников и офицеров в Индии. Из сообщения МИД Индии следовало, что Локхарт показал письмо Каннингэма членам индийского правительства примерно 25 октября 1947 г., так как информация о вторжении в Кашмир поступила «почти непосредственно после этого». В связи с этим индийский журналист Виджай Кумар задавал вопрос: Почему письмо не упоминалось в меморандумах правительства Индии, представленных Комиссии ООН и Совету Безопасности и почему оно не сохранилось? «Не потому ли, — предполагает он, — что оно свидетельствовало о той роли, которую играли некоторые военный руководители британского империализма в Индии?».

Намек был явно направлен в адрес Локхарта. Правительство Индии, видимо, действительно узнало о письме не в октябре 1947 года, а несколько позже. Следовательно, в коммюнике индийского МИДа правительство Индии просто «прикрыло» Локхарта, сказав, что он показал письмо сразу же по получении. Можно предположить, что это было сделано по настоянию Маунтбэттена. Не вполне ясны и причины ухода генерала Локхарта с поста главнокомандующего Индийской армии в январе 1948 года. Вероятно, индийское правительство, не желая портить отношений с Англией, «тихо» отправило Локхарта в отставку во избежание скандала.

Некоторые английские офицеры, служившие в Пакистанской армии, непосредственно участвовали в организации вторжения и руководстве операциями в Кашмире. Их участие старались держать в тайне, так как Великобритания официально провозгласила политику невмешательства в дела бывших колоний. Выступая в Палате Общин британского парламента 30 октября 1947 г., министр по делам Британского Содружества Филип Ноэл-Бейкер заверил лидера консерваторов Черчилля, что британские офицеры не будут принимать участие в военных действиях. Лорд Бирдвуд, ссылаясь на свое собственное расследование, проведенное в Пакистане, также утверждал, что «ни один британский офицер или гражданский чиновник не имел понятия о готовившихся планах». По его словам, правительство Пакистана якобы намеренно стремилось оставить их в неведении и, таким образом, избавить их от последующих затруднений. Ведь если бы они знали, им пришлось бы разрываться между их лояльностью Пакистану и их чувством долга, требовавшим помешать вторжению, которое грозило «опасностями в политической сфере». Тем не менее, он признавал, что «один или два офицера, в своем усердии, игнорировали этот приказ». Чтобы снять ответственность с правительства Великобритании, он заявлял: «В истории было множество прецедентов неофициальной поддержки какого-либо движения в какой-либо стране со стороны сочувствующих из других стран. Еще несколько лет назад англичане воевали на территории Испании и Финляндии из симпатии к своим друзьям. Разумеется, были и протесты. Но ответ был обыкновенно таков: невозможно контролировать действия тех, кто предложил свои услуги тому делу, в которое он искренне верит»[71].

Однако в организации вторжения и руководстве боевиками участвовали не один и не два английских офицера. Известно, что вербовкой боевиков из патанских племен и их обучением пользованию современным оружием занимался английский полковник Инголл, являвшийся начальником Пакистанской военной академии. Активную роль в Кашмире сыграл также майор Браун, командир Гилгитских скаутов (подразделения пограничной милиции), о котором подробнее речь пойдет позже. С началом военных действий в Кашмире, поддержка боевиков стала более открытой. Английский губернатор Западного Пенджаба сэр Фрэнсис Мьюди уже после начала вторжения добился от английского Красного Креста помощи для боевиков «Азад Кашмир». Он также часто предоставлял корреспондентам иностранных газет сведения о движении «Азад Кашмир», выдержанные в апологетическом духе. Комиссар по государственным сборам в Северо-Западной Пограничной провинции, майор Дринг, и главный комиссар Северо-Западной Пограничной провинции Хэйли также снабжали подобной информацией иностранных журналистов. Следовательно, они должны были поддерживать постоянную связь с правительством «Азад Кашмир». Заместитель английского верховного комиссара в Пешаваре Дьюк в декабре 1947 г. приезжал в Равалпинди чтобы встретиться с главой правительства «Азад Кашмир» Сардаром Ибрагимом и имел с ним несколько бесед.

Подлинной сенсацией стало выступление 17 декабря 1947 года по пакистанскому радио бывшего американского военного Рассела Хэйта, служившего в течение нескольких недель добровольцем в армии «Азад Кашмир». В передаче, транслировавшейся из Лахора (в 13 часов 10 мин. по местному времени), он заявил, что служит добровольцем в армии правительства Свободного Кашмира и вместе с ней борется за справедливость. Сражаясь в этой армии, он имел возможность видеть, как она храбро воюет за свое правое дело. В тех местах, — заявил Рассел Хэйт, — где прошли «войска Догра» (то есть армия Джамму и Кашмира), дома сравнены с землей, дымятся пожарища и бродят бездомные женщины и дети, а жители-мусульмане почти полностью уничтожены. Хотя войска правительства Свободного Кашмира не так хорошо вооружены, как войска махараджи и индийские войска, они одержали ряд побед над ними. В заключение Хэйт сказал, что он счастлив сражаться за справедливость и свободу кашмирского народа в рядах армии правительства Свободного Кашмира, так как считает себя другом Кашмира[72].

Вернувшись в Соединенные Штаты, Рассел Хэйт продолжал открыто заявлять о своих симпатиях к движению «Азад Кашмир». Вскоре он дал интервью корреспонденту газеты «Нью-Йорк Таймс» Роберту Трамблу, опубликованное 29 января 1948 года, в котором содержался целый ряд откровений. Хэйт сообщил, что военнослужащие Пакистанской армии направляли работу радиостанции «Азад Кашмир», транслировали сообщения по своим собственным передатчикам, занимались организацией лагерей «Азад Кашмир» в Пакистане, снабжали боевиков продовольствием, горючим, униформой и боеприпасами со складов Пакистанской армии. Он прямо заявил, что во вторжении племен в Кашмир были замешаны премьер-министр Северо-Западной Пограничной провинции Абдул Кайюм Хан и другие высшие чиновники Пакистана. Главу правительства «Азад Кашмир» Сардара Мохаммеда Ибрагим Хана он откровенно назвал «пакистанской марионеткой»[73].

Что же за личность был этот человек с такой необычной биографией? Авантюрист, джентльмен удачи, флибустьер ХХ века?

Рассел К.Хэйт родился в городе Денвер (штат Колорадо, США). В годы Второй мировой войны служил в армии США в звании сержанта. После окончания войны в Европе он поступил в американскую военную разведку — Управление стратегических служб (УСС), в Южно-Азиатский отдел. Шефом УСС в то время являлся небезызвестный Билл Донован, не менее колоритная фигура. По свидетельствам людей, служивших в УСС в эти годы, Донован ненавидел военные приветствия и военную дисциплину, любил расхаживать с огромным кольтом 45-го калибра на бедре и встречал своих сотрудников, возвращавшихся из вражеского тыла, словами: «Ну что, сынок, признавайся, какие безобразия ты там натворил?» Сама организация состояла главным образом из «увлеченных дилетантов», каким, впрочем, являлся и сам Донован. «Чем больше шума они производили, тем больше он их любил», — говорили о нем[74]. Не меньший шум бывшие сотрудники УСС производили в пресс. Чтобы завоевать симпатии общественности, шеф УСС Билл Донован предоставил своим офицерам право раскрывать подробности их военных приключений, в результате чего газеты были полны невероятно преувеличенными рассказами об их «похождениях». Шумная деятельность Рассела Хэйта в Кашмире и в Штатах была вполне в духе УСС. 20 сентября 1945 г. эта организация официально перестала существовать, однако значительная часть ее бывших сотрудников перешла в созданную в 1947 году ЦРУ/ЦРГ, которую возглавлял также бывший офицер УСС Аллен Даллес — прагматик и фанатичный антикоммунист, в отличие от романтика и дилетанта Донована.

Первой операцией Рассела Хэйта стала миссия в Афганистане, куда он проник под видом инженера американской строительной компании «Моррисон Кнудсон». В 1947 году он познакомился с Сардаром Мохаммедом Ибрагим Ханом. Лидер движения «Азад Кашмир» предложил ему вступить в ряды его «армии», пожаловал звание капитана и поручил командование одной из воинских частей «Азад Кашмир». В этом качестве Хэйт с первых дней участвовал во вторжении в Кашмир и в массовых расправах над мирным населением в захваченном городе Котли. Впоследствии Хэйт хвалился, что собственноручно убил в Кашмире в этот период множество людей. После захвата Котли, он был назначен командиром «Интернациональной бригады» в составе сил «Азад Кашмир» и получил звание бригадного генерала.

В течение всего периода службы в рядах «Азад Кашмир» Рассел Хэйт оставался агентом американской разведки (хотя на смену УСС в то время приходит новая организация — ЦРУ). Всякие сомнения относительно характера его деятельности отпали после того, как возвратившись в Соединенные Штаты, он опубликовал ряд статей в американской печати. Так, в газете «Нью-Йорк Джорнэл Америкэн» Рассел Хэйт заявил, что в то время работал также на английскую разведку: «Английская разведка очень интересовалась сведениями о коммунистах, которые я давал ей в Кашмире. Большую часть того, что я мог ей сообщить, она уже знала, но просила меня продолжать работу»[75].

Когда нескромные заявления Хэйта по пакистанскому радио и его открытое участие в боевых действиях в Кашмире приобрели форму международного скандала, американское правительство отозвало его назад в США. Тогда и начала публиковаться серия его статей в американских газетах. Несмотря на столь уничижительную характеристику, данную Хэйтом главе движения «Азад Кашмир» Сардару Ибрагиму, все опубликованные статьи отличались восхвалением этого движения и грубой фальсификацией фактов. (Как, например, утверждение, что войска «Азад Кашмир» были вооружены хуже войск махараджи и т. п.).

Деятельность бывшего сержанта вооруженных сил США Рассела Хэйта позволила индийскому представителю в Совете Безопасности ООН Б.Н.Рау заявить: «Мне говорят, что Индия может при желании быть несговорчивой и потребовать от Соединенных Штатов компенсации за убытки, понесенные в результате деятельности Хэйта: не только за гибель многих людей, но и в связи со всеми расходами по ведению военных операций, необходимость которых была вызвана тем, что он организовал вооруженные силы «Азад Кашмир»[76].

Таким образом, при ближайшем рассмотрении «джихад» пуштунских племен и пакистанских мусульман-экстремистов, пришедших освободить своих единоверцев от гнета «махараджи-индуса», оказался хорошо спланированной агрессией, инспирированной целым рядом иностранных государств в их собственных интересах.

Заговор в Гилгите

Как известно, Гилгит и прилегающие к нему районы — так называемые пограничные дистрикты Кашмира — имели особую стратегическую важность, поскольку на востоке они прилегают к Китаю (провинция Синьцзян), а на западе — к Афганистану. От Советского Союза их отделяет только узкая полоса Гиндукушского хребта, а расположенные на его южных отрогах княжества Хунза, Нагар, Ясин и другие в культурном отношении были тесно связаны с бывшими памирскими княжествами, такими как Шугнан, Рошан и Вахан (вошедшими в состав Таджикской ССР). К тому же после раздела Британской Индии, пограничные дистрикты стали граничить и с Пакистаном — а именно с Полосой независимых племен, проходившей вдоль всей афганской границы («линии Дюранда»), которая как часть Северо-Западной Пограничной провинции целиком отошла к Пакистану.

После секретной инструкции Политического департамента Британской Индии от января 1947 года, правителям индийских княжеств стало ясно, что англичане всерьез готовы уйти из Индии. Это заставило махараджу Джамму и Кашмира задуматься о дальнейшей судьбе Гилгитского агентства, расположенного на территории княжества. 5 февраля 1947 года в индийских газетах появилось сообщение о том, что кашмирское правительство намерено возбудить вопрос о возвращении Кашмиру района Гилгита, находящегося под непосредственным британским протекторатом. Многие полагали, что «Англия сама заинтересована в этом, так как она не желает, чтобы Гилгит попал в руки будущей свободной Индии»…[77]. Английские власти предпочитали, чтобы этот важный в военном и стратегическом плане район оказался в руках будущего пакистанского правительства или махараджи Джамму и Кашмира, так как считалось само собой разумеющимся, что мусульманский Кашмир войдет в состав Пакистана. Как отмечала «Times of India», англичане по-прежнему были заинтересованы в этом районе, особенно в условиях начинавшейся «холодной войны» между Советским Союзом и западным блоком. «Гилгит интересовал Англию со времен русских царей, — писала газета, — В связи с экспансионистской идеологией их преемников — Советов — интерес Англии к этому району не уменьшился»[78].

Еще летом 1947 года, одновременно с обнародованием «плана Маунтбэттена» от 3 июня 1947 г., британские власти объявили о передаче Гилгитского агентства из ведения Политического департамента правительства Британской Индии во владение княжества Джамму и Кашмир. В правящих кругах Кашмира присоединение Гилгита к княжеству вызвало ликование. Однако были и такие, кто видел в возвращении Гилгита потенциальную опасность. Среди скептиков был и Махатма Ганди, посетивший княжество в эти дни. Присутствуя 1 августа 1947 г. на праздновании, посвященном присоединению Гилгита, он предостерег махараджу от преждевременных восторгов. «Это большая ошибка, — заметил он. — Они [власти Кашмира. — Авт.] должны были бы воспользоваться этим случаем для провозглашения автономии Гилгита внутри Кашмира… Я вижу семена будущих раздоров в этом неограниченном включении Гилгита в состав Кашмира»[79].

Какую же опасность таило присоединение Гилгита для Кашмира? Чтобы понять это, необходимо разобраться в том, как англичане осуществляли управление в пограничных районах и в Полосе племен. Оплотами британской власти в этих районах были так называемые агентства во главе с политическими агентами, подчиненными непосредственно Политическому департаменту правительства Британской Индии. Если посмотреть на карту, то можно заметить, что Гилгитское агентство являлось самой северной точкой Полосы племен, хотя формально не входило в нее. Для поддержания порядка в этих районах британские политические агенты имели в своем распоряжении ряд иррегулярных вооруженных формирований (милиции), не подчинявшихся армейскому командованию. Они набирались из местного населения и представляли собой легко вооруженные части, задачей которых являлось оказание помощи местным властям в их повседневном управлении этой территорией. Пограничная милиция включала в себя такие формирования, как — «Читральские скауты», «Куррамская милиция», «Южно-Вазиристанские скауты», «Северо-Вазиристанские скауты», «Точийские скауты», «Зхобская милиция» и др.

В Гилгитском агентстве существовало аналогичное подразделение пограничной милиции — «Гилгитские скауты». Оно насчитывало около 500 человек (чуть менее батальона), набранных из местных жителей, и находилось под командованием двух английских офицеров. 3 июня, в связи с возвращением Гилгита махарадже, все подразделение стало автоматически считаться частью вооруженных сил Джамму и Кашмира.

30 июля 1947 года — почти через месяц после передачи Гилгитского агентства Кашмиру — начальник штаба армии махараджи, бригадный генерал Скотт, передал Хари Сингху заявление английских офицеров Гилгитских скаутов. Их командир, майор Браун, доводил до сведения махараджи, что он и его офицеры, как и весь личный состав, желают служить в Пакистанской армии. Выбор майора Брауна, который предпочел службу в Пакистанской армии, был вполне естественен. Пакистанская армия имела значительно меньше собственных обученных офицеров, и поэтому больше нуждалась в услугах англичан. Когда после раздела старой Индийской армии британские власти призвали своих офицеров продолжить службу в рядах вооруженных сил двух новых доминионов, правительство Пакистана установило им жалованье намного больше, чем Индия или индийские княжества. И все же, это не объясняет в полной мере действий майора Брауна, позволяя предположить, что он действовал по указанию Политического департамента.

Провозглашение независимого Пакистана было намечено на 14 августа 1947 года, и у Хари Сингха было достаточно времени, чтобы обратиться за разрешением этого спора к лорду Маунтбэттену, который до этого дня все еще оставался вице-королем Индии. Но махараджа проявил поразительную беспечность. Видимо, опасаясь, как бы англичане не передумали и не передали Гилгит Пакистану, и памятуя о том, что вице-король советовал и ему присоединиться к Пакистану, махараджа предпочел помалкивать.

Когда 26 октября 1947 года Хари Сингх подписал документ о присоединении княжества к Индии, вся армия махараджи вошла в состав индийских вооруженных сил, включая и Гилгитских скаутов. На деле же, завербованные и оплачиваемые британцами скауты оставались верны своим старым хозяевам. Поэтому не удивительно, что воля командира была для них превыше указаний махараджи или индийского командования.

30 октября 1947 года правительство княжества направило в Гилгитское агентство своего военного губернатора. На эту должность был назначен бригадный генерал Гханзара Сингх. В тот же день, в сопровождении начальника штаба армии княжества, Гханзара Сингх прибыл в Гилгит. Однако следующей ночью (с 31 октября на 1 ноября) около сотни скаутов во главе с майором Брауном окружили резиденцию губернатора и потребовали, чтобы тот сдался. Осада длилась недолго, и уже к утру Гханзара Сингх был арестован. Чтобы предупредить возможность вмешательства войск махараджи, гарнизоны которых находились в Скарду и Каргиле, на помощь скаутам подошли боевики-пуштуны из племени Свати, с той стороны кашмирско-пакистанской границы. Это явно свидетельствовало о том, что план захвата власти был продуман заранее.

4 ноября майор Браун объявил о создании «временного правительства Гилгита» и поднял флаг Пакистана над лагерем Гилгитских скаутов. События, последовавшие сразу вслед за этим, представляли собой уже не мятеж, а агрессию. Провозгласив городок Гилгит и прилегающий к нему район пакистанской территорией, скауты не ограничились этим. Они двинулись дальше — в Гилгитский вазарат, который еще до августа 1947 года являлся исконным владением махараджи Кашмира. Крупнейшим городом здесь был Астор, гарнизон которого составлял 6-й Джамму и Кашмирский пехотный батальон (без одной роты, которая находилась в г. Скарду). 18 ноября пуштунские боевики из Свата вместе с Гилгитскими скаутами предприняли рейд к югу в направлении Астора. Город был захвачен без труда, так как никто не ждал мятежа. Солдаты-«немусульмане», составлявшие около 50%, были арестованы и разоружены; после этого была арестована местная гражданская администрация. Дальнейшая судьба этих людей неизвестна.

После этого под контроль «временного правительства» майора Брауна перешли все Гилгитское агентство, Гилгитский вазарат, а также техсил (район) Ронду, входивший в состав дистрикта Балтистан. Астор стал штабом местных отрядов «Азад Кашмир» и базой для дальнейшей агрессии. Как сообщали официальные пакистанские власти, здесь под руководством «мусульманских элементов» из числа бывших солдат махараджи (всего около 400 чел.) началась подготовка добровольцев из местных жителей для армии «Азад Кашмир». Им выдали оружие, отобранное у разоруженных кашмирских солдат. Уже к середине января 1948 г. из них удалось собрать колонну, которая отправилась на восток — в Балтистан.

«Правитель» Гилгита майор Браун направил пакистанским властям ряд телеграмм, в которых объявлялось о «желании народа присоединиться к Пакистану». В двадцатых числах ноября 1947 г., «ввиду международной значимости района и опасности иностранной интервенции в условиях беспорядков», пакистанское правительство направило из Пешавара в Гилгит своего представителя, сардара Мохаммеда Алана. Он был назначен политическим агентом Пакистана и взял на себя временное управление всеми северными районами Кашмира. Во главе Гилгитского вазарата был назначен младший политический агент, штаб-квартира которого разместилась в Асторе, назначивший двух наиб-техсилдаров (районных начальников) в округах Астор и Гураис. Они представляли гражданскую власть, в то время, как весь тактический и административный контроль над всеми вооруженными формированиями на этих и захваченных позднее территориях был сосредоточен в руках майора Брауна.

Одновременно с событиями в Гилгите в северных районах Кашмира зрел второй заговор. Его главными действующими лицами стали правители пригиндукушских княжеств, таких как Хунза (Канджут), Нагар (Нагир), Ясин, Паниал, Ишкуман и другие, являвшиеся вассалами махараджи Джамму и Кашмира. Все они были мусульманами, так что весь заговор был представлен пакистанскими правительственными кругами как «восстание мусульман против индуса-махараджи». Но вот в чем парадокс: большинство правителей пригиндукушских княжеств исповедовали «ложный» ислам, так как принадлежали к секте исмаилитов. Во главе заговора, по всей видимости, стоял князь Канджута Джамали-хан, получивший образование в Лондоне и давно сотрудничавший с английской разведкой. Во времена британского господства в Индии он занимался сбором сведений о сопредельных районах Синьцзяна (Западный Китай) путем опроса паломников-исмаилитов, а также распространением провокационных слухов. Еще летом 1947 года раджи Хунзы и Нагара и два феодальных князя Гилгита адресовали Хари Сингху несколько телеграмм, в которых предостерегали его от присоединения к Индии и агитировали за вхождение в Пакистан. Одновременно с переворотом в Гилгите, князья Хунзы, Нагара, Паниала и Ясина предали своего сюзерена и объявили о присоединении к Пакистану. Их примеру тут же последовали и остальные пограничные княжества, связанные с Кашмиром вассальной зависимостью.

Однако главный дирижер заговора остался не только за сценой, но и далеко за пределами Кашмира, а именно… в Бомбее. По всей видимости, это был никто иной, как Ага Хан III, основатель Мусульманской лиги. Являясь одновременно главой (имамом) секты исмаилитов, Ага Хан имел в своем распоряжении целую сеть духовных лидеров исмаилитских общин — ишанов, пиров и халифа, через которых он распространял свое влияние на Кашмир, Кашгар (Синьцзян), Памир, некоторые районы Афганистана, Северо-Западной пограничной провинции и Пенджаба. Британские спецслужбы издавна использовали исмаилитских духовников в своих целях, так как последние были обязаны регулярно доставлять своему имаму в Бомбей «зякет» (налог), а заодно передавали и сведения разведывательного характера. За эту службу Ага Хан получал ежегодную субсидию от английского правительства в размере 600 тысяч кальдаров. После провозглашения независимости Индии, английская разведка по-прежнему продолжала использовать эти связи, причем вся переписка Ага Хана с его ишанами шла через Пакистан и его консульства в соседних странах[80]. Разумеется, это только предположение, и все же едва ли этот давний друг англичан, тесно сотрудничавший с британской разведкой, остался в стороне от событий на севере Кашмира, которые являлись его давней духовной вотчиной.

Таким образом, как показали события октября — ноября 1947 года, Гилгитское агентство с единоличной властью в нем майора Брауна, стало «троянским конем», с помощью которого были оккупированы все северо-западные районы Кашмира.