Рождение «теории двух наций»

На протяжении почти двух веков британские правители назвали Индию «жемчужиной в короне Британской империи», так как она служила источником колоссальных богатств для метрополии. Индийская армия в течение двух последних веков являлась опорой английского господства на Востоке и орудием войн и колониальных захватов. Недаром бывший вице-король Индии лорд Кёрзон в 1909 году назвал Индию «стратегическим центром» Империи, а другой англичанин, лорд Ротермир, в 1930 году говорил: «Индия — центр Британской империи. Если мы потеряем Индию, империя развалится — сначала экономически, потом — политически».

Управление «центром Британской империи» с 1859 года находилось в руках короля и его лондонского правительства. В Индии «британский радж» — то есть английскую колониальную администрацию — возглавлял назначаемый королем генерал-губернатор, который одновременно носил титул вице-короля. Такое «совмещение должностей» объяснялось тем, что Британская Индия состояла из провинций, во главе которых стояли губернаторы, подчиненные генерал-губернатору. Но помимо «Британской», существовала еще так называемая «Туземная Индия», которая включала в себя 562 индийских княжества, формально не входивших в состав Британской Индии. Они были связаны вассальными отношениями с королем Великобритании, и вице-король выступал в роли посредника между князьями и королем. Поэтому губернатор Британской Индии одновременно являлся еще и вице-королем. Такое совмещение должностей в одном лице без лишних слов говорило о том, кто является хозяином обеих Индий. Княжества Туземной Индии являлись оплотом феодальных отношений и колониального господства едва ли не больше, чем провинции Британской Индии. На основании целого ряда договоров, заключенных с британской короной еще в XIX веке, князья отказывались от права на самооборону, внешнюю политику и на разрешение внутренних споров без обращения к вице-королю. Князья играли роль марионеток, за ниточки же дергали чиновники британского Политического департамента — резиденты и политические агенты. Первые исполняли роль советников при правителях крупных княжеств, вторые — при федерациях мелких князей.

Народ Индии стремился к независимости, желая навсегда сбросить иностранное господство, но для этого необходимо было единство. Все свои победы в Индии — со времен покорения Бенгалии Клайвом в 1757 году и до Великого Индийского восстания, произошедшего сто лет спустя, — англичане одерживали благодаря разобщенности индийцев, умело сталкивая между собой туземных правителей.

В начале ХХ века борьбу народа за свободу возглавила первая общеиндийская политическая партия — Индийский Национальный конгресс (ИНК). Он был основан еще в 1885 году при содействии англичанина Октавиана Юма и поначалу выступал как движение, объединявшее в своих рядах индийцев, сохранявших лояльность по отношению к англичанам, прежде всего — верхушку национальной буржуазии и либеральных помещиков. Но в 1919 году, во время первой кампании гражданского неповиновения, неформальным лидером Конгресса и всего национально-освободительного движения стал Мохандас Карамчанд Ганди. (Любопытно, что до конца своих дней он не состоял формально ни в Индийском Национальном конгрессе, ни в какой-либо другой политической партии). Благодаря ему Конгресс превратился в мощную общеиндийскую освободительную. организацию. «Ганди-джи… вдохнул мужество и храбрость в народ, сделал его дисциплинированным, стойким и способным радостно жертвовать собой во имя общего дела», — писал о нем другой лидер индийского освободительного движения Джавахарлал Неру.

Обновленный ИНК стал представлять самые разные социальные, национальные и религиозные слои, провозгласив себя светской партией, доступной для представителей любых национальностей и религий, которых в Индии было великое множество. Впрочем, Конгресс с самого начала создавался как нерелигиозная партия, хотя в силу социально-экономических причин, среди его первоначального состава большинство составили индусы. Ошибочно так иногда называют всех уроженцев Индии, но в действительности индусы — это те, кто исповедует индуизм. Правда, для этого надо родиться в индусской семье, а понятие миссионерства или обращения иноверцев в свою веру чуждо индуизму. Индуизм — одна из самых консервативных религий мира. Вера во всеобъемлющее верховное божество и бессмертие души сочетаются у индусов с жесткой системой разделения общества на сословия (варны) и более мелкие социальные группы (касты). Четыре варны — брахманы (священнослужители), кшатрии (воины, правители), вайшьи (торговцы и ростовщики) и шудры (земледельцы и ремесленники) — раз и навсегда предопределяют положение человека в общине от рождения до смерти. Каждая варна делилась на множество каст и подкаст. Общение между кастами строго ограничивалось множеством предписаний и запретов, связанных с ритуальной чистотой и осквернением. Вне кастовой системы стояли лишь неприкасаемые — люди самых презираемых профессий — уборщики, землекопы и т. п. Великий философ и реформатор Индии Свами Вивекананда, говоря об индусах (сам он происходил из варны кшатриев), с горечью восклицал: «Наш бог — это кухонный горшок. Наша религия заключена в словах «Не прикасайся ко мне, я — святой!»

Второй по значимости религией Индии является ислам, который пришел в Индию в средние века с мусульманским завоеванием. С течением времени ислам укрепился и расцвел в Индии, оказав неповторимое воздействие на ее культуру. Большинство индийских мусульман являются суннитами, однако в отдельных районах распространен и ислам шиитского толка. Третьей религиозной общиной можно назвать сикхов — последователей гуру Нанака, пытавшегося рационализировать индуизм и привести его к идее единого бога, к отказу от идолопоклонства, кастовой системы и ряда других древних обычаев. Именно поэтому сикхизм многие считают одним из течений индуизма. Наконец, помимо сикхов, в Индии издавна проживали парсы-огнепоклонники, когда-то бежавшие в Индию из Персии, христиане — потомки крещеных индусов и первых колонизаторов Индии, португальцев, и множество других религиозных течений и сект, так как даже ислам и индуизм в разных районах страны имели свои отличительные особенности. При такой религиозной пестроте общества, только секулярная (то есть светская, нерелигиозная) партия могла объединить людей столь разных взглядов, и Махатма Ганди прекрасно понимал, что залог успеха освободительной борьбы — в единстве и взаимопонимании всех общин и народов Индии. Этот благородный и мудрый принцип Ганди отстаивал до конца своих дней.

Однако в Британской Индии существовала и другая политическая партия, которая к концу Второй мировой войны стала влиятельной силой, хотя и имела религиозный характер. Это — Всеиндийская мусульманская лига, основанная в 1906 году представителями мусульманской помещичьей и торгово-компрадорской элиты. Она провозглашала своей целью развивать среди мусульман Индии чувство лояльности британскому правительству и защищать политические права мусульман Индии. Одним из основателей и первым председателем Всеиндийской мусульманской лиги стал Ага Хан III, глава секты исмаилитов, которых, собственно, многие мусульманские богословы даже не считают правоверными ни суннитского, ни шиитского толка. Полное имя Ага Хана было Ага Султан Мохаммед Шах (1877–1957), а титул «Ага Хан III» означал, что он является третьим главой так называемого Низаритского имамата исмаилитов в Индии и внуком его основателя. Ага Хан получил блестящее европейское образование, был способным предпринимателем, журналистом, драматургом, меценатом, спортсменом, и к тому же — давним другом англичан. В 1902–1904 гг., несмотря на молодость, он был удостоен чести входить в состав Совета при вице-короле Индии, в 1932 и 1934–37 гг. возглавлял индийскую делегацию в Лиге наций, а в годы Первой мировой войны призывал мусульман поддержать Англию. О своем отношении к «британскому раджу» Ага Хан весьма красноречиво заявил на открытии Всеиндийской мусульманской конференции в январе 1929 года: «Британия защищает нас от внешних врагов и поддерживает порядок внутри страны, и поэтому естественно, что она претендует на преимущественные права в управлении Индией». В 1930-е годы Ага Хан возглавлял делегацию Индии на так называемых конференциях круглого стола в Лондоне, призванных «обсудить вопросы свободного, демократического и независимого развития Индии». Именно он стал одним из авторов печально известной «теории двух наций», идеи раздела Индии с целью «решения религиозно-общинной проблемы» между индусами и мусульманами и образования отдельного государства мусульман — «Пакистана». Впервые само это понятие упоминалось в проекте, составленном в 1933 году группой обучавшихся в Лондоне индийских студентов-мусульман во главе с Чоудхури Рахматом Али. Буквально слово «Пакистан» означало «страна чистых», однако каждая его буква имела символический смысл, обозначая одну из провинций Индии. В его состав должны были войти: П — Пенджаб, А — Афгания (населенная пуштунами Северо-Западная Пограничная провинция), К — Кашмир (!), С — Синд, ТАН — Белуджистан.

К 1940-м годам главой Мусульманской лиги стал Мохаммед Али Джинна (1876–1948). (Ага Хан покинул этот пост в 1913 г. из-за включения в программу Лиги требования о предоставлении Индии автономии, а когда в 1917–1919 гг. Мусульманская Лига приняла участие в кампании гражданского неповиновения под руководством Ганди, Ага Хан вообще порвал с ней отношения). Как и Ганди, Джинна получил образование в Лондоне, а вернувшись в Индию, стал адвокатом и вступил в Индийский национальный конгресс. Биографы говорят, что к моменту возвращения в Индию он был «больше англичанином, чем индийцем». Джинна мало подходил на роль религиозного политика: он не был ревностным мусульманином, в мечеть не ходил, пил вино и ел свинину. Как мы видим, в конце XIX – начале XX веков отход от консервативных правил своей религии был нормой как для индусской, так и для мусульманской интеллигенции. Как политик Джинна формировался в духе умеренного «национализма» правых лидеров ИНК. (Заметим, что в Индии под «национализмом», как правило, понимается секулярное национально-освободительное движение, а все религиозно-общинные движения называются «коммуналистскими»). В 1910-е гг. Джинна был членом ИНК и сторонником соглашения с Мусульманской лигой, за что его называли его «посланником индусско-мусульманского единства». В годы Первой мировой войны Джинна стал одним из влиятельных лидеров Лиги, оставаясь одновременно активным членом Индийского национального конгресса. Но, выступая за сближение обеих партий, Джинна предлагал принять за основу принцип особого представительства для мусульман и для индусов в законодательных органах. Когда в 1918–1922 гг. среди индийских мусульман развернулось халифатское движение в защиту престижа турецкого халифа как духовного главы всех мусульман, и Ганди, и ИНК с самого начала одобрили его. Это означало объединение всех антиколониальных сил вне зависимости от их общинной принадлежности. Группировка Джинны, напротив, отказалась одобрить план сотрудничества ИНК и халифатского движения, так как представляла интересы мусульманских землевладельцев и предпринимателей. В 1921 году Джинна вышел из Конгресса. Он написал Ганди, что не поддерживает его программу, поскольку она рассчитана на участие в движении народных масс, что «приведет к полной дезорганизации и хаосу, мне страшно даже представить себе, какие могут быть последствия». С этого момента Мусульманская лига все более отдаляется от Конгресса, пока не превращается в его полную противоположность. Джинна все чаще начинает говорить о несовместимости индусской и мусульманской религий, о том, что индусы и мусульмане представляют собой «две разные нации». Он не раз повторял, что отличие между индуизмом и исламом состоит не просто в теологии. Индуизм и ислам, — заявлял он, — были больше чем двумя различными религиями, скорее — это две различные цивилизации, а индусы и мусульмане — это две различные нации, которые были «несовместимо объединены» под властью одного правительства.

«Теория двух наций», взятая на вооружение Джинной, очень помогла англичанам, позволив внести раскол в общую национально-освободительную борьбу против британского господства. Собственно, авторство этой «теории» спорно — впервые она прослеживается как в заявлениях некоторых религиозно-общинных политиков Британской Индии, типа Ага Хана и Джинны, так и в разработках английского «эксперта» по политическим проблемам Индии Р.Дж. Куплэнда, которому еще в 1930-е годы было поручено провести исследование политической ситуации в Британской Индии. Не исключено, что англичане просто искусно подбросили эту теорию амбициозным мусульманским политикам.

Под двумя «нациями» в ней понимались две общины, индусы и мусульмане. Они решат все свои проблемы, если отделятся друг от друга. «Мы не меньшинство, мы — нация», — заявлял Джинна в 1940-х годах и требовал независимого суверенного государства для мусульман. И если в 1930-х годах «теория двух наций» еще только формировалась в узком кругу политиков, то в 1940-х начинается эмоциональное обсуждение идеи создания двух мусульманских государств (на Западе и на Востоке Индии) из районов с преобладанием мусульманского населения. Выдвигаются различные проекты об автономии мусульманского государства в рамках индийской конфедерации.

23 марта 1940 года в Лахоре, столице Пенджаба, на 27-й ежегодной сессии Мусульманской лиги Джинна произнес пламенную двухчасовую речь, в которой требовал для мусульман «национального очага». В резолюции сессии было четко заявлено: в северо-западной и восточной зонах должны быть созданы независимые мусульманские государства. Какими должны быть эти государства, руководство не представляло. Слово «Пакистан» в резолюции не упоминалось. Тем не менее, на следующий же день, пресса радикальных индусских партий и организаций пестрела заголовками «Принята резолюция о Пакистане». Лидерам Лиги оставалось только подхватить созданный лозунг.

Два политика — Ганди и Джинна — олицетворяли собой два главных направления в политической жизни Индии перед обретением ею свободы. Ганди называли Махатмой — «великой душой». Некоторые считали его святым. Джинну называли «Каид-и-Азам» — «великий вождь». Оба — не были безгрешны.

Ганди, верный своей стратегии «ненасильственного сопротивления», отказался поддержать ненасильственную забастовку индийских курсантов военно-морского училища «Тальвар» Королевского Индийского флота, которые в феврале 1946 году пытались требовать независимости, и фактически отдал их на растерзание англичанам. Забастовщики взялись за оружие только тогда, когда английские войска двинулись на штурм и начали обстреливать казармы. В результате более 300 восставших моряков погибли от английских пуль. Те, кто в конце концов поддался призывам Ганди и Валлабхбхаи Пателя и сдался 23 февраля 1946 г., были арестованы; их дальнейшая судьба, как и точное число неизвестны, по приблизительным подсчетам, было арестовано около 3,5 тысяч восставших[1]. Ганди счел их действия преждевременными и предпочел пожертвовать малой кровью, чтобы избежать большой крови. Он считал, что англичане еще не готовы уступить власть добровольно. Джинна с самого начала сделал ставку на англичан и бессовестно шантажировал их, рисуя угрозу «индусского мятежа» и «резни всех мусульман», если англичане не предоставят мусульманам «своего государства». Ради того, чтобы англичане признали и поддержали право Мусульманской лиги представлять всех мусульман Индии он был готов даже отказаться от независимости, ибо слово «независимость» имеет множество степеней и оттенков. Стремясь обосновать эту претензию, Джинна всячески пытался доказать, что Индийский национальный Конгресс — это религиозная партия, представляющая интересы индусов. Уже после раздела Индии и предоставления независимости, как бы в опровержение его слов, 30 января 1948 года Ганди был убит индусским фанатиком за то, что якобы предал интересы индусов, позволив англичанам разделить страну. Джинна умер в сентябре того же 1948 года от рака. Оба созданных государства — и Индия, и Пакистан — оказались более или менее светскими по своей сути. Но межрелигиозная вражда, посеянная англичанами еще тогда, до сих пор дает свои всходы. Плоды этой вражды зреют и в XXI веке.

Солдатское братство времен Второй мировой войны. Сикх и патан вместе вывозят на позицию противотанковое орудие (Италия, 1944 год). В 1947 году из-за раздела Британской Индии и «теории двух наций», возможно, они станут заклятыми врагами…

Индийский национальный конгресс, действительно, объединял не только убежденных сторонников братства индусов и мусульман, но и индусских «коммуналистов». К первым относились такие деятели, как индусы Ганди и Джавахарлал Неру, или мусульмане Абул Калам Азад и Абдул Гаффар Хан, хотя очень немногие из них вошли в будущее правительство независимой Индии. Зато среди последних были сплошь одни министры и представители финансово-промышленных кругов — будущий вице-премьер и министр внутренних дел Сардар Валлабхбхаи Патель; будущий генерал-губернатор Индии Ч.Раджагопалачария, впоследствии основавший свою шовинистическую индусскую партию «Сватантра»; Гопаласвами Айянгар, одно время занимавший пост премьер-министра княжества Джамму и Кашмир, а впоследствии представлявший Индию в Совете Безопасности ООН, во время рассмотрения кашмирского вопроса…

Эти две группировки и их противостояние внутри ИНК как нельзя более ярко иллюстрировали две личности — Неру и Патель. «Неру — обаятельный, мягкий, учтивый, великодушный до крайности, восприимчивый, порывистый и эмоциональный человек, — пишет один из их современников, англичанин. — Патель непреклонен и безжалостен, человек практичный и без воображения, груб в речах и действиях, холоден и расчетлив. Неру был голосом Конгресса, не любящим манипуляций. Патель был организатором Конгресса, хозяином партийной машины, искушенным в политических маневрах». Один индийский журналист характеризовал Пателя еще жестче: «В 1934 году Европа имела Жиля Роблеса, Муссолини, Дольфуса, Гитлера и Бека. В Индии Валлабхбхаи Патель представлял собой тот же самый дух и действовал по образцу европейских диктаторов». Но главное отличие состояло даже не в личностных особенностях, а в том, что они выражали интересы разных слоев индийского общества: «Неру поддерживали радикалы, а Пателя — консерваторы. Неру был идолом тружеников и прозападной интеллигенции. Патель был представителем деловых кругов, ортодоксальных индусов, высокопоставленных чиновников Индийской гражданской службы, большинства партийных функционеров»[2].

На этом трагическом противоречии между партиями и политиками с великой пользой для себя играли британские хозяева Индии. Система колониального управления Индией издавна строилась на принципе «разделяй и властвуй». От провокаций межобщинных столкновений до выборов по религиозным куриям и пресловутой «охраны интересов меньшинств», у народов Индии целенаправленно создавался губительный образ: во всех бедах виновата «чужая» религиозная община, а не британское господство. Британцы же — это сила, сохраняющая порядок и закон и стоящая на страже интересов религиозных меньшинств. Уйдут англичане — кто защитит тогда мусульман от индусов, а индусов — от мусульман? Разумеется, такой стереотип был выгоден только английским «сахибам», которые не собирались уходить из Индии по возможности дольше…

Безусловно, межрелигиозные противоречия в Индии были, как и в любой другой многонациональной стране. Русский путешественник индолог Иван Минаев приводит такой пример.

В начале XIX века, точнее — в 1809 году в городе Бенаресе жил один индус по имени Мадху Рай. Как-то раз Мадху Рай тяжело заболел, и во время болезни явилось ему видение: боги объявили ему, что он одержим демоном (бхутом). Мадху Рай дал обет, если демон оставит его в покое, построить новый каменный храм Хануману (царю обезьян) на том самом месте под деревом пипал, у святого храма Висвесвар, где до сих пор у Ханумана была только маленькая глиняная часовня. И как только Мадху Рай выздоровел, он рьяно взялся исполнять свой обет и принялся собирать камни и прочий строительный материал у примеченного им места.

Но место для будущего храма оказалось спорным между мусульманами: оно находилось как раз между мечетью Аурангзеба и индусским храмом Висвесвар, поэтому могло принадлежать одинаково и той, и другой святыне. И, добавим, квартал этот тоже был населен преимущественно мусульманами-ткачами. Делами их касты (а в Индии касты были не только у индусов, но и у мусульман) управляли два брата, Дост Мухаммед и Фатех Мухаммед, отличавшиеся набожностью и пользовавшиеся большим авторитетом среди своих соседей.

И вот мусульмане, увидев, как Мадху Рай таскает камни и бревна для своего храма, начали отговаривать его от «богоугодного» дела. Мадху Рай уперся и стал грозить, что все равно построит новый храм. Мусульмане-ткачи со всего квартала собрались на совещание под председательством Дост Мухаммеда в мечети Аурангзеба, чтобы решить, что же делать. «Неизвестно, что говорилось при этом, — пишет Петр Минаев, — как Дост Мухаммед представил дело, но, по собственному ли побуждению или подстрекаемая вожаками, толпа двинулась на индусские святыни и осквернила их: деревья вырывались с корнем, над идолами безобразничали, били их башмаками и всячески неистовствовали».

«Свидетелями всех безобразий и неистовств мусульман были три индуса: Мадху Рай и двое факиров. В ужасе они бежали оттуда — и весть о святотатстве мигом обошла весь город. На другой день на рассвете массы индусов, вооруженных раджпутов собрались у храма Висвесвар и, недолго думая, отплатили мусульманам осквернением их мечети. Когда мусульмане узнали об этом, они порешили отомстить индусам разорением храма Висвесвар, и действительно толпа правоверных с воплями «Хассан! Хуссейн!» двинулась по этому направлению. Навстречу им со всех концов Бенареса начали сбегаться раджпуты, вооруженные с ног до головы, а за ними брахманы — с молитвенными обращениями к «Господу всех» и с воплями отчаяния. У святыни обе толпы встретились, и произошло великое избиение. Обе стороны дрались отчаянно, но мусульмане должны были уступить численности и отступили. Отступая, они задумали нанести новое, еще более тяжкое оскорбление религиозному чувству своих противников: они отправились к другой святыне индусов и там перед святой колонной бога Шивы зарезали корову [священное животное у индусов. — М.К.], окропили ее кровью все места кругом, обмазали ею же святую колонну, а тушу бросили в находящийся по соседству священный пруд; сама колонна была повержена и разбита на куски».

«Когда об всем этом узнали индусы, они были ошеломлены и не смели двинуться к оскверненному месту. Город не спал: всю ночь раздавался звон колоколов во всех храмах; по базару была такая же беготня и суета, как днем. Все дома были освещены, никто из индусов не смыкал глаз, а по домам главнейших вожаков из раджпутов обсуждался образ действий на следующий день. На другой день индусы, все обдумав, выступили решительно с тем, чтобы нанести мусульманам окончательный удар. Они сожгли Имамбару [главную мечеть. — М.К.], окропили все это место свиной кровью и произвели избиение мусульман. Всякий мусульманин, старец или младенец, попадавшийся на глаза, избивался беспощадно. Потребовалось вмешательство вооруженной силы для укрощения враждующих сторон»[3].

Однако, во-первых, межрелигиозные противоречия были обусловлены отнюдь не «несовместимостью культур и религий», а социально-экономическим неравенством: мусульмане во времена империи Моголов составляли правящий класс и чиновничество и были весьма недовольны, когда англичане в XIX веке стали лишать их этих должностей. Во-вторых, межрелигиозные противоречия, как правило, не выходили за рамки чисто местных эпизодических конфликтов, вроде описанного Минаевым, пока в стране не появились политические партии. У индийских крестьян, ремесленников, рабочих и солдат были общие беды и радости независимо от их общинной принадлежности. Но с 1923 года, с наступлением реакции после первой массовой кампании гражданского неповиновения, британцы бросили все силы на распространение межрелигиозной вражды среди простого народа. Были и промахи со стороны индийских политических организаций, в том числе — в деятельности Конгресса, например, с использованием индусской символики. Мусульманская лига и британская пресса всячески старались представить ошибки ИНК как стремление установить «индусское господство» в стране после ухода англичан. На этой волне Джинна возвышается как лидер Лиги. Общинные беспорядки провоцировались именно там, где освободительное движение было особенно сильным. Индусы устраивали погромы мусульман; в ответ, как цепная реакция, фанатики-мусульмане шли громить индусов и сикхов, что влекло за собой дальнейшее распространение межрелигиозной розни и сепаратизма.

Другой пример такого разжигания розни приводит писатель Ходжа Ахмад Аббас в рассказе «Рафик». В лагере одного из полков Индийской армии в Каире англичане поставили два крана для воды и прибили над ними таблички «Для индусов» и «Для мусульман». Солдаты — индусы, мусульмане, сикхи, раджпуты, патаны, неприкасаемые — сорвали эти дощечки, так как в лагере просто не видели в них надобности. Английское командование приказало вернуть таблички. Тогда индийские офицеры заявили протест. Но англичане сослались на указ королевы Виктории, в котором говорилось, что Ее Величество требует «считаться с религиозными чувствами индусов и мусульман и уважать их». Иначе говоря, мусульманин не должен пить воду из крана для индуса, так как это ранит религиозные чувства последнего, и наоборот. Прошло несколько дней, и все привыкли пить воду из разных кранов. Дальше — больше. Когда солдат мусульманин дотронулся до индусского ведра, чуть не дошло до драки. Обед и раньше варили в разных котлах, а после этого случая мусульмане потребовали, чтобы индусам и мусульманам даже чай заваривали особо. Как видно из этого примера, еще королева Виктория проявляла особую заботу о «религиозных чувствах» индийских общин, даже когда ее об этом не просили.

Не правда ли, этот пример очень напоминает принципы «толерантности» в современной Западной Европе и Северной Америке? Когда оскорбительно называть «маму» «мамой», а надо звать «родитель номер 1»; когда нельзя называть педераста «голубым», а учителя обязаны прививать детям уважение к «однополым бракам»; когда нельзя показывать в литературе или кино сцены курения табака, зато можно широко демонстрировать сцены курения марихуаны или употребления других наркотиков; когда нельзя оскорблять чувства верующих или национальных меньшинств, зато можно сколько угодно издеваться над атеистами или представителями титульной нации?

Борьба за независимость Индии

Решающую роль в освобождении Индии сыграла Вторая мировая война. Всего через несколько часов после того, как Великобритания объявила войну Германии, 3 сентября 1939 года, вице-король Индии лорд Линлитгоу объявил о вступлении в эту войну главной колонии, а парламент принял Закон об обороне Индии.

Выражая возмущение по поводу того, что народ Индии был вовлечен в войну без его согласия, Индийский национальный конгресс 14 сентября 1939 года принял резолюцию с требованием «права на самоопределение путем создания своей собственной конституции через учредительное собрание без внешнего вмешательства». Но лишь весной 1942 года, когда японцы оккупировали Бирму, и над Индией нависла угроза вторжения, Черчилль направил в колонию видного деятеля лейбористской партии сэра Стаффорда Криппса для переговоров с индийскими лидерами. Предложения Криппса, высказанные им индийским лидерам, оказались «ящиком с двойным дном». Во-первых, решение вопроса о независимости откладывалось до конца войны. Во-вторых, англичане оговаривали право любой провинции Британской Индии отказаться принять новую конституцию Индийского Союза (а в работе Учредительного собрания по выработке конституции должны были принять участие и представители индийских княжеств, назначаемые самими же князьями — вассалами британской короны). И в случае если какая-то провинция или княжество откажутся принять конституцию, британское правительство обещало признать их всех в качестве отдельных доминионов. Политические партии Индии отвергли предложения Криппса: Индийский национальный конгресс — за уступки сепаратистам из числа князей и Мусульманской лиги, а Лига — за неясность вопроса о Пакистане как «втором союзе» для «мусульманской нации». Миссия провалилась, и Криппс обвинил в этом Индийский национальный конгресс, приклеив ему ярлык «индусской религиозной партии».

Провал миссии Криппса вызвал новую волну антианглийских выступлений во главе с Индийским национальным конгрессом под общим лозунгом «Вон из Индии!». Они получили название августовской революции 1942 года. Мусульманская лига и большинство религиозно-общинных организаций, в том числе и индусских, не поддержали движение «Вон из Индии!». Джинна назвал требование о немедленном уходе англичан «кинжалом, направленным Конгрессом в грудь мусульман».

Но, несмотря на протесты Лиги и развязанную британскими властями кампанию арестов и репрессий, движение продолжалось. Народ был готов к вооруженной борьбе. В октябре 1943 года непопулярного вице-короля Индии Линлитгоу сменил бывший главнокомандующий Индийской армии лорд Арчибальд Уэйвелл. С 25 июня по 14 июля 1945 года в Симле, летней резиденции вице-королей, Уэйвелл провел конференцию представителей индийских политических партий. Речь шла о формировании нового состава Исполнительного совета при вице-короле, и Уэйвелл выдвинул принцип паритетного представительства индусов и мусульман (а не партий) в Совете. Между партиями возникли трения. К тому времени ближайшие перспективы Лиги были малообещающими: в 1945 году она не смогла возглавить правительство ни в одной из провинций с мусульманским большинством. Тем не менее Джинна требовал для своей партии права выдвигать всех мусульманских представителей в Совет и просил вице-короля «не топить Лигу». И Уэйвелл бросил ей спасательный круг, вместо того, чтобы поставить ее на место. Он объявил о провале конференции и обвинил в этом Конгресс.

В это время в Лондоне к власти пришло лейбористское правительство Клемента Эттли. В первой декларации о политике в отношении Индии (19 сентября 1945 г.) новый премьер заявил, что отвергнутые индийскими лидерами предложения Криппса от 1942 года «остаются в силе», а о независимости не упомянул ни словом. С этого момента Индия, по словам англичан, стала превращаться в «вулкан перед извержением». Требование независимости стало основным лозунгом. Выступления и забастовки охватили самые широкие слои населения — от рабочих, служащих и студентов до крестьян и солдат Индийской армии. Несмотря на провокации религиозных столкновений, и партии, и общины выступили единым фронтом. Пиком движения стало восстание на Королевском Индийском флоте 17–23 февраля 1946 года, начавшееся, как уже говорилось выше, с забастовки индийских курсантов военно-морского училища «Тальвар» в Бомбее, а затем охватившее и экипажи нескольких кораблей Королевского Индийского флота (судно «Пенджаб» и крейсер «Нарвада» в Бомбейском порту, затем судно «Катхиавад» и крейсер «Хиндустан» в порту Карачи). Антиколониальная революция грозила без церемоний изгнать англичан из Индии, и тогда вопрос о разделе мог исчезнуть сам собой. Ни Индийский национальный конгресс, ни тем более Мусульманская лига не поддержали забастовщиков. Из конгрессистов один лишь Неру одобрительно высказался о действиях забастовщиков, но он прибыл в Бомбей слишком поздно, когда с восстанием уже было покончено[4].

Кабинет Эттли был вынужден пойти на уступки освободительному движению и направил в Индию миссию министров в составе все того же Стаффорда Криппса, лорда Петик-Лоуренса и А.В.Александера. Сам Клемент Эттли 26 марта 1946 г. заявил в парламенте, что готов предоставить Индии статус доминиона, однако если она выберет независимость — это ее право. К моменту визита Миссии британского кабинета (март – май 1946 г.), в Индии прошли выборы в Центральное и провинциальные законодательные собрания, на которых Индийский национальный конгресс одержал убедительную победу, а Лига не смогла создать правительств ни в одной провинции кроме Бенгалии. Но поскольку выборы проходили по отдельным «куриям» для мусульман и для индусов, то Лиге удалось под лозунгом борьбы за Пакистан захватить абсолютное большинство по «мусульманской курии» в «индусских» провинциях.

Переговоры Миссии с лидерами Лиги сразу же показали, что они весьма туманно представляют себе практическое воплощение идеи Пакистана. Криппс устроил «перекрестный допрос» представителям Лиги, но те так и не сумели объяснить, как они смогут без центрального правительства урегулировать вопросы внешней политики, обороны, связи и таможенного контроля. Сам Джинна не смог сказать ничего существенного даже о границах Пакистана, ограничившись своими традиционными заявлениями, что «единой Индию сделали только англичане, потому нельзя достичь соглашения между Лигой и Конгрессом»[5]. Намек был ясен — если «единой Индию сделали англичане», значит, в их власти либо сохранить ее единство, либо развалить страну, раздробив на мелкие провинции и княжества.

Конгресс в лице Абул Калам Азада, Джавахарлала Неру и Валлабхбхаи Пателя считал независимость главным вопросом, а вопрос об отдельном государстве для мусульман предлагал урегулировать уже после обретения свободы. За единую Индию выступали и сикхи — они справедливо опасались, что образование Пакистана может привести к разделу Пенджаба и создать «сикхскую проблему». Тревога сикхов была понятна: они составляли значительную часть Индийской армии, а раздел Индии неизбежно привел бы и к разделу вооруженных сил. Криппс, тем временем, был занят разработкой нового плана, и вскоре предложил два варианта, предусматривавших либо создание федерации с тремя группами провинций и княжеств (индусских и мусульманских), имеющих равное представительство в федеральном центре, контролирующем оборону, внешнюю политику и коммуникации, либо полностью суверенный Пакистан в урезанном виде (Синд, Северо-Западная Пограничная провинция, часть Пенджаба и Бенгалии и Силхетский район Ассама).

Было ясно, что оба варианта представляли собой попытку провести «отдельный кран для воды» для Мусульманской Лиги. Джинна упорствовал, говоря, что никакой союз или федерация невозможны. Уэйвелл со свойственной ему проницательностью подметил в дневнике, что Джинна явно подталкивает англичан к решению проблемы «сверху» и надеется, что они «останутся в Индии, чтобы провести свои решения в жизнь»[6]. Переговоры были перенесены в Симлу, где спор между Джинной и Конгрессом продолжился 5–12 мая 1946 г. Но Симла стала каким-то роковым местом для индийского освободительного движения. Переговоры снова зашли в тупик, и члены Миссии поторопились заявить о провале конференции, а 16 мая 1946 года был обнародован так называемый «план Эттли», в основу которого лег один из набросков Криппса.

«План Эттли» объявлял о создании переходного правительства в Британской Индии, которое будет существовать наряду с британской администрацией вплоть до выработки и введения в действие новой конституции. Вместо создания Пакистана план предполагал объединение провинций в три группы: А — провинции с преобладанием индусского населения, В и С — группы провинций с преобладанием мусульманского населения. В группу В входили Пенджаб, Синд, Северо-Западная Пограничная провинция и Белуджистан, а в группу С — Бенгалия и Ассам. По сути, это был тот же Пакистан внутри «единой» Индии. На те же три секции должно было делиться и Учредительное собрание, выборы в которое прошли в июне 1946 года. Секции должны были разработать сразу несколько конституций — сначала для провинций и субфедераций, а затем — для единого Индийского Союза. Правда, до этого дело так и не дошло. По результатам выборов, Конгресс получил 201 место по всем трем секциям, а Лига — всего 73.

Город Симла — кусочек Англии в Индии в предгорьях Гималаев, который стал «роковым местом» для индийского освободительного движения

Такой расклад дела не устраивал Джинну. 31 июля Всеиндийский совет Мусульманской лиги решил бойкотировать работу Учредительного собрания и объявил о начале «прямых действий за создание Пакистана». Согласие Джинны на «план Эттли» на деле оказалось лишь маневром, который не удался из-за недостаточного количества мест, полученных Лигой в Учредительном собрании. Англичане, видя рост влияния Конгресса, начали сдавать позиции Лиге одну за другой.

Одновременно с началом «прямых действий в борьбе за Пакистан», которым угрожал Джинна, по всей стране росло забастовочное движение. От Лахора до Калькутты, от Мадраса до Бомбея бастовали не только рабочие и служащие, но даже банковские чиновники. Неру призывал народ на митингах «встретить пули и штыки, если начнется борьба, чтобы вырвать у англичан свободу». 9 августа вся страна отмечала день «Вон из Индии!». Британскому премьер-министру Клементу Эттли оставалось выбирать: либо умилостивить Джинну, либо наблюдать, как англичан выгонят из Индии вооруженным путем. Но Джинна не был согласен на меньшее — только независимый от «индусов» Пакистан! Тогда 12 августа вице-король Уэйвелл предложил Неру сформировать временное правительство без участия Лиги. Это несколько успокоило движение «Вон из Индии!», но в ответ 16 августа Мусульманская лига развязала небывалые беспорядки и погромы под лозунгом «борьбы за Пакистан». Глава правительства Бенгалии, член Мусульманской лиги Х.С.Сухраварди объявил 16 августа нерабочим днем и призвал мусульман к харталу (т. е. «закрытию лавок», форма бойкота, предложенная еще Ганди). Но этим дело не ограничилось — фанатики-мусульмане в Калькутте стали принуждать к закрытию лавок и магазинов всех, в противном случае начинались погромы. В результате беспорядков в одной лишь Калькутте за день погибло около 170 человек, и еще более тысячи были ранены. Правительство Бенгалии и английский губернатор бездействовали. Вскоре волнения охватили Бомбей, Дели, Дакку, Бенарес и Аллахабад, но там порядок был быстро восстановлен.

К весне 1947 года, по словам лорда Исмэя, бывшего начальника личного штаба Уинстона Черчилля, «Индия представляла собой корабль с грузом боеприпасов на борту. Главное, что требовалось в то время, это справится с пожаром прежде, чем огонь доберется до боеприпасов. Фактически у нас не оставалось иного выхода, кроме того, что мы сделали»[7]. Под «пожаром» лорд Исмэй подразумевал не религиозно-общинные волнения, а освободительную борьбу. Но в одном он был прав — тянуть время дальше было невозможно, иначе англичан изгнали бы из Индии силой. Временное правительство Неру становилось слишком самостоятельным, а Учредительное собрание 22 января 1947 года приняло резолюцию, провозглашавшую будущую Индию независимой суверенной республикой. От такой резолюции до объявления независимости был один шаг. Нужно было как-то заставить Неру и Индийский национальный конгресс согласиться на создание Пакистана. Эта трудная задача была возложена на лорда Льюиса Маунтбэттена, который был назначен новым и последним в истории вице-королем Индии вместо Уэйвелла. Начальником его личного штаба стал барон Исмэй.

Последний вице-король Индии: прибытие лорда Маунтбэттена

Новый вице-король Индии лорд Льюис Маунтбэттен, которого друзья звали просто «Дикки», происходил из одного из самых блестящих аристократических семейств Англии. Он был правнуком королевы Виктории, первой из английских королей в 1858 году принявшей титул «императрицы Индии», и кузеном тогдашнего короля Англии Георга VI. Среди более дальних родственников также было немало коронованных особ — например, кайзер Вильгельм II, король Испании Альфонсо, последний российский император Николай II. «Царь являлся двоюродным братом моего отца, — снисходительно пояснял Маунтбэттен людям, несведущим в генеалогии. — Царица была моей тетей, приходясь сестрой моей матери. Другая ее сестра, моя тетя Елизавета — или тетя Элла, как мы ее звали в семье — была замужем за Великим князем Сергеем. Так что наши родственные связи с Россией были весьма тесными»[8].

Неудивительно, что революцию в России молодой Маунтбэттен воспринял как личную драму, тем более что царевич Алексей был его кузеном. С тех пор ненависть к любой бунтующей черни прочно вошла в его мировоззрение. Но как истинный аристократ, он умел искусно скрывать свои эмоции под маской дружелюбия. Чтобы как-то «развеяться» и отвлечься от неприятных мыслей о судьбах лучших аристократических семейств мира, в 1921–1922 гг. Маунтбэттен отправился в длительное турне по странам Юго-Восточной Азии в обществе своего кузена — Принца Уэльского Эдуарда, посетив Бирму, Малайю, Цейлон, Японию и — конечно же — Индию. Знакомство с этими странами пригодилось Маунтбэттену впоследствии. В годы Второй мировой войны Маунтбэттен, имевший звание адмирала, был назначен командующим объединенными силами союзников в Юго-Восточной Азии, а после войны получил почетный титул «графа Бирманского».

В марте 1947 года новый вице-король с супругой, леди Эдвиной Маунтбэттен, прибыл в Индию. В отличие от старого служаки Уэйвелла — хитрого, но не слишком способного в дипломатии, обходительный Маунтбэттен с первой встречи сумел расположить к себе всех — от лидеров ИНК Неру и Пателя до Джинны и Лиаката Али Хана из Мусульманской лиги. «Изучая мнения сторон», Маунтбэттен приглашал на многочисленные приемы лидеров индийских партий, князей, предпринимателей и финансистов. Дотошные журналисты подсчитали, что в общей сложности на обедах у вице-короля побывали 7605 человек, на торжественных ужинах — 8313, на приемах в саду — 25 287, а всего за 5 месяцев своего правления вице-король принял 41 205 гостей[9]. Оплачивались эти банкеты, само собой, за счет индийского народа. Личное обаяние вице-короля обмануло даже проницательного Неру, который, надеясь на его добросовестность, в ущерб Конгрессу предоставил ему возможность решать главные вопросы и разработать наилучший для Англии план раздела страны. Поговаривали, будто Неру был настолько очарован леди Маунтбэттен, что та могла легко склонить его к компромиссу по всем спорным вопросам, даже когда это не удавалось ее мужу.

Маунтбэттен, как никто другой, сумел перессорить между собой общины Индии, при этом оставшись в дружеских отношениях с лидерами как Мусульманской лиги, так и Индийского национального конгресса. Биографы представляли его как человека, который решительнее всех настаивал на скорейшей передаче власти в Индии и пытался сделать борцов за свободу друзьями вместо попыток подавлять их. На самом же деле, «чрезвычайные полномочия» в решении индийской проблемы, которые он якобы с трудом выторговал у Эттли, были частью вполне продуманного плана британского правительства.

К маю 1947 года Маунтбэттен и его штаб во главе с лордом Исмэем разработали так называемый «Балканский план», предполагавший после ухода англичан из Индии передать власть княжествам, провинциям и конфедерациям провинций (при этом не исключался раздел таких провинций, как Бенгалия и Пенджаб). По сути, это означало не что иное, как дробление страны на множество мелких государственных образований. Но до поры до времени, обаятельный «Дикки» предпочитал держать индийских лидеров в неведении — якобы, чтобы не терять времени даром и избежать долгих дискуссий, подобных тем, которые проваливались при его предшественниках. В курсе был лишь В.П.Менон — один из правых лидеров ИНК, входивший в штаб Маунтбэттена. Менон составил свой альтернативный план передачи власти, который вместо дробления страны на множество провинций и княжеств предполагал образование всего двух государств — Индии и Пакистана. 2 мая вице-король отправил Исмэя в Лондон, чтобы представить «Балканский план» на одобрение кабинета министров. План Менона был отправлен вместе с ним как приложение. К 10 мая тот вернулся в Индию с одобрением кабинета.

А вечером того же дня 10 мая Маунтбэттен, действуя, по его собственным словам, «абсолютно интуитивно», показал Неру полный текст «Балканского плана» с поправками и дополнениями, сделанными в Лондоне. Тот пришел в ужас. Наутро 11 мая Неру в отчаянии написал Маунтбэттену, что «Балканский план» не примут ни Конгресс, ни Лига, ни сикхи. Право правителей княжеств заключать независимые договоры с британским правительством приведет к тому, что княжества превратятся в английские военные базы на индийской земле. Пограничные племена пуштунов тоже смогут заключать любые союзы, пользуясь внутренними трудностями Индии. Индия как единое целое перестанет существовать, превратившись в конгломерат провинций и княжеств. Неру заявил, что ИНК никогда не допустит передачи власти провинциям и княжествам.

Маунтбэттен согласился «исправить план» и уехал в Лондон для консультаций с правительством Эттли. В результате в Лондоне согласились отказаться от «Балканского плана», а вместо него 3 июня 1947 года приняли новый «план Маунтбэттена», представлявший собой почти копию предложений В.П.Менона. Главным условием предоставления независимости в нем ставился раздел Индии на два доминиона — собственно Индию («Индийский Союз») и Пакистан. Причем последний должен был состоять из двух частей — Западного и Восточного Пакистана (последний в 1971 году провозгласил независимость и стал называться Республикой Бангладеш). Поставленный ранее срок — до июня 1948 года, в течение которого предполагалось решить индийскую проблему, был резко сокращен. «План Маунтбэттена» был положен в основу «Закона о независимости», принятого британским парламентом и одобренного королем Англии Георгом 18 июля 1947 года.

Так путем политического шантажа Маунтбэттену удалось заставить Неру и самых упорных лидеров Конгресса согласиться на раздел страны. «Балканский план» сыграл свою роль «пугала» для Индийского национального конгресса, а большего от него и не требовалось. Когда 14 июня руководство ИНК на специальном совещании одобрило новый «план Маунтбэттена», то даже Ганди, до сих пор выступавший против раздела, был вынужден присоединиться к большинству, видя в нем «меньшее из зол». Только один Абул Калам Азад еще пытался как-то переубедить своих товарищей по партии, но ему это не удалось.

Окончательная передача власти двум новым доминионам — Индии (Индийскому Союзу) и Пакистану — была назначена на 14 августа 1947 года. Совет Мусульманской лиги одобрил «план Маунтбэттена» еще раньше — 10 июня, одновременно выразив надежду, что удастся избежать раздела Бенгалии, Пенджаба и Ассама, которые целиком присоединятся к Пакистану. Но законодательные собрания Пенджаба и Бенгалии, где голосование проводилось по индусской и мусульманской куриям, высказались за раздел. В ассамском округе Силхет с 6 по 17 июля прошел референдум, в ходе которого большинство высказалось за присоединение к Восточной Бенгалии, образовавшей Восточный Пакистан.

Северо-Западная граница: проблема пуштунских племен

Северо-Западная Пограничная провинция Британской Индии, возникшая в конце XIX века в результате раздела Афганистана и населенная афганцами-пуштунами (или патанами, как их называли в Индии), после Второй мировой войны стала единственной из «мусульманских» провинций, где Индийский национальный конгресс во главе с Абдул Гаффар Ханом прочно удерживал большинство в Законодательном собрании, а его старший брат Хан Сахиб даже стал главой провинциального правительства. По описаниям современников, Абдул Гаффар Хан был человеком огромного роста, примерно 6 футов 4 дюйма, и к тому же непревзойденным оратором. Он происходил из знатной пуштунской семьи, имевшей владения в районе Чарзада. Европейского образования он не получил, однако был достаточно образованным человеком. В освободительную борьбу против английского господства в Индии он включился еще в 1919 году, во время Третьей Англо-афганской войны, за что и угодил в тюрьму. В 1920 году он был освобожден и примкнул к так называемому «халифатскому движению», но потом оставил его, присоединившись к Индийскому Национальному конгрессу, и стал личным другом Неру. В 1930 году Абдул Гаффар Хан создал свою военизированную организацию «Худай Хидматгаран» («Служители Бога»), в которую набирались молодые патаны, и которая ставила своей целью помочь Индийскому национальному конгрессу в борьбе за свободу Индии. Члены его организации имели свою униформу, а командиры носили импровизированные знаки различия. «Униформа» изготавливалась из домотканого полотна, выкрашенного в коричневато-красный цвет с помощью кирпичной крошки — именно поэтому членов его организации прозвали «краснорубашечниками». В 1930–1931 гг. их отряды подняли мятеж против англичан в Пешаваре, который поддержало племя афридиев, и власти Британской Индии были вынуждены бросить войска на его подавление. Но к концу 1932 года с «краснорубашечниками» было покончено, а сам Абдул Гаффар Хан и его старший брат Хан Сахиб оказались в тюрьме.

Братья Хан, выступавшие против раздела страны и индусско-мусульманской розни, выступали и против создания Пакистана. Поэтому когда встал вопрос о референдуме по поводу присоединения Северо-Западной пограничной провинции к Индии или к Пакистану, Абдул Гаффар Хан предложил вынести на него и вопрос о провозглашении на территории провинции независимого пуштунского государства «Патанистан». Маунтбэттен ответил, что процедуру голосования без согласия обеих индийских партий он изменить не может. Джинна, разумеется, тоже высказался против «Патанистана», хотя и обещал провинции полную автономию в составе Пакистана.

Опасаясь волнений среди вольнолюбивых патанов, Маунтбэттен еще до начала референдума временно назначил на пост губернатора провинции вместо гражданского чиновника Олафа Кэроу генерала Роберта Локхарта, чтобы референдум прошел под наблюдением военных. В ответ на все эти меры Абдул Гаффар Хан и Хан Сахиб призвали патанов-афганцев бойкотировать референдум. В результате половина избирателей не явилась голосовать вообще. Это было большой ошибкой, которая сыграла на руку англичанам и сторонникам Мусульманской лиги.

Референдум в Северо-Западной пограничной провинции проходил 6–17 июля 1947 года. В результате бойкота, объявленного братьями Хан, из 572 798 зарегистрированных избирателей в референдуме приняло участие чуть более половины. Из этих 50% избирателей 289 244 проголосовали за Пакистан, и лишь 2874 человек — против. Конгресс мог бы получить большинство, если бы не принял ошибочное решение бойкотировать референдум. А победа ИНК в «самой мусульманской провинции» вообще могла бы подорвать саму идею создания Пакистана и раздела Индии.

В так называемой «Полосе племен» (или «Территории племен»)[10], населенной воинственными пуштунскими племенами, референдум не проводился вообще. Английские власти, повсюду насаждавшие институты демократии западного типа, на этот раз вопреки обыкновению проявили «уважение» к местным обычаям. Но здесь у Индийского национального конгресса оказался еще один союзник — религиозный вождь племени вазиров, известный как Факир Ипи (настоящее имя Хаджи Мирза Али Хан Тори Хель, а слово «факир» означало у пуштунов «святой человек»). Он принадлежал к вазирскому клану утмайзай, родом из района Тори Хель. В отличие от братьев Абдул Гаффар Хана и Хан Сахиба, окончил он одно лишь медресе. После того, как в 1923 году он совершил хадж в Мекку и вернулся в Индию, он поселился в деревушке Ипи, откуда и пошло его прозвище.

Факир Ипи еще задолго до начала Второй мировой войны вел непримиримую борьбу против англичан за независимость. Его лашкары (отряды племенного ополчения) действовали в дистрикте Вазиристан, в «Полосе племен». До Второй мировой войны английская пропаганда утверждала, что Факира Ипи «субсидирует Советская Россия», а с 1941 года его, как сообщалось, начали финансировать итальянские и германские спецслужбы. Факир Ипи «выкачивал» из держав оси значительные суммы без какой-либо реальной отдачи — на организацию всеобщего восстания на Северо-Западной границе Британской Индии он потребовал втрое больше, чем ему предлагали. Не получив требуемых денег, Факир Ипи заявил, что восстание невозможно из-за нехватки оружия. Как ни странно, Факир Ипи, которого англичане впоследствии называли даже первым «исламским фундаменталистом», был давним поклонником Джавахарлала Неру. В сентябре 1937 года, объявив «джихад» англичанам, он написал письмо Неру, в котором называл его «вождем свободолюбивого народа и выдающимся предводителем индийской нации». С тех пор их переписка продолжалась почти постоянно.

В 1947 году Факир Ипи, также как и братья Хан, стал одним из самых ярых противников Пакистана, видя в нем оплот британского неоколониализма. В августе 1947 года, Факир Ипи и братья Хан решили объединить усилия и впервые заключили соглашение о совместных действиях в борьбе за создание своего пуштунского государства «Патанистан». Впоследствии, власти Пакистана не простили братьям Хан их дружбы с Индийским национальным конгрессом и борьбы против индо-мусульманской вражды. Абдул Гаффар Хан в 1947 году был брошен в тюрьму, откуда вышел только в 1954 году, но впоследствии еще не раз оказывался за решеткой за свои призывы к независимости «Патанистана». Его старший брат Хан Сахиб тоже не избежал тюремного заключения. Правда, в 1955 году ему удалось стать главным министром Западного Пакистана, но два года спустя он был злодейски убит в Лахоре. Зато Факир Ипи при поддержке Афганистана и Советского Союза еще долго продолжал борьбу за независимость пуштунов против Пакистана, видя в нем «наследника британского раджа» и оплот неоколониализма.

Образование независимых Индии и Пакистана

14 августа 1947 года было официально объявлено об образовании Пакистана, а на следующий день, 15 августа, была провозглашена независимость Индии (или Индийского Союза). Так Британская Индия была разделена по религиозному принципу — на основании все той же «теории двух наций». Ни национальный состав, ни экономические связи, ни даже административное деление, созданное самими англичанами, при демаркации границ не принимались во внимание. В результате Пакистан был образован из двух территориально разобщенных частей — Западного и Восточного Пакистана, отдаленных друг от друга на 1600 километров.

Оба новых государства получили статус британских доминионов, которые приравнивались в правах к уже существовавшим «белым» доминионам — Австралии, Канаде, Новой Зеландии и другим. Первоначально в законопроекте о независимости британский парламент предполагал назначить одного генерал-губернатора для обоих доминионов. Неру считал это приемлемым ради сохранения связей между разделяемыми частями страны и поддерживал кандидатуру Маунтбэттена на время переходного периода. Джинна сначала предлагал назначить сразу троих генерал-губернаторов, и чтобы Маунтбэттен стал верховным арбитром по разделу имущества между доминионами, однако кабинет Эттли отверг этот проект как слишком дорогостоящий. Но вдруг 2 июля 1947 г. Джинна заявил Маунтбэттену, что сам собирается стать генерал-губернатором Пакистана, а вице-королю предлагает роль арбитра. Британский премьер Клемент Эттли и лидер консервативной оппозиции Уинстон Черчилль поддержали это решение. Руководство Индийского национального конгресса предложило на пост генерал-губернатора Индии Маунтбэттена. 4 августа назначения были одобрены королем. Мусульмане восторженно отнеслись к назначению Джинны, индусы — с замешательством к назначению Маунтбэттена.

«Теория двух наций» восторжествовала, однако раздел не решил религиозно-общинной проблемы, а лишь обострил ее. Столкновения между индусами, сикхами и мусульманами вспыхнули с новой силой. Раздел Бенгалии сразу вызвал огромный поток беженцев и переселенцев, число которых составило 12 миллионов человек. Столкновения были неизбежны, на огромных пространствах царствовал террор, религиозные фанатики по-настоящему охотились на людей другой веры. К сентябрю столкновения охватили пенджабские районы и города Лахор, Сиалкот, Амритсар, затем Дели, распространились по Бенгалии, включая Калькутту. В результате религиозно-общинных столкновений погибло не менее 500 тысяч человек. Индусы и сикхи массами переселялись в Индию, мусульмане — в Пакистан. Число беженцев определяется по-разному: по официальным данным в Индию переселилось около 5 млн. индусов и сикхов из Западного Пакистана, 4 миллионов индусов — из Восточного; число беженцев-мусульман определяется в 6,7 миллионов человек. Таким образом, первым и непосредственным результатом предоставления Индии независимости и раздела ее британским правительством стала резня. Погромы, массовые переселения и другие последствия раздела определили развитие Индии на несколько лет после завоевания независимости…

Важной частью процесса передачи власти стал раздел вооруженных сил. Для его проведения 11 августа 1947 года был создан так называемый Объединенный Совет обороны во главе с Маунтбэттеном, в который вошли министры обороны Индии и Пакистана, а также бывший главнокомандующий старой Индийской армии, фельдмаршал Клод Окинлек, который с 15 августа должен был стать Верховным главнокомандующим в Индии и Пакистане. Полномочия Объединенного Совета по обороне должны были оставаться в силе до 1 апреля 1948 года, а полномочия Окинлека как верховного главнокомандующего — до 1 декабря 1947 года. Объединенный Совет обороны должен был осуществлять контроль над разделом и реорганизацией индийских войск как двух отдельных армий доминионов. Кроме того, под его контролем находились «любые вооруженные силы, которые могут быть введены в действие… под объединенным командованием на территориях близ границ между двумя доминионами, которые, согласно законодательству этих провинций, будут объявлены районами беспорядков»[11]. Согласно одному из параграфов «Билля о независимости», исполнительные власти обоих доминионов обязаны были выполнять любые законы и приказы, отданные Объединенным советом обороны. Однако когда разгорелся индийско-пакистанский конфликт в Кашмире, Объединенный совет не выполнил ни одной из своих обязанностей.

На совещании с индийскими лидерами, вице-король предложил им выбрать религиозный или территориальный принцип раздела армии. Джинна поддержал президента ИНК Крипалани, призвавшего ориентироваться на принцип национальности, и добавил, что его цель — Пакистан, где не обращают внимания на различия в вере (!). В итоге было решено провести раздел на основе гражданства, зависевшего от географического фактора, но при этом была сделана оговорка, что с 15 августа армия Пакистана будет формироваться преимущественно из мусульман, а армия Индии — из немусульман. К Индии отошли 12 танковых и моторизованных полков (бывших кавалерийских), 11 пехотных (не считая гуркхских полков, которые были разделены между Индией и Великобританией), 10 артиллерийских полков, 61 инженерная часть (в размере рот и взводов), а также 8 эскадрилий ВВС. Пакистан получил 6 танковых и моторизованных полков, 8 пехотных, 5 артиллерийских полков, 34 инженерных части и всего 2 авиационных эскадрильи. Многие полки и батальоны старой Индийской армии, имевшие «смешанный» состав, также были разделены. Отдельные батальоны и роты, сформированные из индусов и сикхов, отошли к Индии, а подразделения, сформированные из мусульман, были переданы Пакистану. Раздел вооруженных сил бывшей Британской Индии закончился к 14 августа 1947 г., и они перешли под контроль правительств Индии и Пакистана.

1 августа 1947 г. было объявлено, что сухопутными силами Индии будет командовать генерал Роберт Локкхарт, а Пакистана — генерал-лейтенант Фрэнк Мессерви. Других английских офицеров временные правительства доминионов назначили командирами ВМФ и ВВС. Власти доминионов соглашались на то, что англичане занимали на первых порах главные военные посты, а британская пропаганда, в свою очередь, самоуверенно заявляла, что индийцы не сумеют сами руководить своими армиями, и они потеряют свою боеспособность. Разумеется, это делалось ради сохранения британского влияния в Индийской и Пакистанской армиях. В результате, 16 из 19 английских генерал-майоров и 260 из 280 бригадных генералов дали согласие продолжить службу в армиях Индии и Пакистана в качестве «добровольцев». «Если правительство доминиона [Индии] даст согласие на этот план, — предупреждала обеспокоенная индийская пресса, — то контроль над индийской армией останется в руках англичан»[12]. Предостережение оказалось не напрасным — английские генералы сыграли свою роль в конфликте между Индией и Пакистаном по поводу Кашмира, хотя до сих пор об этом было известно очень мало…

Княжество Джамму и Кашмир

Княжество Джамму и Кашмир было самым крупным из княжеств Туземной Индии. Его площадь составляла 84 471 кв. миль, а численность населения по переписи 1941 года равнялась примерно 4 миллионам 2 тысячам человек. Около 3,1 миллионов из них (то есть 77,11%) были мусульманами; 20,12% составляли индусы, 1,64% — сикхи, 1% — буддисты и менее 0,3% — христиане.

В административном отношении княжество делилось на три области или провинции. Провинция Джамму образовывала южную часть княжества, а ее центр — город Джамму — являлся зимней столицей княжества и резиденцией правящей династии Догра-Раджпутов. Несмотря на то, что территория этой плодородной провинции составляла 1/7 от общей площади княжества, здесь проживало около половины всего населения (почти 2 миллиона человек, из которых 53% исповедовали ислам). На юге эта провинция непосредственно граничила с Индией, однако поскольку их отделял горный хребет, сообщение было возможно только по одной дороге. Лишь с началом войны в Кашмире, зимой 1947/48 гг. индийские военные строители построили еще одну автомобильную дорогу, связавшую г. Джамму с индийским городом Патанкот (в Восточном Пенджабе). Однако она проходила слишком близко от индо-пакистанской границы, и поэтому и по сей день является головной болью для военных, так как в случае войны ее можно запросто перерезать с пакистанской территории.

Провинция Кашмир находилась чуть севернее, охватывая почти всю Кашмирскую долину, через которую протекает река Джелам. В самом ее центре расположен город Сринагар — летняя столица княжества и одно из лучших курортных мест в Азии. Население долины составляет около 1,7 млн. жителей, из которых подавляющее большинство (94%) — мусульмане, и лишь около 113 тысяч составляют индусы (своеобразные «кастово-этнические» группы кашмирских брахманов и пандитов[13]).

Именно здесь, в Кашмирской долине, несколько веков назад сложилась особая традиция межрелигиозной и межэтнической гармонии, известная как «Кашмирият». Представители разных этнических и религиозных групп за эти несколько веков компактного существования пришли к объединению индусской и мусульманской культур в форме одной общей культуры, языка, одежды, обычаев, праздников, кухни. Как пример этой традиции можно отметить, что многие мусульмане Кашмирской долины, составляющие большинство населения, носят исконно индусские фамилии — «Батт», «Бхат», «Лон», «Кумар», «Кумхар» и т. п. Это тоже следствие многовекового смешения религиозных и культурных обычаев.

На юге Кашмирскую долину отделяет от провинции Джамму первый, самый южный гималайский хребет — Пир Панджал. Таким образом, попасть из Джамму в Кашмирскую долину непросто — до 1948 года эти две провинции соединяла лишь одна автомобильная дорога, которая проходит через туннель длиной в 150 ярдов, построенный под перевалом Банихал. В зимнее время этот туннель часто заносится снегом на 30 футов с каждой стороны, как, впрочем, и сама дорога, которая в некоторых местах становится непроходимой из-за снежных заносов. Лишь в 1948 году, в связи с необходимостью переброски индийских войск в Кашмир, на этой дороге стали постоянно работать снегоочистители. Зато путь в Кашмирскую долину из Пакистана доступен даже зимой: с запада в Сринагар ведут две шоссейных дороги — из Равалпинди и из Абботабада, которые доступны круглый год.

Третью административную единицу княжества составляли так называемые Пограничные дистрикты, расположенные к северу, северо-западу и востоку от Кашмирской долины. Они представляли собой группу мелких долин, отделенных горными хребтами друг от друга и от окрестных районов. Как правило, каждая долина на протяжении многих лет, а то и столетий находилась под управлением одного феодального рода, правители которого лишь в конце XIX века стали вассалами махараджи Джамму и Кашмира. Наиболее крупными среди этих северных княжеств являлись Хунза (Канджут), Ясин, Нагар, Ишкуман и другие, расположенные на крайнем севере княжества. Посреди этих княжеств располагалось особое административно-территориальное образование с центром в городке Гилгит — «Гилгитское агентство». Во главе его стоял английский «политический агент», который являлся чиновником Политического департамента Британской Индии и не подчинялся махарадже.

Восточные районы Пограничных провинций образовывали и по сей день образуют особый дистрикт Ладакх, который в культурном и религиозном отношении более всего тяготеет к Тибету, так как большинство населения там исповедует буддизм (лишь некоторая часть населения Ладакха исповедует ислам шиитского толка). Площадь северных районов составляет 3/4 от всей территории княжества Джамму и Кашмир, однако плотность населения здесь из-за суровых природных условий чрезвычайно мала. В 1940-е годы население Пограничных дистриктов насчитывало всего 311 500 человек.

Тем не менее, эти районы еще в XIX веке привлекли к себе внимание Британской и Российской империй, породив немало пограничных споров. Это было связано с их особым стратегически важным положением. Северные районы Кашмира на юго-востоке граничили с Тибетом (до его аннексии Китаем тот пользовался формальным суверенитетом, хотя фактически контролировался властями Британской Индии), на северо-западе — с образовавшимся в 1947 году Пакистаном, на северо-востоке — с китайской провинцией Синьцзян, а на севере — с Афганистаном. От Советского Союза северные районы Кашмира были отделены лишь узкой полосой Гиндукуша, где расположено афганское княжество Вахан (его называют также Ваханским коридором). Однако сообщение Пограничных дистриктов Кашмира с другими районами крайне трудно из-за высоких горных перевалов, большую часть года покрытых снегом.

Махараджа Хари Сингх взошел на престол княжества Джамму и Кашмир в сентябре 1925 года, после смерти своего дяди, махараджи Пратап Сингха из династии Раджпутов-Догра[14]. По свидетельству современников, молодой Хари Сингх был отъявленным плэйбоем и довольно экстравагантной личностью. Незадолго до своего восшествия на престол, английские власти вынудили его присутствовать на собственном бракоразводном процессе, проходившем в Англии в 1925 году. Как правитель он был полным профаном. Игра в поло и ставки на лошадиных бегах интересовали его гораздо больше, чем благосостояние своих подданных.

Образованные слои населения возлагали большие надежды на молодого правителя, но были вскоре разочарованы. Новый махараджа продолжал укреплять своего рода «раджпутскую олигархию» в княжестве, полагаясь на советы своих приближенных, большинство их которых происходили из касты раджпутов. В результате аристократическая верхушка княжества по-прежнему состояла из родных и знакомых махараджи — раджпутов-догра в Джамму и брахманов-пандитов в Кашмире. Солдатская служба на Востоке традиционно была делом прибыльным и хорошо оплачиваемым, поэтому армия княжества состояла в основном из уроженцев провинции Джамму, принадлежавших к кастам индусов-догра, мусульман-догра и раджпутов из Кангарской долины, а также наемников из-за пределов княжества — гуркхов и пенджабских сикхов. Жителям Кашмирской долины — как индусам, так и мусульманам — путь к военной службе долгое время был закрыт. В княжестве действовали индусские законы, которые навязывались всем подданным, независимо от вероисповедания. Например, действовал закон, предусматривавший тюремное заключение за убийство коров (священных животных у индусов); закон о наследстве, согласно которому наследник не мог получить наследство, если он исповедовал другую веру, нежели наследующий… Правители княжества то и дело вводили новые налоги — например, налог на очаг или на окна в доме…

В результате складывалась довольно неприглядная картина. «В сельской местности, — пишет один из кашмирских политиков того времени, — слово «мусульманин» было синонимом слов «лесоруб» или «водонос». Все виды грязной и ручной работы возлагались на них. Индус был уважаем в глазах общества, а на мусульманина смотрели сверху вниз как на низший класс. Разумеется, были и зажиточные мусульмане, имевшие деньги, власть и влияние. Но даже они не могли претендовать на равное положение с индусами»[15]. Такое положение, конечно, не устраивало широкие слои населения — неимущие крестьяне хотели хоть как-то улучшить свое положение, а богатые купцы-мусульмане стремились получить доступ к власти и к государственным должностям. Общая ненависть обращалась в основном против индусов, которые ассоциировались с правящей верхушкой, хотя в действительности положение было гораздо более запутанным. Например, индусская община пандитов в Кашмирской долине находилась в том же бесправном положении, что мусульманское население. И наоборот, мусульмане-раджпуты, многие из которых состояли в близком родстве с правящей династией Раджпутов-Догра, занимали высокие посты в армии и правительстве махараджи.

До определенного времени махарадже и его политическому министру, англичанину Уэйкфилду, удавалось обращать недовольство мусульманской части населения против индусов, а не против правящей верхушки. Но после ряда кровавых столкновений на религиозной почве, ему пришлось пойти на некоторые политические уступки, и в октябре 1932 года в княжестве была создана первая влиятельная политическая партия — «Мусульманская конференция Джамму и Кашмира», которую возглавил бывший школьный учитель Шейх Мохаммед Абдулла. Ее название в то время казалось ее лидерам вполне логичным, ибо она ставила своей целью защиту прав угнетенного населения, в большинстве своем — мусульманского. Однако эта партия не была религиозно-общинной, а ставила своей главной целью борьбу против феодальных порядков, выступая за создание ответственного правительства и проведение ряда конституционных реформ. Именно «Мусульманская конференция» впервые начала проповедовать идеи независимости и создания светского государства в княжестве, основав с этой целью в августе 1935 года газету «The Hamdard» на языке урду.

Расхождение между «религиозно-общинным» названием партии и ее секулярной, почти коммунистической программой (так называемым «Национальным требованием», принятым в 1938 году) становилось все более резким. Поэтому 11 июня 1939 года бывшая «Мусульманская конференция Джамму и Кашмира» была преобразована в «Национальную конференцию Джамму и Кашмира» (НКК). Весной 1940 года в Кашмир по приглашению Шейха Абдуллы приехал лидер Индийского национального конгресса Джавахарлал Неру, который провел здесь 10 дней и сумел «открыть глаза Абдулле, как должен вести себя конгрессист, чтобы завоевать симпатии народа для своего дела». С этого времени Абдулла решил окончательно связать свое дело с Индийским Национальным конгрессом. Впоследствии НКК стала членом «Конференции народов индийских княжеств», созданной по инициативе Неру, и продолжала поддерживать связи с ИНК, особенно с его левым крылом. Некоторые прежние союзники отвернулись от Абдуллы и его «националистов» (то есть сторонников «Национальной конференции»). «Коммуналисты» во главе с Гулямом Аббасом и Мир Ваиз Юсуф Шахом провозгласили лозунг «Ислам в опасности» и в 1941 году объявили о воссоздании «Мусульманской конференции Джамму и Кашмира», но теперь уже как религиозной партии, под покровительством «Всеиндийской мусульманской лигой».

Движение «Вон из Кашмира!»

К 1946 году «Национальную конференцию Джамму и Кашмира» уже можно было назвать самой массовой и популярной партией. Наблюдая за развитием освободительного движения в Индии, где в феврале 1946 года как раз вспыхнуло восстание на Королевском Индийском флоте в Бомбее, лидеры НКК решили поддержать усилия Конгресса. В мае 1946 года руководство НКК направило в адрес миссии британского кабинета министров меморандум, в котором говорилось:

«Национальное требование народа Кашмира теперь уже не ограничивается установлением системы ответственного правительства. Оно заключается в осуществлении права на полную свободу и избавлении от автократического правления династии Догра. Около ста лет назад народ Кашмира стал жертвой торговой сделки алчных агентов Ост-Индской компании. Мы оспариваем моральную и политическую законность этой сделки, в которой кашмирский народ никогда не участвовал, и которая еще с 1848 года играет роль документа, обратившего народ в рабство»[16].

Опубликование этого меморандума вызвало всплеск народных выступлений. 15 мая 1946 года лидер «Национальной конференции Джамму и Кашмира» Шейх Абдулла провозгласил начало кампании под лозунгом «Вон из Кашмира!» и выступил в ряде городов с пламенными речами, в которых требовал отмены Амритсарского договора 1846 года, заключенного махараджей Гуляб Сингхом с англичанами, и изгнания нынешнего махараджи Хари Сингха из Кашмира. Таким образом, движение «Вон из Кашмира!» было направлено не столько против махараджи как иноверца, сколько против махараджи как ставленника англичан, то есть — против британского господства в Индии.

Англичан, в общем-то, мало волновала судьба махараджи. Они даже готовы были пожертвовать его монаршими правами ради сохранения своей собственной власти, как это было в 1931–1932 гг., когда комиссия во главе с чиновником британского Политического департамента Б.Дж. Глэнси рекомендовала Хари Сингху предоставить некоторые политические права своим подданным. Британские власти могли позволить кашмирским политикам сколько угодно ругать махараджу — в конце концов, это же твой бардак, вот сам и разбирайся со своими подданными. Но выступать против английского господства, это уже было чересчур…

Поэтому на этот раз англичане не стали играть в демократию и открыто заняли сторону махараджи Хари Сингха. Правительство махараджи, которое возглавлял индусский аристократ Рам Чандра Как, развернуло репрессии против сторонников Шейха Абдуллы и ввело в княжестве военное положение. 21 мая 1946 года Шейх Абдулла был арестован и препровожден в тюрьму на военной базе Бадами Багх под строжайшей охраной, а в последующие дни были арестованы его сторонники, включая все руководство НКК и лидеров некоторых профсоюзных, молодежных и студенческих организаций. 22 мая в княжестве было введено военное положение, и на улицах Сринагара появились армейские патрули.

«Мы готовились в течение 11 месяцев, — заявил Рам Чандра Как в интервью для прессы, — и теперь готовы к борьбе с этой угрозой. Не будет больше колебаний и трусливой политики. Мы будем беспощадны и тверды, и не приносим за это извинений». Премьер-министр не случайно сказал «мы». Помимо Рам Чандра Кака, которого считали ставленником британского Политического департамента, авторами этого плана были англичане — начальник штаба армии махараджи, бригадный генерал Скотт, генеральный инспектор полиции княжества Пауэлл и британский резидент в княжестве Уэбб. Джавахарлал Неру также считал, что дело не обошлось без англичан. «…Я убежден, — заявлял он в те дни, — что подобные вещи не могли бы произойти, если бы не было поддержки и покровительства Политического департамента и его агентов. Мы прекрасно знаем, что в подобных делах главную роль играет резидент»[17].

Правительство Британской Индии готово было оказать махарадже и более действенную помощь. Английские войска в Индии были приведены в боевую готовность, чтобы в случае необходимости перебросить их в Кашмир. «Если бы беспорядки не были ликвидированы здесь в течение нескольких дней, — писала верная махарадже газета «Кашмир Таймс», — то ради удовлетворения требований обороны Индии несколько английских батальонов были бы введены в княжество либо из Равалпинди, либо из Сиалкота».

В качестве предлога для вмешательства в политические разборки махараджи со своими оппонентами, англичане использовали миф о «советских интригах» в Кашмире. В это время в Британской Индии была развернута широкая кампания, изображавшая дело так, будто движение «Вон из Кашмира!» инспирировано Советским Союзом и ставит своей целью коммунистическую революцию, направленную на свержение махараджи. Как писала все та же газета «Кашмир Таймс», «за агитацией «Вон из Кашмира!», вероятно, скрыта рука России. Даже в руководящих кругах партии Национальный конгресс относятся ко всему этому подозрительно. Английское правительство имеет свои подозрения относительно движения «Вон из Кашмира!», и за кулисами движения работает несколько важных миссий, которые собирают данные». Британская пресса пестрела сообщениями о «передвижениях советских войск к границе Кашмира». Один из руководителей Политического департамента Британской Индии, специалист по центрально-азиатским проблемам, заявил корреспонденту лахорской газеты «Пратап», что якобы русские сосредоточивают свои войска на границе Кашмира, и правительство Индии «бдительно следит за проживающими в Сринагаре выходцами из [советских республик] Центральной Азии».

За короткое время в июне 1946 года Кашмире побывали сразу несколько высокопоставленных британских военных, в том числе начальник Имперского генерального штаба фельдмаршал Монтгомери, который собирался наметить и обсудить план «будущей обороны Северной Индии английскими вооруженными силами»; командующий Королевских ВВС в Юго-Восточной Азии, маршал авиации сэр Ричард Пиерс; адмирал лорд Маунтбэттен, который в то время еще не был вице-королем Индии, а занимал пост главнокомандующего союзными силами в Юго-Восточной Азии, и другие.

Миф о «советской угрозе» был немедленно подхвачен религиозно-общинными партиями Кашмира — как индусскими, так и исламскими. Мусульманская конференция Джамму и Кашмира в своей резолюции от 8 июня 1946 года заявила, что «лидеры Национальной конференции лишь заигрывают с Неру, ибо, с одной стороны, Шейх Абдулла поручил свою защиту Неру, а с другой стороны — подпольные работники Национальной конференции действуют по директивам Коммунистической партии Индии». А один из членов делегации индусских общин, которая прибыла в Кашмир по приглашению Рам Чандра Кака, так сказал о движении «Вон из Кашмира!»:

«Этот лозунг имеет зловещий смысл и, по-видимому, является результатом союза между коммунистами и некоторыми заинтересованными организациями, стремящимися к созданию независимого мусульманского княжества Кашмир, в состав которого войдут Кашмирская долина, Балтистан и Ладакх. Княжество будет поддерживать дружественные отношения с СССР и превратится в угрозу для консолидации Индийского Союза»[18].

С анонимным опровержением этого мифа выступил один из деятелей Национальной Конференции Джамму и Кашмира, скрывавшийся от властей в Лахоре (предположительно — Бакши Гулям Мохаммед). В интервью газете «Амрита Базар Патрика» он заявил: «…Английское правительство готовится к третьей мировой войне, считая своим главным врагом Советский Союз, и хочет создать у кашмирско-советской границы укрепления после того, как этот пограничный район будет полностью поставлен под английский контроль». На вопрос о том, как он оценивает сообщения прессы об интригах Советского Союза, будто бы ведущихся с целью превращения Кашмира в «индийский Азербайджан», он ответил: «Это просто чепуха. Россказни о муллах, проникших в Кашмир из Советской Азии, — это сплошной вымысел. Изображать народное движение в Кашмире как интригу Советов — значит вторить голосу империалистов, которые видят «красную опасность» в каждом прогрессивном начинании современного мира»[19]. С подобными опровержениями выступили и многие другие деятели индийского освободительного движения. Джавахарлал Неру, на вопрос журналистов, заданный ему в Бомбее, верит ли он в то, что движение «Вон из Кашмира!» инспирировано Россией, ответил: «Это не вопрос веры. Это фантастическая нелепость… Любому разумному человеку покажется абсурдом говорить о каком-то русском пугале в Кашмире теперь или в ближайшем будущем»[20].

Любопытно, что руководство «Всеиндийской мусульманской лиги» и ее кашмирского филиала — «Мусульманской конференции Джамму и Кашмира» — полностью поддержали репрессивные меры Рам Чандра Кака, Скотта и Пауэлла. Руководство Лиги призвало мусульман Кашмира держаться подальше от движения «Вон из Кашмира!», охарактеризовав его как «агитацию кучки недовольных, направленную на уничтожение законности и порядка», чуть ли не как «советских агентов». Джинна издал специальное заявление, в котором говорилось, что «кашмирские мусульмане не поддерживают движение «Вон из Кашмира!». Правда, он все же советовал махарадже «устранить поводы для недовольства своих подданных», но это были лишь слова. Ведь лидеры «Мусульманской конференции», которые столько говорили о «тирании династии Догра», в эти дни называли индуса-махараджу не иначе как «тенью бога на земле».

Майских репрессий 1946 года избежали только двое видных деятелей НКК — Гулям Садык и Бакши Гулям Мохаммед, которые в то время находились в Индии. Последний в июне 1946 года при помощи Индийского Национального конгресса издал заявление, в котором попытался оправдать перед махараджей действия НКК, которая будто бы «требовала установления ответственного правительства в княжестве и никоим образом не хотела оскорбить королевскую семью», и тем самым добивалась освобождения Абдуллы. В скором времени из Дели в Кашмир прибыл известный деятель ИНК Асаф Али, чтобы выступить на суде защитником Абдуллы. Ему удалось убедить Абдуллу, что сейчас главную опасность представляет не махараджа. На суде лидер НКК попытался объяснить, что, призывая махараджу покинуть Кашмир, он не имел в виду его свержения. Но эти оправдания прозвучали неубедительно, и Абдулла был приговорен к трем годам тюремного заключения.

Удавка для махараджи

Деятели Индийского Национального конгресса не случайно убеждали Абдуллу «помириться» с махараджей. По их мнению, главным врагом народов Индии были англичане, а не князья, с которыми до поры до времени можно было достичь компромисса. Весь ход событий показывал, что дни махараджи как правителя сочтены — его свержения требовали практически все политические силы Кашмира, разве что кроме верных ему индусских религиозно-общинных партий. Основную опасность представляли англичане, которые явно отводили махарадже какую-то роль в их игре — возможно роль пешки, а возможно и ферзя. В анонимном интервью один из лидеров НКК, находившийся в Индии во время майских репрессий 1946 года (предполагали, что это был Бакши Гулям Мохаммед), заметил по этому поводу: «Я опасаюсь, что Политический департамент дает нашему махарадже слишком длинную веревку чтобы повеситься…»[21].

Игра англичан заключалась в следующем. Еще 15 января 1947 года Политический департамент направил правителям индийских княжеств секретную инструкцию, в которой говорилось, что Англия не собирается предоставлять правительству свободной Индии никаких прав в отношении княжеств, а наоборот, передаст князьям право самим решить свою судьбу. «Этот принцип, — говорилось в инструкции, — дает возможность княжествам торговаться о том, чтобы занять наиболее выгодную позицию в будущей Индии». Далее, князьям рекомендовалось назначить людей, которые будут вести переговоры с Британской Индией (с условием, чтобы это не были сами князья, так как иначе могут возникнуть ненужные вопросы о том, почему на переговорах не представлены народы княжеств и т. п.). В заключение в инструкции говорилось, что процесс предоставления независимости Индии потребует некоторого времени, в течение которого «могут произойти изменения в границах нынешних провинций и в отношениях между партиями, о чем должны помнить принцы». Последний параграф инструкции явно содержал намек на раздел Британской Индии и на то, что князья легко смогут пользоваться разногласиями между партиями и будущими доминионами Индией и Пакистаном[22].

Как следовало из инструкции, «право самим решать свою судьбу» было предоставлено князьям только для того, чтобы сохранить их под контролем Политического департамента и его резидентов по крайней мере до 15 августа 1947 года. Маунтбэттен хорошо понимал, что выдвинутый им «Балканский план» — нереален в принципе. Сотни мелких индийских княжеств, долгие годы во всем зависевших от Британской Индии, не могли длительное время оставаться независимыми. Вот почему чиновники Политического департамента правительства Британской Индии, ранее склонявшие князей к объявлению независимости, в течение июня – августа 1947 г. успешно «разогнали» мелкие княжества по доминионам — в зависимости от воли их правителей и в соответствии с принципами «религиозного и географического тяготения». Это означало, что мусульманские княжества должны присоединиться к Пакистану, а индусские — к Индии. В результате к середине августа 1947 года независимыми оставались только два самых крупных княжества — Кашмир и Хайдарабад, а также крошечное княжество Джунагадх.

«Конфуз с Джунагадхом», по словам секретаря вице-короля, Кэмпбелл-Джонсона, произошел потому, что о нем просто забыли «в водовороте великих событий». Княжество Джунагадх, расположенное на полуострове Катхиавар, недалеко от Бомбея, управлялось мусульманским князем (навабом), хотя 82% его населения составляли индусы. Понимая, что его железные дороги и порты являются неотъемлемой частью инфраструктуры Индии, 25 июля 1947 года правитель Джунагадха заявил об объединении с другими катхиаварскими княжествами и присоединении к Индийскому Союзу. Но 10 августа произошел дворцовый переворот: группа мусульман из Синда захватила власть, диваном стал Шах Наваз Бхутто, а наваб стал «пленником в собственном дворце». 15 сентября 1947 года Джинна одобрил подписанное навабом заявление о присоединении к Пакистану. Однако «в географическом и религиозном отношении», согласно инструкциям вице-короля, княжество «тяготело» к Индии. Но в конечном счете, в спор вмешался неутомимый Дикки Маунтбэттен, и в Джунагадхе был проведен референдум, в ходе которого большинство населения высказалось за присоединение к Индии (правда, это было уже значительно позже — 12 февраля 1948 года).

Случай с Джунагадхом, по-видимому, действительно произошел по недосмотру, хотя и оказался на руку многим. Но почему заявили о независимости Кашмир и Хайдарабад? Это уже не было случайностью. В индусском Хайдарабаде правитель был мусульманином, а в мусульманском Кашмире — индусом. Разумеется, первый предпочел бы присоединиться к Пакистану, а второй — к Индии. Но тут-то и начинались противоречия. Ведь большинство населения в Хайдарабаде составляли индусы, а в Кашмире — мусульмане. Таким образом, в случае с этими двумя княжествами, право князей самим решать судьбу своих подданных противоречило выдвинутому Маунтбэттеном принципу «религиозного тяготения». Именно поэтому, предоставив исключительные права князьям, англичане хотели сделать исключение для Хайдарабада и Кашмира. Хайдарабад должен был отойти к Индийскому Союзу, так как он все равно географически «тяготел» к нему, находясь практически в самом центре Индии и не имея даже выхода к морю! Кашмир же, наоборот, предполагалось присоединить к Пакистану — не столько «из принципа религиозного тяготения» (это было лишь предлогом), сколько из-за его особой военно-стратегической важности. Именно поэтому Маунтбэттен, до сих пор уважавший права князей, так «обидел» правителей Кашмира и Хайдарабада, предложив им «выявить волю народа». «Удавка» в форме референдума была заготовлена не только для махараджи Кашмира, но и для низама Хайдарабада.

Таким образом, правительству Индии фактически была предложена формула «Кашмир в обмен на Хайдарабад». Предполагалось, что в ходе референдума мусульманское население Кашмира выскажется в пользу Пакистана, а индусское население Хайдарабада — в пользу Индии. После столь упорного насаждения «теории двух наций», — думали англичане, — когда даже Индийский национальный конгресс был вынужден смириться с ней, согласившись на создание Пакистана, иначе и быть не могло! К тому же, Шейх Абдулла был в тюрьме, а значит в княжестве были все условия для проведения референдума по сценарию Маунтбэттена и Джинны! Вот почему спор вокруг Джунагадха — казалось бы, такая мелочь — приобрел особую важность. Согласившись на создание Пакистана (пусть даже под угрозой «Балканского плана»), Индийский национальный конгресс, по мнению англичан, признал «теорию двух наций». Присоединение к Индии индусских княжеств Джунагадха и Хайдарабада должно было стать еще одним аргументом в пользу этой теории. Если в ходе референдума в индусском Джунагадхе большинство населения выскажется за присоединение к Индии, это создаст прецедент для решения кашмирского и хайдарабадского вопросов таким же образом — в соответствии с «теорией двух наций». Кто бы мог подумать, что впоследствии Индия окажется настолько «непослушной», что нарушит эту формулу и станет претендовать не только на индусский Хайдарабад, но и на мусульманский Кашмир?

С этой целью Маунтбэттен провел «разъяснительную работу» с махараджей Кашмира и с низамом Хайдарабада. В конце июня 1947 года, когда Шейх Абдулла и его сторонники все еще томились в заключении, вице-король на четыре дня приехал в Сринагар «на отдых», однако практически все это время провел в обществе махараджи. Политические силы Кашмира — от сторонников премьер-министра Рам Чандра Кака и реакционной индусской партии «Раджа Сабха» до Мусульманской конференции начали широкую кампанию в поддержку независимости княжества. На имя Маунтбэттена поступило множество телеграмм, к нему то и дело являлись делегации, и все требовали одного…

Но тут Маунтбэттен предложил махарадже совершенно противоположное: не делать никаких заявлений о независимости, а вместо этого «любым способом добиться волеизъявления своего народа и присоединения к одному из доминионов»[23], и как можно раньше. К 14 августа, по итогам референдума, махараджа должен был объявить о присоединении княжества к Пакистану или к Индии и послать представителей в Учредительное собрание того или другого доминиона. Маунтбэттен даже пообещал, что Департамент княжеств готов дать заверение в том, что если Кашмир войдет в состав Пакистана(!), то это не будет расценено правительством Индии как недружественный акт[24]. Это было равносильно требованию войти в состав Пакистана, так как большинство подданных махараджи составляли мусульмане, которые, по мнению Маунтбэттена, просто не могли желать ничего другого. К тому же, главные противники присоединения к Пакистану и «теории двух наций» находились в тюрьме. Нетрудно было догадаться и о том, почему вице-король изменил своим предыдущим обещаниям о правах князей и предложил провести референдум именно в Кашмире и ни в каком другом княжестве — ведь едва ли махараджа-индус захочет по своей воле присоединиться к Пакистану.

Приезд Маунтбэттена произвел магическое действие на политические силы княжества. Большинство из тех, кто ранее выступал с петициями за независимость княжества, теперь стали ратовать за присоединение княжества к Пакистану. Только реакционные индусские организации и сторонники Рам Чандра Кака по-прежнему стояли за независимость — ведь присоединение к Пакистану означало бы «свержение тирании индусов», а присоединение к Индии — упразднение феодальных порядков.

Находившийся в тюрьме Шейх Абдулла внимательно следил за событиями в Кашмире и в Индии, так как его сторонники находили возможность оповещать его обо всем, что происходило в эти дни. Поэтому до него сразу же дошли известия о том, что британские власти и Мусульманская конференция Джамму и Кашмира единодушно высказались за независимость княжества, а вице-король предложил провести референдум по вопросу о дальнейшей судьбе княжества. Абдулла, который во времена английского господства был сторонником независимости, теперь интуитивно или сознательно поменял свои взгляды. 7 июня 1947 года газета «Хиндустан Таймс» (орган ИНК) опубликовала открытое письмо Шейха Абдуллы, которое ему удалось переправить из тюрьмы Бхадрава своему другу в Джамму. В нем Абдулла советовал махарадже присоединиться к Индийскому Союзу и не оставаться независимым, как того требовали Политический департамент и лидеры Мусульманской конференции Джамму и Кашмира. По некоторым сведениям, Абдулла неоднократно давал знать махарадже через своих эмиссаров, что если тот выполнит эти условия и освободит из тюрьмы членов НКК, то они будут готовы сотрудничать с ним.

Планы Маунтбэттена спутал Махатма Ганди, который приехал в Кашмир через два месяца после него, 3 августа 1947 года. Перед выездом из Дели он заявил: «Мой визит в Кашмир абсолютно неполитический и предпринимается просто во исполнение обещания, данного тридцать лет назад покойному махарадже Пратап Сингху». Тем не менее, визит все же имел политическое значение. Племянник махараджи Пратапа Сингха, нынешний правитель княжества Хари Сингх, возможно, и сам начинал понимать, что англичане используют его для каких-то своих целей и предпринимал отчаянные усилия, чтобы сохранить свой трон. Именно поэтому он явно искал поддержки у лидеров ИНК. Ганди сказал махарадже, что тот слишком оторвался от своих подданных и не пользуется их доверием, но посоветовал «завоевать расположение народа», если тот еще хочет оставаться правителем. С этой целью Ганди рекомендовал ему отправить в отставку ненавистного многим премьер-министра, Рам Чандра Кака, и освободить лидеров НКК во главе с Шейхом Абдуллой.

Разговор Махатмы Ганди с Хари Сингхом проходил при закрытых дверях, поэтому лишь некоторые его детали стали известны широкой публике. Это дало повод сторонникам Мусульманской лиги заявить, что именно тогда была заключена сделка между махараджей и Ганди, в результате которой последнему удалось склонить махараджу к присоединению к Индии. Ведь глава кабинета махараджи, Рам Чандра Как, выступал за независимость княжества, а Шейх Абдулла, напротив, считал необходимым присоединение княжества к Индии, или хотя бы заключение союза с ней. Но детали их беседы остались тайной, поэтому неизвестно, действительно ли речь шла о вхождении княжества в состав Индийского Союза, или о гарантиях его независимости от Пакистана со стороны Индии… В руководстве Индийского Национального конгресса многие действительно вынашивали надежду на присоединение княжества к Индийскому Союзу. Еще до визита Махатмы Ганди, переговоры с махараджей начали сардар Патель и Ачария Крипалани. Они также убеждали его освободить Абдуллу и других членов НКК и обещали, что те поддержат его усилия сохранить независимость княжества от Пакистана. Через три дня после встречи с Хари Сингхом, 6 августа 1947 г., Ганди писал в письме Пателю: «Я провел целый час с махараджей и махарани. Он согласился с тем, что должен следовать за народом, но до сути дела еще не дошел. Он хочет отстранить Рам Чандра Кака, но не знает, как это сделать… По-видимому, вам тут следует что-нибудь предпринять. На мой взгляд, положение в Кашмире может улучшиться»[25].

Всего через несколько дней, 11 августа 1947 год, махараджа действительно отправил в отставку Рам Чандра Кака, и назначил новым премьер-министром семидесятилетнего генерал-майора Джанака Сингха, догра-раджпута самых благородных кровей. И все же, будучи аристократом, престарелый генерал не был таким оголтелым индусским шовинистом и врагом мусульман, как его предшественник. Вступление Джанака Сингха в новую резиденцию приветствовала толпа сторонников Абдуллы, которые украсили цветами его машину, по старинному индийскому обычаю возложили гирлянду цветов ему на шею и выкрикивали лозунги «Джанак Сингх Зиндабад!» и «Махараджа бахадур ки джай!» («Да здравствует Джанак Сингх!», «Слава махарадже!»). Репрессии прекратились, а ряд лидеров НКК, которые находились в изгнании в Индии, получили разрешение вернуться в княжество. Одновременно махараджа Хари Сингх послал своего личного секретаря доктора Чхапду встретиться с Шейхом Абдуллой в тюрьме Бхадрава, в Джамму, чтобы прозондировать почву, готова ли НКК разделить с ним власть, отказаться от своего лозунга «Вон из Кашмира!» и вернуться к прежнему требованию о «создании ответственного правительства». Взамен махараджа обещал предоставить лидерам несколько министерских постов в правительстве.

Тем временем, 15 августа 1947 года Индия получила независимость, образовав доминион Индийский Союз. Днем раньше было объявлено о создании другого доминиона — Пакистана. В день провозглашения независимости Пакистана, Джинна произнес речь, которая во многом противоречила его предыдущим высказываниям:

«Если вы хотите работать в духе сотрудничества, — заявил он, обращаясь к гражданам Пакистана, — забыть прошлое и заключить мир, я скажу, что каждый из вас независимо от общины, к которой он принадлежит, независимо от цвета кожи, касты и веры, является первым, вторым и последним гражданином этого государства с равными правами, привилегиями и обязанностями. Мы заложили государство без дискриминации, без различий между той или иной общиной, кастой или верой. Мы заложили его на основе этого фундаментального принципа, что мы все — граждане и равноправные граждане — одного государства. Мы хотим сохранить перед собой этот наш идеал. Индусы перестанут быть индусами, а мусульмане — мусульманами, однако не в религиозном смысле, поскольку это — личное дело каждого, а в политическом смысле — как граждане одной нации»[26].

Что значила такая перемена в поведении Джинны? То, что он достиг своей цели — образования Пакистана, и «теория двух наций» ему больше не нужна? Или эти слова были в какой-то мере адресованы махарадже Кашмира, чтобы уверить его, что он не рискует своей властью и свободой, присоединившись к Пакистану? По-видимому, эта речь Джинны означала и то, и другое…

Загнанный в угол махараджа Хари Сингх продолжал торговаться с Шейхом Абдуллой и, по-видимому, не торопился присоединяться ни к одному из доминионов. 12 августа, за несколько дней до их официального образования, махараджа направил письма правительствам Индии и Пакистана, в которых предлагал заключить с обоими «установочные соглашения» (Standstill Agreement) о невмешательстве в дела независимого Кашмира. Правительство Пакистана одобрило это предложение, а правительство Индии по неизвестным причинам медлило с ответом. 15 августа Пакистан заключил такое соглашение с правительством Кашмира. Соглашение предполагало сохранение железнодорожного, телеграфного и торгового сообщения княжества через пакистанскую территорию.

В Пакистане расценили «установочное соглашение» как первый шаг к интеграции Кашмира, дающий право контролировать его внешнюю политику и оборону этого княжества (раньше точно такими же правами пользовались власти Британской Индии по отношению ко всем индийским княжествам). Но едва ли это отвечало намерениям Хари Сингха. Он слишком поздно понял, что это ловушка…

15 августа 1947 года в Сринагаре произошел тревожный инцидент, не на шутку обеспокоивший правительство махараджи. В этот день над почтовыми конторами кашмирской столицы взвились пакистанские флаги. Как выяснилось впоследствии, все начальники почтовых контор в Сринагаре накануне получили инструкции из Карачи — в честь Дня независимости Пакистана поднять государственные флаги, заготовленные для такого случая заранее. Власти Кашмира справедливо сочли это посягательством на его суверенитет, и тогдашний премьер-министр княжества Джанак Сингх приказал снять их.

Тогда Пакистан начал блокаду княжества. Были выведены из строя телеграфно-телефонные и внешние коммуникации (шоссе, идущие через пакистанские города Кохала и Сиалкот, железная дорога Сиалкот — Джамму). Поставки из Пакистана и транзит через его территорию были прекращены. В результате Кашмир был отрезан от запасов соли, текстиля и других товаров первой необходимости. Из 384 100 галлонов горючего из складов Равалпинди (Пакистан) только несколько тысяч были пропущены через границу; из 66 тонн пшеницы из Равалпинди в Кашмир не были поставлены даже обещанные 36 тонн. Прекращение поставок власти Пакистана объясняли религиозно-общинными беспорядками, происходившими в это время в Западном Пенджабе и нехваткой войск для охраны составов и караванов с товарами. 29 сентября 1947 г. пограничные власти Кашмира (штаб суб-района Сиалкот) попытались убедить железнодорожные власти Пакистана выслать в Сучетгарх под конвоем три железнодорожные цистерны с нефтью, одну цистерну с дизельным топливом и одну — с керосином, следовавшие в Джамму, но задержанные на границе в Сиалкоте. Командование бригады «Джамму» армии махараджи даже предлагало выделить войска для их охраны, если командование Пакистанской армии не имеет в своем распоряжении свободных воинских частей. Ответа из Пакистана так и не поступило.

В то же время в Кашмире политические силы, ранее выступавшие за независимость княжества, теперь начали требовать проведения референдума в княжестве по вопросу о присоединении к Пакистану или к Индии. Им приходилось торопиться — ведь хотя Шейх Абдулла все еще сидел в тюрьме, репрессии против НКК прекратились, и махараджа вел переговоры с ее руководством.

Блокада должна была сделать махараджу более покладистым, но привела к совершенно противоположным результатам. Чтобы покрыть дефицит некоторых товаров, Хари Сингх начал расширять связи с Индией. В сентябре 1947 года Индия взялась за сооружение шоссейной дороги, которая должна была соединить Джамму и индийский город Патанкот (в Восточном Пенджабе). Пакистан, конечно же, воспринял это как подтверждение того, что Индия готовится к присоединению княжества. Свою помощь махарадже предложили и правители соседних сикхских княжеств. В июне – августе 1947 года его посетили махараджи Капурталы, Фаридкота и Патиалы. Эта троица составила своего рода «сикхский заговор» с целью переманить махараджу Кашмира на свою сторону и создать так называемое сикхское государство. Однако Хари Сингх не испытывал особого доверия к подобным авантюрным планам, хотя правитель Патиалы был первым, к кому он обратился за помощью в последующие месяцы, когда боевики вторглись в пределы княжества и стали угрожать его столице.

Вдобавок, к тому времени даже местные олигархи и аристократы из пандитов, догров и сикхов стали настаивать на освобождении лидеров НКК. Некоторые представители земельной аристократии отказались от мысли о независимости и призвали махараджу присоединиться к Индии. На примере интеграции других княжеств в состав Индийского Союза, они могли убедиться, что это вовсе не означает отказ от власти и феодальных привилегий. С аналогичным требованием выступила и религиозно-общинная индусская партия «Праджа Паришад» («Народный совет»), правда, не имевшая сторонников среди народа и тем более среди жителей Кашмирской долины, так как ее собственная штаб-квартира находилась в Джамму. Против планов провозглашения независимости стали выступать армия княжества и даже некоторые члены семьи махараджи.

Затравленный махараджа Хари Сингх все чаще искал спасения в религии, и как следствие, все больше времени проводил в обществе своего гуру, Свами Сант Дева. Этот персонаж обретал все большую власть над Хари Сингхом, став фактически его главным советником. В «дурбаре» (кабинете министров) махараджи его не случайно прозвали «кашмирским Распутиным». Но и тут махарадже не удавалось уйти от политики. Во время своих «задушевных» бесед с Хари Сингхом, гуру Свами Сант Дев настойчиво советовал махарадже присоединиться к Индии.

Пропаганда Мусульманской Лиги и ее кашмирского филиала — Мусульманской конференции — пыталась обратить недовольство мусульман княжества не против английского господства или феодальных порядков, а против «махараджи-индуса», который якобы намеренно проводит дискриминацию мусульман. Таким образом, в случае референдума «Мусульманская конференция Джамму и Кашмира» заявила бы, что только она может защитить права своих единоверцев, и, следовательно, Кашмир должен стать частью Пакистана. Премьер-министр Пакистана Лиакат Али Хан и Джинна надеялись направить антиколониальное движение и социальное недовольство в русло религиозного национализма, как это было в Британской Индии в 1945–1947 гг. Если британским властям и Мусульманской лиге удалось добиться создания независимого Пакистана под предлогом защиты интересов мусульман от власти индусского Национального Конгресса, то почему это не удастся второй раз, в Кашмире? — рассуждали многие в пакистанском руководстве.

Не случайно в сентябре 1947 года Джинна изъявил желание приехать в Кашмир «на отдых». Когда правительство махараджи отказало ему в этой просьбе, в княжество прибыл личный секретарь Джинны, который в течение нескольких недель пытался разжигать среди кашмирских мусульман религиозную ненависть к Индии и «иноверцам», индусам и сикхам. Результатом его поездки стало то, что сторонники присоединения к Пакистану начали активную подготовку к такому референдуму. 22 сентября руководство Мусульманской конференции Джамму и Кашмира направило махарадже меморандум с требованием о присоединении княжества к Пакистану. Лидеры Мусульманской конференции Джамму и Кашмира — Гулям Аббас (председатель партии), Аллах Ракха Сагар и Нур-уд-Дин, арестованные в октябре 1946 года за антиправительственные речи, в своих письмах на волю открыто высказывались за присоединение к Пакистану.

Махараджа не спешил воспользоваться удавкой в форме референдума, заботливо предоставленной ему англичанами. Ведь каковы бы ни были результаты референдума, вхождение княжества в состав Индии или Пакистана одинаково положило бы конец его власти. Он искал покровителей, которые бы гарантировали его суверенитет. К англичанам, которые подсунули ему эту удавку, он не испытывал особого доверия. Таким гарантом могла бы стать Индия. Но история рассудила иначе, и всего через месяц Хари Сингху пришлось выбирать из двух зол меньшее…

Что значил Кашмир для Великобритании

Итак, события эпохи раздела Британской Индии ясно указывали на то, что англичане сознательно выращивали Мусульманскую лигу для роли представительницы интересов всех мусульман субконтинента. За каждой вынужденной уступкой освободительному движению следовала еще одна, зачастую бессмысленная уступка Джинне. Каждый шаг вперед, в сторону независимости, стоил двух шагов в сторону создания Пакистана. Требования Лиги росли как на дрожжах, и вот, наконец, идея «отдельного государства для мусульман» приобрела вполне конкретную форму — был создан Пакистан. По словам Джавахарлала Неру, Пакистан никогда бы не был создан и введен в действие, если бы англичане не стояли «за эту глупую идею Джинны», а сам спор между Индией и Пакистаном был по сути спором между свободой и прогрессом, с одной стороны, и кучкой богачей — с другой[27]. Даже бывший английский чиновник Пендерел Мун, служивший в 1947 году в Индии, признавал правоту этих слов. «Возможно, хотя с уверенностью этого сказать нельзя, — писал он, — что если бы англичане с самого начала недвусмысленно заявили, что никогда не поддержат идею Пакистана, то раздела страны можно было бы избежать»[28].

Почему же англичане были заинтересованы в разделе Британской Индии и создании Пакистана? Большинство индийцев не без оснований считало, что британский империализм хотел превратить Пакистан в «аванпост для защиты своих интересов в Южной и Юго-Восточной Азии, а также на Среднем Востоке». Многие англичане, в свою очередь, также отмечали, что Пакистан, в отличие от Индии, не выказывал желания выйти из Содружества, а большинство руководящих постов в армии Пакистана и в гражданских службах по-прежнему занимали англичане. И это не удивительно, так как все районы, вошедшие в состав Пакистана, оказались под управлением людей, не принимавших участия в освободительном движении. Пакистанские лидеры антиколониальной борьбы вскоре были изолированы или посажены за решетку.

В международных делах Пакистан во многом продолжал играть ту же роль, какую прежде играла Британская Индия. Об этом свидетельствовал, например, спор между Пакистаном и Афганистаном по поводу полунезависимой «Полосы племен», которая была отторгнута от Афганистана в XIX веке. Зная о поддержке Великобритании (а впоследствии и Соединенных Штатов), Пакистан смело шел на обострение отношений с Афганистаном, проводя бомбардировки пограничных районов и поднимая волнения племен на афганской территории. Не случайно британский министр по делам колоний, находясь с визитом в Карачи в январе 1950 года, заявлял (к большому возмущению афганской прессы), что «Пакистан является наследником прав и обязанностей старого индийского правительства в отношении районов по эту сторону линии Дюранда»[29]. В военном отношении Пакистан также оставался союзником Великобритании и всего западного блока в южноазиатском регионе. Англичане всерьез готовились к тому, чтобы использовать его как свой плацдарм в случае войны против Советского Союза. Так, в начале 1948 года стало известно о существовании секретного соглашения между правительствами Великобритании и Пакистана о предоставлении пакистанской территории для британских военных баз и «использовании английских ВВС для обороны Пакистана»[30].

Наконец, если вспомнить прошлую историю англо-русского соперничества на Среднем Востоке, британская концепция обороны издавна строилась вокруг Северо-Западных пограничных районов как наиболее вероятного направления для нападения или ответного удара. Кашмир являлся самым северным участком северо-западной границы, и таким образом, должен был стать передовым плацдармом. Как следует из самой концепции, в качестве основного противника она рассматривала в первую очередь Россию, а впоследствии — Советский Союз. В условиях начинавшейся «холодной войны», Кашмир приобретал особую важность как плацдарм против Советского Союза.

«Стратегически Кашмир расположен у южных границ Советской России, — писала индийская газета «National Herald». — Он представляет собой пункт, доминирующий над очевидными выходами между Россией, с одной стороны, и англо-американской «зоной безопасности» в районе Индийского океана — с другой. В особенности он может иметь громадное значение как передовая воздушная база для нападения на промышленные центры России и для защиты нефтеносных районов Персидского залива (как говорят, богатейших в мире). Таким образом, присоединенный к Западному Пакистану Кашмир будет служить важным звеном в предполагаемом «санитарном кордоне» против России»[31].

Важное стратегическое значение Кашмира как плацдарма против СССР прекрасно понимали в Англии и Соединенных Штатах Америки. Многие англичане, как, например, журналист Ральф Иззард, даже продолжали считать Индию и Пакистан частью Британской империи.

«Если не считать расчлененной Германии, — заявлял Иззард, — Британское Содружество наций является единственной западной державой, имеющей общую границу с Россией. Может возникнуть вопрос, где проходит эта граница? В Гилгите, расположенном на южном склоне Крыши мира, там, где скрещиваются границы трех империй — русской, китайской и английской»[32].

Из всех районов княжества Джамму и Кашмир особое стратегическое значение еще с конца XIX века имел Гилгит. Во времена англо-русского соперничества в Центральной Азии в XIX — начале ХХ вв., он был превращен англичанами в передовой пограничный пост на случай возможного вторжения царской армии в Индию. Однако Гилгит не мог в течение всего календарного года служить передовой базой для крупной наступательной операции в Центральной Азии. Расположенные в непосредственной близости горные перевалы через Гиндукуш и Каракорум были проходимы лишь в течение короткого летнего сезона.

С появлением авиации горные барьеры перестали быть преградой. В связи с этим появились планы включения Гилгита в общий стратегический план как базы для наступательных операций, а уже не просто как поста наблюдения за событиями по ту сторону Памирских гор. Кашмир, и в особенности его северные районы, привлекли внимание военных еще в 1946 году. Английские, а затем и американские военные эксперты занялись изучением возможностей превращения Гилгита в военную базу для нанесения бомбовых ударов по советским промышленным объектам и коммуникациям в районах Южного Урала. (В частности, именно с этой целью Кашмир посетили фельдмаршал Монтгомери, маршал авиации Пиерс и адмирал Маунтбэттен вскоре после майских событий 1946 года).

Под предлогом «советской угрозы», в сентябре 1946 года английское командование провело в Кашмирской долине (в районе Хиленмарга, близ городка Гулмарг) учебные маневры парашютных войск. О цели этих учений в прессе говорилось следующее: «Английские ВВС проводят маневры чтобы выяснить, можно ли высадить в Кашмире парашютные войска». Одновременно индийские газеты сообщили, что на границе Кашмира открыло свое отделение британское управление военной разведки. Примерно тогда же, в сентябре 1946 года, телеграфное агентство Рейтер сообщало из Лондона: «В Лондоне намечается план посылки группы научных работников и топографов для изучения еще не нанесенной на карту территории в 800–900 миль, простирающейся вдоль границ Кашмира и Синцзяна и гор Каракорум. Руководитель этой группы капитан Фрэнк Мендес, недавно демобилизованный их Королевского корпуса связи, заявил вчера корреспонденту агентства Рейтер, что этот проект утвержден топографическим департаментом Индии»[33].

Интерес к Кашмиру стали проявлять и американцы. Еще в конце Второй мировой войны правительство США стало посылать своих военных специалистов для изучения рельефа и получения других сведений, имеющих военное значение. Многие из этих специалистов появились в Сринагаре, когда Кашмирская долина была превращена в базу отдыха для американских частей, воевавших в Юго-Восточной Азии (и это несмотря на то, что другие горные районы были более доступны, чем Кашмирская долина).

В августе 1946 года, незадолго до начала британских маневров в этом регионе, в Кашмире по поручению Национального географического общества США побывал американский фотограф Фолькмар Венцель. Часть снимков, в основном представлявших собой виды Кашмирской долины, была опубликована в 1948 году. Многие предполагали, что решение Национального географического общества послать своего фотографа в Кашмир в 1946 году — как раз тогда, когда в США началась разработка планов войны против СССР, было принято по указанию министерства обороны Соединенных Штатов.

В апреле 1949 года, после того, как северные районы Кашмира были захвачены Пакистаном, полковник Королевских ВВС Великобритании Х.С.Л.Дэндас торжествующе писал: «Гилгит, представляющий собой самую близкую к СССР базу Содружества наций, стал теперь играть на стратегической карте мира такую роль, с которой надо считаться».

Но ликование было преждевременным. Когда весной 1949 года английские летчики провели соответствующие испытания в северных районах Кашмира, оказалось, что долины Гилгита и ближайших к нему горных районов слишком узки для строительства там военных авиабаз. По словам одного офицера Королевских ВВС, в этих узких горных ущельях чрезвычайно трудно управлять самолетом. Иногда самолет приходится поворачивать боком, чтобы концы крыльев не задели крутых, покрытых льдом гор, обрамляющих долины справа и слева. Кроме того, трудно производить разведку взлетно-посадочных площадок, так как приходится летать на большой высоте, ибо, по словам того же офицера, «горы так круто поднимаются по краям долины, что самолет не может спуститься вниз». Специальный корреспондент лондонской «Таймс», побывавший в Гилгите в 1949 году, заключал: «Раньше этот район имел огромное значение, ибо он соприкасался с Памиром, или Крышей мира, где сходятся границы Индии, Афганистана, Китая и России. Теперь же современные методы ведения войны в значительной степени лишили Гилгит его значения как северных ворот полуострова Индостан. Авиадесантные войска могут быть переброшены через нагромождения гор, в которых скрещиваются Памир, Гиндукуш и Каракорум, и выгружены в Пешаваре или Сринагаре, или даже южнее — на равнинах Пенджаба»[34].

На основании всего этого индийский журналист Виджай Кумар (уроженец Кашмира) в свое время сделал вывод: «…Гилгит не годился для сооружения крупной воздушной базы, способной обслуживать значительное количество тяжелых бомбардировщиков. Таким образом, хотя этот горный район и очень нужен западным державам, но сам по себе он не может полностью обеспечить их военные потребности в северных районах полуострова Индостан». Однако, отмечает он далее, Кашмирская долина — «естественный тыл Гилгита» — по своему географическому положению была гораздо более удобна для сооружения крупных военных авиабаз. «Плодородные, плоские и широкие долины Кашмира чрезвычайно удобны для строительства больших аэродромов, которые могут быть использованы для операций тяжелых бомбардировщиков, реактивных истребителей и других видов тяжелой авиации»[35].

Кроме того, еще до 1947 года англичанам было известно другое слабое место Гилгитского плацдарма — из Пакистана туда не было ни одной автомобильной дороги. Единственный караванный путь длиной в 350 миль из Пешавара в Гилгит, проходивший через маленькое вассальное Кашмиру княжество Чилас и Бабусарский перевал, располагался на высоте 13 700 футов над уровнем моря. К тому же, в течение 9 месяцев в году он был покрыт снегом. Правда, в начале 1950-х годов под нажимом Англии и США Пакистан начал строить автомобильную дорогу из Абботабада в Гилгит через Чилас. Но климат есть климат, и с этим ничего поделать нельзя — Бабусарский перевал по-прежнему был проходим для автомашин лишь два месяца в году. Зато автодорога из Сринагара в Гилгит через перевал Бурзал, остается проходимой целых 6 месяцев в году. Видимо, именно эти соображения заставили западные державы придавать все большее значение Кашмирской долине.

Таким образом, на заре «холодной войны», Кашмир представлял собой чрезвычайно удобный плацдарм для возможной агрессии западного блока против СССР. Это понимали и в Советском Союзе. В отчетах референтуры МИД СССР по Индии неоднократно отмечалось, что Англия стремится сохранить свое влияние в стратегически важном княжестве, а его присоединение к Пакистану значительно упрощало эту задачу, так как «экономические, политические и военные позиции англичан в Пакистане позволяли им полностью контролировать положение»[36]. Именно поэтому правительство Великобритании не собиралось упускать случая, чтобы сыграть свою роль в конфликте по поводу Кашмира.