Почему бы ей не выглядеть как кинозвезда?

Она стояла в дверях их квартиры на Холли Нолл, вездесущая сигарета с ментолом, растущая из буквы V между ее накрашенными ногтями, вездесущие фиолетовые синяки, покрывающие ее бедра и руки. Она уехала на работу в какой-то салон красоты, причем дольше всего она проработала в парикмахерской на Викторвилл-роуд, рядом с «Корком и бутылкой».

И хотя она давно закончила двухгодичный курс косметологии и обладала необыкновенными скулами, гримироваться она так и не научилась. На расстоянии, с которого была сделана фотография, ее щеки, казалось, были прорезаны густой малиновой полосой, придавая ей накрашенный вид скво-воина.

* * *

Лоис Бентивенья любила танцевать обнаженной для своих парней, и она делала это с удивительным энтузиазмом вплоть до тех пор, пока рак не остановил ее в тридцать четыре года. Она никогда профессионально не танцевала – ее христианское воспитание прямо помешало бы этому – но время от времени, в пятницу или субботу вечером, после того как она выпила несколько стаканов «Southern Comfort», она надевала старую Kool & Банда заклеивает ленту и расхаживает по квартире с пенопластовым стаканчиком в руке. Обычно она шила сексуальный наряд из всего, что у нее было под рукой, из всего, что было чистым и не слишком изношенным.

Все это время она считала, что ее дочь надежно спрятана в ее комнате с пиццей, вместе с ее собственным телевизором и ее собственным телефоном «Принцесса». Иногда она позволяла дочери остаться на ночь подруге, и обе девочки тайком выскальзывали из окна спальни и пробирались по квартире, заглядывая в окно гостиной, прячась в живой изгороди, одновременно отталкиваемые и безумно возбужденные действия, разворачивающиеся перед ними.

И вот однажды пошла кровь.

И произошли перемены.

Потому что именно Лоис стояла у двери в комнату дочери в тот самый первый раз, всего через несколько лет после того, как была сделана фотография, в том же году, когда рак начал разъедать ее легкие. Это была Лоис, которая неожиданно рано вернулась со своего места на втором стуле Рене и Джулиана в Бертон-центре, ступая легко, звуки секса молча влекли ее к двери, нескрываемый вздох молодой женщины, неопытной в прикосновениях и ритмах. мужчины, притягивающего ее ближе, ближе.

Лоис Бентивенья не закатила истерику, как это могли бы сделать другие матери. Лоис не ворвалась в спальню ни в тот день, ни в любой другой день после него, кипя от праведного негодования, угрожая годами тюремного заключения и абсолютным отказом в билетах на выпускной бал для юношей.

Лоис наблюдала. Лоис подкралась к слегка приоткрытой двери спальни, глядя на косяк, и наблюдала, как дочь берет этого молодого человека в свои руки, в рот, в свое тело. Пятнадцатилетняя девушка и ее шестнадцатилетний любовник.

Лоис стояла рядом, зажав собственную руку между ног, женщина, которой едва исполнился тридцать один год, и думала о днях, не так давно, когда она развлекала ряд неутомимых шестнадцатилетних своих собственных подростков. .

OceanofPDF.com

28

НИКОЛАС РАПОСО ЖИЛ в бунгало с тремя спальнями в Гарвуд-Гарденс, жилом комплексе, построенном до Второй мировой войны, в Гарфилд-Хайтс, на юго-восточной стороне Кливленда. Не было никаких садов, о которых можно было бы говорить, никакой зелени, окружавшей пятидесятифутовые участки, поскольку северный конец улицы, когда-то входивший в систему Метропарка, теперь уступил место шоссе I-480. Это была серая улица рабочего класса в еще более серый день.

Пэрис встречалась с этим человеком всего дважды: один раз в Центре правосудия и один раз у Томми, три недели назад. Он знал, что Ник Рапосо большую часть своей жизни проработал цементником, и его руки доказали это – грубые куски плоти, которые, казалось, проглатывали руку Пэрис, когда дрожали.

— Приятно снова тебя видеть, — сказал Ник, и в его глазах застыла глубокая печаль. Пэрис знал, что этот человек потерял жену дюжину лет назад, а теперь и единственного сына. Горе висело на его плечах, как рваный кардиган.

— Я тоже рад тебя видеть, Ник.

'Заходи.'

Пэрис вошел в маленькую гостиную. На стенах висела странная группа религиозных картин и фотографий Томми и его сестры Джины в золотых рамках. На изношенном диване красовалась оранжево-коричневая ткань цвета «Кливленд Браунс» и всклокоченная стопка журналов «Time» и «Sports Illustrated» . Париж мгновенно почувствовал аромат итальянских продуктов: сыра Романо, базилика, чеснока. Ник Рапозо готовил соус.

— Кофе, Джек?

— Только если оно уже включено, — сказал Пэрис. — Не уходи с дороги.

«Я делаю эспрессо», — ответил Ник. 'Нет проблем?'

Пэрис поднял руки, словно говоря «да».

— Пойдем на кухню.

Пэрис последовал за ним на кухню. Хотя он знал, что Ник Рапозо по-прежнему был физически сильным человеком, в тот момент он выглядел маленьким, образ человека, которым он был до того, как смерть преследовала его семью.

Пэрис потягивала горячий сладкий кофе. Это согрело его. Дом, кухня, то, как маленький столик из пластика упирался в стену под окном, как кухонные полотенца скатывались по ручке дверцы духовки – все это согревало его еще больше. В отличие от его квартиры с ее запахами мимолетности, это был дом . Он заметил ряд растений, сидящих на подоконнике над раковиной и терпеливо ожидающих весны: петрушка, орегано, эстрагон, чеснок. «Дела идут своим чередом», — подумал Пэрис. Вещи отрастают снова.

— Вы забрали вещи Томми со станции, хорошо? — спросил Пэрис, хотя знал ответ.

— О да, — сказал Ник.

— Вещи из его квартиры тоже?

Ник просто кивнул. Они оба некоторое время молчали, единственным звуком в комнате было тиканье настенных часов. Наконец Ник заговорил.

— Томми этого не делал. Вы это знаете, не так ли?

Пэрис не знал, что сказать. Он сказал то, что, по его мнению, должен был сделать. 'Я знаю.'

«Я не скажу вам, что он был безупречно чист. У меня нет того шестидесятидюймового телевизора в подвале или этого большого «Бьюика» на подъезде из-за моих IRA, а? Он заботился обо мне, Джек. Он заботился о своей сестре».

— Я знаю, Ник, — сказал Пэрис. 'Но это-'

'Но что?'

Пэрис встретился взглядом с Ником Рапозо и обнаружил там глубоко раненого человека. — Дело закрыто, Ник. Боюсь, все этого хотят.

'Не все.'

'Если вы понимаете, о чем я.'

— Но ты можешь что-нибудь с этим поделать, не так ли? Вы все еще можете задавать вопросы, не так ли? Ты еще можешь поспрашивать.

Тогда Пэрис понял, что разговаривает с человеком, который все еще верил в фундаментальный порядок вещей. Человек, который все еще цеплялся за убеждение, что если играть честно, то всегда выигрываешь. Но Пэрис также знал, что причина, по которой он оказался в доме Ника Рапосо, в первую очередь заключалась в том, что он также знал, что что-то не так. Он просто не мог избавиться от мысли, что дело Фараона – как его стали называть – закрылось слишком быстро со смертью Томми.

«Все, что я делаю, я должен делать сам», — сказал Пэрис. «В нерабочее время, без счетчика. Ты знаешь, что это правильно? Я где-то нажал слишком сильно, нажал не на те кнопки, и снова раздаю штрафы за парковку в Хафе.

Ник понимающе кивнул. Затем он внимательно посмотрел в глаза Пэрис и тихо сказал: — Ясно, сын мой, Джек.

В подвале было прохладно и порядок. С одной стороны стоял большой телевизор и диван. С другой стороны, убежище торговца. Там была стена с инструментами и верстак, гладкий, потертый и черный от многолетнего пролитого масла 3 в 1.

Маленькая комната рядом с главной отражала систематические привычки сына. Белые коробки были сложены штабелями от пола до потолка, от стены до стены. В основном это были те, в которых хранятся юридические документы. Все они были точно помечены зелеными печатными буквами. Пэрису не потребовалось много времени, чтобы найти коробку с личными бумагами Томми.

Наверху лежала стопка афиш, в основном дворцовых или государственных театров, в основном мюзиклы: «Отверженные», «Нечестивцы», «Парни из Джерси» . Под ними лежали открытки от, должно быть, сотни разных женщин. Кристал и Дениз, Джеки, Барбара, Пегги, Лидия, Сара, Джуни и Аннет. По меньшей мере дюжина была подписана просто «я».

Он взял простой белый деловой конверт, открытый сверху и набитый фотографиями разных размеров и винтажей. Была парочка Томми и его сестра в Атлантик-Сити, несколько человек с его матерью и отцом на выпускном полицейской академии, Томми с девушкой за девушкой. Был Томми с полицейскими, Томми с гражданами, Томми с преступниками.

Дальше был слой книг в мягких переплетах, на ощупь учебников. Пэрис вытащил троих или четверых. Досуг и удовольствия римского Египта. Справочник древних. Арабские ночи . Они выглядели так, будто их открыли, но не обязательно, чтобы над ними долго изучали.

На самом дне коробки лежала стопка карт и туристических брошюр, а также коричневый крафт-конверт размером девять на двенадцать дюймов, застегнутый и запечатанный. Пэрис перевернула его и увидела над печатью знакомую подпись Томми в виде петуха. Оказалось, что Томми подписал конверт черными чернилами прямо над клапаном, чтобы, если кто-нибудь когда-нибудь попытается открыть его, а затем снова закрыть, он знал бы об этом. Пэрис понадобилось всего пять секунд, чтобы решиться сорвать верх. Он кашлял, пытаясь заглушить звук рвущейся бумаги, чтобы Ник не подумал, что он делает именно то, что делал : уничтожает улики. Если доказательства такие, какими они оказались. Он сложил кусочки конверта вчетверо, положил их в карманы и осмотрел содержимое.

Единственным предметом в большом конверте была стопка фотографий, перевязанных лентами. Обе стороны стопки фотографий были обращены внутрь.

Внешний вид конверта и ощущение фотографий наполнили Париж опасением. Чего Томми не хотел, чтобы он увидел? Какие секреты? Что он найдет на другой стороне этих, казалось бы, безобидных белых картонных прямоугольников?

И все же, подумал Пэрис, если Томми знал, что собирается покончить с собой, почему бы ему просто не уничтожить их?

Пэрис взглянула за угол, на ступеньки, покрытые желто-серым линолеумом. Он слышал, как Ник издает кухонные звуки, готовя для них еще один эспрессо.

— Тебе нужна помощь, Ник?

— Нет, — сказал Ник. 'Я в порядке.'

'Вы уверены?'

— Я все еще могу приготовить чашку кофе, да?

Пэрис подошел к дальнему концу мастерской и остановился прямо под флуоресцентной лампой. Он вынул резинки из стопки и, как только перевернул верхнюю фотографию, понял, что его бдительность все-таки была оправдана.

На верхней фотографии была изображена женщина в кожаном комбинезоне S&M, стоящая спиной к камере и стоящая на коленях у изножья кровати. Снимок был сделан в стандартном номере мотеля, без каких-либо региональных особенностей в декоре. Покрывало выглядело темно-зеленым или темно-синим. Тело женщины было идеальным, талия тонкой, бедра округлыми и гладкими. Кожаное бюстье пересекало ее спину паутиной тонких линий, которые, казалось, глубоко врезались в ее плоть.

На второй фотографии был вид сбоку женщины выше пояса. У нее был раскрасневшийся вид женщины, только что закончившей занятия любовью, но ее лицо снова было отвернуто. Из десяти фотографий только на одной было видно лицо женщины, но даже этот снимок был в профиль, а на глазах у нее была тонкая маска из черного кружева.

Была одна фотография, сделанная на открытом воздухе, в лесистой местности, боковой снимок женщины в белой кофточке, натянутой до пояса, с руками, привязанными к дереву чем-то вроде электрического шнура.

Томми не было видно ни на одной фотографии.

Пэрис переворачивал фотографии одну за другой, пытаясь найти хоть какую-нибудь надпись, которая могла быть на оборотах. На одном из них была едва различимая отметка карандашом, что-то вроде галочки, но ничего разобрать не удалось. Он уже собирался перевернуть две штуки за раз, когда что-то привлекло его внимание, и ему пришлось вернуться к нескольким. Там, в правом нижнем углу, карандашом, напечатанным довольно по-детски, было три слова. Это выглядело так: «Сайла соответствует требованиям».

Сайла имеет право на участие?

Что, черт возьми, это значит?

Пэрис оглянулась в поисках какой-нибудь лупы и увидела, что у Ника есть лупа на поворотном кронштейне, прикрепленная к маленькому столику у стены. Пэрис включила свет и провела фотографией под стеклом.

«Сайла делает качество », — тут же поправился он. И кто, черт возьми, такая Сайла? А качество какое?

Он перевернул фотографию с надписью и обнаружил, что это была единственная фотография, на которой, похоже, не было изображено кого-либо или что-то конкретное. Это была фотография приоткрытой двери чулана, на которой внизу был виден лишь намек на что-то похожее на белую туфлю – может быть, на белую туфлю на высоком каблуке.

Пэрис положил фотографии в карман и обыскал оставшиеся коробки, не найдя больше ничего интересного, если что-то из этого действительно имело значение. Конечно, ничего, что могло бы сравниться по воздействию с фотографиями. К удивлению и тревоге Пэрис, не было никаких финансовых отчетов.

— Вы хотите это там, внизу? – спросил Ник, зовя меня с верхней ступеньки.

— Нет, я поднимаюсь, — сказал Пэрис. 'Я выдохся.'

'Хорошо. Не забудь выключить свет.

«Закрой свет», — подумал Пэрис, улыбаясь. Это были только итальянцы, или другие люди сказали, закрой свет? Его собственный дед, Анджело Паризи, которому каким-то образом удалось потерять букву «i» в конце своего имени в шуме и суматохе острова Эллис, сказал: « Закрой свет» .

Хотя уже прошла середина апреля, зима все еще гуляла по улицам Кливленда. Когда Пэрис подъехал к Гарфилд-Хайтс, небо засыпало город легкой снежной пудрой. Теперь там был ослепительный солнечный свет. Пэрис направился в город по шоссе I-77, выйдя на съезде с Бродвея. Он остановился на красный свет, прямо перед входом в старый магазин «МакКрори».