1

Михаил

Вести берг назад, на Аляску, оказалось гораздо труднее, чем Михаил предполагал. Рана на спине перестала кровоточить, зато все сложнее становилось контролировать собственное сознание. Он стал ощущать провалы во времени, в результате которых оказались утраченными целые куски прошлого. Чтобы что-то понять, ему приходилось прибегать к невероятным усилиям, и с первого раза что-то осознать было трудно. Безумие, как назвала бы это Александра.

Состояние полного шизоидного безумия.

Он сделал вираж и, отхлебнув из фляжки, закашлялся. Чертова куркума! Мало того что пахнет подмышками и горькая, так она еще и цветом напоминает ржавчину. Николас, правда, говорил, что напиток на основе этой специи останавливает воспаление, обезболивает и, вообще, повышает иммунитет. Всегда держи под рукой кувшин с раствором куркумы, милый мой Михаил, говорил Николас.

Михаил не помнил точно, как использовать куркуму – сыпать на рану или принимать внутрь, а потому сделал и так, и так. Хотя, может быть, не нужно было делать ни то, ни другое. Кто теперь, черт возьми, скажет? Он, Михаил, не скажет – это точно!

Он повел берг к горной цепи, вздымавшейся недалеко от Нью-Петербурга. Если в ране не разовьется инфекция, он будет жить, несмотря на кровопотерю. Михаил пытался вспомнить, где находится посадочная полоса. Где же ты, моя посадочная полоса? Он обязан ее найти, ибо рядом с ней – его собственный, вполне безопасный рай. Хижина в лесу, о которой никто, даже Александра, ничего не знает. Хижина, которую он построил высоко над уровнем моря, чтобы следить за тем, как внизу, на равнинах Аляски, будет разворачиваться война.

Он глубоко вздохнул и попытался сосредоточиться, но в голову лезли и лезли посторонние вопросы. Что имел в виду Николас, когда говорил, что травма может оказать негативное воздействие на работу мозга? На личность? ИИИИИИ… ИИИИИИ… Михаил услышал визг свиньи.

Но на борту никаких свиней нет!

Вот оно, безумие!

ИИИИИИ…

Михаил понимал, что он сходит с ума. Николас предупреждал – это может случиться. Наследствия травмы. Наследствия? Нет! Последствия травмы. Так правильно!

Война будет продолжаться. Остатки нации имеют необходимые координаты и время. Пока армия шизов действует целенаправленно и сообща, Эволюции не бывать! Закладывая крутые виражи, Михаил смеялся. ИИИИИ… Это дикая свинья визжала в глубинах его сознания, желая вырваться на свободу. Будущее мира зависит от шизов. Шизов! Смех, да и только! Полное безумие! Следовало застрелить всех шизов – до последнего – еще в бункере. А он этого не сделал, потому что, убивая шизов, он убивал бы самого себя. Убивал бы все, ради чего живет и работает.

Так куда мы летим? А, в хижину. Нужно сесть и добраться до хижины.

Словно заправский капитан, Михаил развернул берг и в очередной раз отхлебнул из фляжки.

2

Александра

Богиня помешивала чай, вглядываясь в крутящиеся в чашке чайные листья – словно в них мог содержаться ответ, способный успокоить ее встревоженный ум. Но ответа не было. Маннус пережил поездку на лодке. Те женщины, что жили на Вилле, наверное, знают больше, чем Александра, относительно того, как создать лекарство, но она, Александра, знает больше них, как его использовать.

Она знала, что такое Эволюция.

И что Эволюция – это хорошо!

Эволюция уже коснулась ее, Александры. Она была внутри, она составляла ее суть.

Александра принялась декламировать числа. Пусть и ненадолго, но ей удалось убедить ученых женщин, живущих на Вилле, воздержаться от разрушения и уничтожения всего, что они успели сделать.

– Богиня!

Дверь открылась, и внутрь заглянул Флинт. Без стука. Хотя, может быть, он стучал, да она не расслышала из-за звона, который стоял у нее в ушах. Но, так или иначе, от него нужно побыстрее отвязаться.

– Что такое, Флинт? – проговорила она, четко выговаривая слова и таким образом давая слуге понять, что задерживаться ему не стоит.

Тот стоял в дверном проеме, держась за дверную ручку.

– Обращение к пилигримам назначено на воскресенье. После службы.

Но Флинт явно нервничал – иначе не переминался бы с ноги на ногу и не постукивал бы по поверхности двери кончиками пальцев.

– В чем дело? – спросила она. – Что там еще?

– Ничего, Богиня Романов, – ответил он и после паузы добавил: – Ничего, что заслуживало бы сейчас вашего внимания.

И повернулся, чтобы уйти.

Александра отставила свой чай.

– Это сейчас. Но потом, когда проблема разрастется до невероятных пределов, ты ее на меня и обрушишь, так? Что случилось?

Флинт кивнул и, повернувшись к Александре, сделал шаг вперед.

– Пилигримы… – начал он, – распространяют всякие слухи о смерти Николаса.

Он вздохнул и сказал:

– Вы же знаете, как ведут себя люди, когда им нечего делать.

Скоро, очень скоро им будет что делать! Она не зря убила Николаса. Без него Эволюция пойдет вперед семимильными шагами. Но они никогда не скажут ей спасибо за то, что она для них сделает, потому что ничего об этом не узнают. А если узнают, то вряд ли поймут.

– Что ты предлагаешь? – спросила Александра, подходя к Флинту, стоящему в дверях.

Руки его дрожали.

– Я думаю, они успокоятся, если им рассказать о том, как идет следствие.

Александра едва не рассмеялась, но сдержалась, постаравшись ничем не выдать своих чувств. Перед смертью Николаса пилигримы более всего боялись Северных Огней. Их слабые умы пугались всего, в том числе и всяких пустяков.

– Ты же понимаешь, я в трауре. Люди должны…

Снаружи донеслись женские крики. Но не они остановили ее, а выражение полного ужаса, которое появилось на лице Флинта. Глаза его расширились, дыхание замерло. Александра слишком хорошо знала своего слугу, чтобы понимать – тот боится, что Богиня услышит то, что кричит женщина.

Александра подошла к окну и распахнула его.

– Там нет ничего серьезного, Богиня! Пилигримы…

– Тихо! – оборвала слугу Александра. Внизу, на улице, какая-то женщина в горчично-желтом плаще, что-то крича и гримасничая, размахивала руками. Александра, прищурившись, вгляделась. Рогов у той не было, но это была одна из тех женщин, с которыми она встретилась, когда раскрыла свои планы Маннусу. Одна из страстных верующих, которых Богиня водила в Лабиринт.

Ее ноги ступали по священной земле.

Она делила с Александрой титул убийцы.

Женщина металась под окнами, выкрикивая слова, которых Александра не понимала – просто потому, что вслух эти слова произносить было нельзя. Как и сакральные свойства Лабиринта, смысл этих слов обязан был оставаться тайной. Но как бы ни сопротивлялся ум, смысл того, что кричала женщина, постепенно дошел до Богини. Та кричала о смерти Николаса и об убийстве, над ним учиненном. Звон в ушах Александры зашкаливал. Она принялась декламировать про себя ряды чисел. Красный свет застил ей глаза.

– Один из Богов убил другого! – хрипло вопила женщина.

Александра повернулась к Флинту, закрыла окно и, насколько смогла, спокойно проговорила:

– Жаль, что они распространяют столь нелепые слухи.

И покачала головой, словно происходящее было всего-навсего проявлением безумия.

– Распорядись, чтобы эту женщину убрали с улицы, ради ее же собственной пользы, – сказала она.

Она вернулась к своему чаю, который к этому времени безнадежно остыл.

– И пусть о ней позаботятся. Жалко будет, если с ней что-нибудь случится.

3

Садина

Несмотря на разлуку с матерью, со своим лучшим другом и с Фрайпаном, с которым так хорошо было коротать ночи у костра, Садина не чувствовала себя одинокой. Их всех старалась ей заменить Триш. Триш следила, чтобы Садина вовремя ела и пила, то есть вела себя как настоящая мать. Она же позволяла Садине подшучивать над собой, как это делал Айзек. И время от времени Триш изрекала нечто умное – в чем была совершенно похожа на старину Фрайпана. И вместе с тем все это было не то. Прошлое не вернуть, а чтобы обдумать настоящее, нужно было время и уединение. Так что усилия Триш отчасти были напрасны. Уединения Садине она дать не умела.

В редкие минуты, когда ей удавалось оставить Триш, Садина уходила на палубу и садилась спиной к кнехту, к которому крепился якорь. Минхо с капитанского мостика кивал ей, и Садина в ответ приветственно махала ему рукой. Больше всего Садине хотелось, чтобы и ей, и Триш было хорошо и вместе, и порознь, но сразу и окончательно добиться этого было трудно.

Она доставала из рюкзака Книгу Ньюта и, читая ее, скользила пальцем по истертым буквам, которые жили в кармане Фрайпана бог знает сколько лет. Не понимая, зачем она это делает, Садина нюхала страницы, но вместо ожидаемого запаха пота и затхлости ощущала аромат кожи и вкусной еды, готовить которую Фрайпан был настоящий мастер. От этого Садина еще больше тосковала по старику.

Пролистав несколько страниц, Садина позволила своим пальцам остановиться на случайном абзаце.

Знание приносит мир и покой. У меня были друзья, и они считали меня своим другом.

Это – главное в жизни.

Это – единственное, ради чего стоит жить.

Чтобы не разреветься, Садина закрыла книгу. Она прочитает всю Книгу Ньюта, как и обещала Фрайпану. Но сегодня она этого делать не станет. Боль от потери Лейси и Карсона все еще жила в ее сердце; она не знала, встретится ли когда-нибудь с Айзеком и Фрайпаном и увидит ли живой и здоровой свою мать. Вспомнив близких, она почувствовала, как слова Ньюта острым ножом полоснули по ее сердцу.

– Эй! С тобой все в порядке?

Это была Триш. С почти яростным выражением лица она приближалась к Садине по слегка раскачивающейся палубе.

– Да! – отозвалась Садина, глубоко вздохнув. Она знала – ей крайне необходимо поговорить с Триш о своих чувствах. Но она была настолько истощена эмоционально, что эта задача казалась ей невыполнимой. С другой стороны, Садина понимала, что, если она не сможет поделиться с подругой болью своего сердца, все станет намного хуже.

– Можешь со мной поговорить? – спросила она.

Триш явно нервничала, глаза ее бегали быстрее, чем шарик для пинг-понга, в который Доминик играл сам с собой на устроенном внизу теннисном столе.

– Не нравится мне твой вид! – произнесла Триш.

– Триш! Просто сядь рядом.

Садина указала на место рядом с ней на палубе, и Триш устроилась, прислонившись спиной к кнехту.

– Послушай…

– Ничего хорошего не случается, когда ты говоришь кому-нибудь «Послушай»…

– Послушай! – повторила твердо Садина. Нужно было, чтобы Триш преодолела собственную нервозность и действительно услышала то, что собиралась ей сказать Садина. Триш похрустывала костяшками пальцев, и Садина, протянув руки, взяла ее ладони в свои.

– Когда ты нервничаешь, – сказала она, – тебе нужно вот это: прикосновение, а еще – спокойный, неторопливый разговор. Это придаст тебе уверенности.

Садина сделала паузу, раздумывая, как перейти к следующему пункту разговора.

– Со мной все иначе, – начала она. – Когда я напугана или нервничаю, или не знаю толком, что чувствую…

Она оставила руки Триш.

– …мне нужно совсем другое. В общем, когда ты делаешь то, отчего тебе лучше, мне, наоборот, бывает только хуже… Как-то неловко и неуютно…

Садина глубоко вздохнула и посмотрела в глаза Триш, которые начали наливаться слезами.

– Послушай, я знаю, что ты прошла через ад, когда нас с Айзеком похитили. Это было страшно трудное время – и для меня, и для тебя. Я думала о тебе каждую секунду. И когда я вернулась, ты испытала страшное облегчение, но потом ты ни на минуту меня от себя не отпускала, а мне нужно…

– Я знаю, – перебила ее Триш. – Прости. Просто… я заснула, а потом Доминик заорал, и я увидела, что тебя рядом нет, и страшно забеспокоилась…

– Это было не сейчас, и даже не сегодня. Я хочу сказать тебе вот что. Когда у меня проблемы, в качестве поддержки мне нужно пространство. И это при том, что я люблю тебя больше всего… больше всего, что может быть в нашей вселенной. Но мы здесь как сельди в бочке, а мне порой нужно…

– Так ты говоришь, тебе нужно… пространство? – тихим голосом произнесла Триш.

– Я говорю: то, что тебя успокаивает, меня иногда раздражает. Тебе от прикосновений хорошо, а меня они порой… душат.

Садина изо всех сил старалась быть помягче, но, так или иначе, слово душат, слетевшее с ее языка, словно нож, ударило Триш в грудь.

– Душат? – переспросила Триш и, побледнев, отошла к леерам.

О, черт, подумала Садина.

– Триш! Дай мне закончить! – сказала Садина, встав и подойдя к подруге.

– Нет! Я не хочу душить тебя. Я постою здесь и поплачу, ведь тебе нужно пространство, так?

– Я не собираюсь порывать с тобой.

– Садина! Но ведь это и называется мне нужно пространство, – произнесла Триш, глядя на Садину с неизбывной горечью в глазах.

– Я знаю. Но это не то, что я имею в виду.

Садина глубоко вздохнула и продолжила:

– Я хочу, чтобы ты знала, что я чувствую, если что-то случается. Там, на Аляске, с нами может произойти что угодно. Меня могут забрать, без тебя, в какое-нибудь жуткое местечко. Но мне и тогда нужно будет знать, что с тобой все путем и ты не сходишь с ума оттого, что меня забрали. А если произойдет что-нибудь ужасное… как, например, произошло с моей мамой…

Садина сглотнула и попыталась обуздать слезы, которые, словно утренняя роса, готовы были появиться на ее глазах при мысли о матери.

– Так вот, – продолжила она. – Если ты действительно хочешь мне помочь, помни – когда мне плохо, мне нужно пространство. И время. Мне нужно больше времени, чем нужно тебе, я знаю. Для того, чтобы поразмышлять, собраться с мыслями. И в такие минуты прикосновения и прочие дела меня лишь отвлекают и заставляют нервничать. Нет, мне нравится, когда ты прикасаешься ко мне, я люблю твои прикосновения, но когда мне нужно обдумать что-то важное, требующее концентрации, они мне мешают. Слишком возбуждают и отвлекают. Ты понимаешь?

– Возбуждают, – повторила Триш. – Слишком. Я понимаю.

– То есть когда ты трогаешь меня за руку или берешь в руку мою ладонь, а в это время в моей башке делается черт знает что, это не ощущается как нормальное прикосновение…

Садина попыталась найти самое убедительное объяснение тому, что она хотела сказать, а потому взяла Триш за руку и принялась постукивать кончиками пальцев по тыльной стороне ее ладони.

– Меня начинает плющить…

Она прекратила стучать Триш по ладони и просто сжала ее руку – нежно и с любовью.

– Даже если ты хочешь лишь прикоснуться, и ничего больше.

Черт побери, но Садина и сама не вполне понимала суть терзавших ее чувств. Самым большим ударом в жизни для нее был вечер в амфитеатре. Она так и не оправилась от полученного тогда стресса, и с тех пор, день за днем, напряжение только усиливалось.

Триш покусывала нижнюю губку.

– Но это не всегда так, – сказала Садина взволнованно. – Это бывает, скорее, редко, чем часто. Ну, например, последние дни… Тут же можно было чокнуться. А так, когда нет ничего страшного, когда мы отдыхаем, купаемся у скал или гуляем, когда нет стресса, нет этого безумия…

– Когда нас всех колбасит…

– Точно, когда нас колбасит от стресса, – подхватила Садина, заставив Триш наконец улыбнуться.

Триш медленно кивнула.

– Я понимаю. Реально, – сказала она. – Только, пожалуйста, не произноси больше плющит и колбасит. Только мне можно говорить эти глупые словечки.

– Заметано, – улыбнулась Садина. – Спасибо, что выслушала меня и поняла. Я знаю, я зануда.

– Это мне известно, – отозвалась Триш и поцеловала подругу в лоб. – Но ты – моя самая любимая зануда.

Садина залезла в карман и достала приготовленный для Триш подарок.

– Вот, возьми. Я сделала его еще на берегу, перед тем как мы сели на корабль.

Она с волнением смотрела, как Триш медленно разворачивает пальмовый лист, в который было завернуто самодельное ожерелье – кусочек металла, дерево и проволока, – которое она соорудила с помощью Айзека.

– Это кусок дерева, плавник, который я нашла, когда нас с Айзеком похитили. Я сохранила его, даже не знаю, почему. Может быть, у меня ничего другого не было, и этот кусочек плавника был единственной вещью, которая принадлежала мне. Она была частью меня.

– Как красиво!

Каждый изгиб, каждую деталь ожерелья Триш внимательно исследовала кончиками пальцев.

– Спасибо тебе! – сказала она.

– И я хочу, – продолжала Садина, – чтобы ты знала: этот кусочек дерева был единственным, что принадлежало мне, когда у меня ничего не было, и я отдаю его тебе – вместе со своей любовью. Моя любовь принадлежит тебе, и только тебе. И как куски плавника всегда возвращаются на берег, так и я всегда буду возвращаться к тебе – куда бы меня ни забросила судьба.

Она потянулась, чтобы помочь Триш надеть ожерелье.

– Те же бури, что могут нас разлучить, опять же нас и соединят, да? – закончила она и, посмотрев на Триш, крепко ее обняла.

– Как же это классно! – воскликнула Триш. – Каждое твое слово – это как мед. А это!.. Просто чудо!

И, вновь потрогав кончиком пальца висящий на груди кусочек плавника, она проговорила:

– Если тебе нужно будет пространство, я тебе его дам. Если к тебе нельзя будет прикасаться, потому что от этого тебя плющит и колбасит – да бога ради! Я все для тебя сделаю! Я думала, ты хочешь со мной порвать, и чуть не сошла с ума, а ты подарила мне такую романтичную вещицу! Спасибо, что все мне объяснила.

Она обняла Садину и прошептала:

– Я тебя люблю.

– Я тебя тоже люблю.

Садина обняла Триш еще крепче, и эти объятия могли бы продолжаться вечно, если бы снизу не прибежал Доминик, который орал так громко, что можно было подумать, что корабль горит.

– Вы не поверите, что я нашел! – кричал он, подбегая и хлопая ладонью по обложке небольшой книжки, которую держал в руке.

– И что же это? – спросила Триш, освободившись наконец от объятий Садины.

– Корабельный журнал!

Он громко выкрикивал каждое произносимое слово.

– Я нашел корабельный журнал Клеттер! – вновь прокричал он и направился к Минхо.

4

Минхо

Хаос! Шум! Беготня!

Доминик с воплями носился по всей палубе, после чего все сгрудились вокруг капитанского мостика. Минхо, с трудом сдерживаясь, отвернулся от штурвала и посмотрел на стоящих перед ним членов группы. Садина, Триш, Доминик и Миоко. Все здесь, за исключением Рокси и Оранж, которые распутывают мотки канатов. Слава Богу, никто не вывалился за борт!

Если Доминик действительно нашел корабельный журнал, там можно найти что-нибудь про дефекты руля.

– Дай-ка, я посмотрю, – сказал он, протянув руку к книжке, которую держал в руках Доминик.

– Почитать хочешь? – поинтересовался Доминик. – Желаю удачи!

– А что, у этой Клеттер жуткий почерк? – поинтересовалась Триш.

– Нет. Здесь какой-то шифр, – ответил Доминик.

Миоко ущипнула Доминика за руку:

– Ты что, дал ее сначала посмотреть Счастливчику, а не мне?

– Кому, ты сказала? – спросил Минхо, но когда никто не ответил, поинтересовался:

– Где вы ее нашли?

Ответила Миоко:

– За деревянной панелью, на лестнице. Доминик поскользнулся и шлепнулся.

Это было похоже на правду. Несколько минут назад Минхо слышал глухой удар, но думал, что они просто носятся по кораблю.

– А потом мы стали смотреть, не сломалась ли лестница, – продолжила Миоко.

– Со мной все в порядке. Кстати, спасибо, что спросил, – вторгся Доминик.

Миоко, не обратив на него внимания, продолжила:

– И там, между панелями, была засунута эта маленькая книжечка.

Минхо пролистал книжку. Алфавит нормальный, английский, но все как-то перемешано и перекручено, прочитать нельзя. То тут, то там он находил более-менее знакомое слово, но не был уверен в том, что понимает его. Colección, científico observación, extraordinario, reacción, exploración… потом одно словечко, которое поймет любой на планете: infección. Инфекция…

– Это не шифр, – сказал Минхо. – Это написано по-испански.

– По-испански? – переспросил Доминик с таким видом, будто никогда не слышал этого слова.

– Ну да! Совершенно другой язык. Может быть, Рокси сможет прочесть? Подержите-ка штурвал.

Садина подошла и взяла управление на себя. Минхо пошел прочь, но, пройдя пару шагов, повернулся к Доминику:

– Не вздумай крутить.

Доминик был ошарашен.

– А откуда ты знаешь, что я как раз собирался покрутить?

Минхо посмотрел на Садину и сказал:

– Не разрешай ему!

5

В южной части палубы, среди спутанных-перепутанных веревок и канатов, сидели Рокси и Оранж. Чего только здесь не было! Веревки разного цвета и разной толщины, мотки белого нейлона, желтого корда, оранжевого шпагата, бухта синего якорного каната – все это в крайнем беспорядке лежало вокруг. Рыболовные лески переплелись с парусным такелажем, и Оранж иногда приходилось использовать нож, чтобы рассечь узлы, которые нельзя было развязать. Рокси и Оранж были настолько поглощены работой, что не увидели приближающегося Минхо.

– Эта Клеттер, которая до нас плавала на этом корабле, оставила записную книжку, – сказал он.

– Что за записка? – спросила Оранж, не поднимая головы.

– Не записка, а целая книжка записей. Корабельный журнал, но он по-испански.

Он склонился к ним.

– Можешь прочитать, Рокси? – попросил он. – Ты знаешь испанский?

– Немного.

Судя по убогому состоянию корабля, вряд ли можно было извлечь из корабельного журнала много полезной информации, но все равно было любопытно.

– Может, сделаешь перерыв и посмотришь? – спросил он и протянул книгу. – Может, какие-то слова к тебе и прилипнут?

Рокси посмотрела на Минхо так, словно тот был мотком перепутанных канатов, после чего взяла книжку Клеттер и принялась листать.

– Не знаю… – протянула она. – Я учила испанский по всяким предупреждающим знакам.

– Вот, посмотри. – Минхо нашел страницу, на которой было несколько знакомых ему слов. Слов об экспериментах и экспедициях.

– Даже я тут кое-что узнаю, – сказал он.

Он показал пальцем на слово, которое встречалось практически на каждой странице книжки. Infección. Инфекция…

Это словечко наконец привлекло внимание Оранж.

– Она что, писала о Вспышке? – спросила она.

– Я не знаю. Наверное, что-то писала.

– Дайте-ка посмотреть!

Оранж сбросила с колен моток веревки и, взяв книгу у Рокси, сперва придвинула ее к носу, а затем отставила на расстояние вытянутой руки.

– Это слово я знаю, – сказала она наконец, похлопав ладонью по рукописному тексту. – Caducado.

Минхо никогда не слышал такого слова.

– Что оно означает? – спросил он.

Оранж вернула ему книгу.

– Это слово они пишут на всех консервах. Оно говорит, когда консервам кончается срок.

Кончается срок. Не очень-то весело звучит.

– А может, оно означает что-то еще? – не унимался Минхо.

Оранж пожала плечами.

Рокси вздохнула.

– Давайте подумаем…

Она взглянула на небо, размышляя вслух:

– Временной предел, время, которое должно пройти, прежде чем что-то испортится, и… О!

– Что такое? – спросил Минхо.

Рокси ничего не ответила, но на лице ее появилось то самое выражение, которое Минхо видел, когда начинал говорить об Остатках нации. Глаза ее расширились, а губы сжались.

– Иногда люди так говорят… об умирающем.

Умирающем? Теперь это слово обретало смысл. Правда, Минхо не думал о тех умирающих и умерших, которых видел, когда солдатом охранял город Остатков нации. Это слово обрело смысл в связи с Клеттер.

– Те люди из команды Клеттер, про которых Айзек говорил, что она их застрелила… Может, она писала как раз про них?

Он внимательно рассмотрел текст вокруг слова Caducado и увидел вновь знакомое infección.

– А что, если все они были инфицированы? – спросил он. – Заражены?

– А зачем ей было тащить на остров зараженных? – спросила Оранж.

Минхо согласился – это не имело смысла. Они, должно быть, подхватили болезнь по пути.

Ни один капитан не прикончит свою команду ради развлечения.

– Может, она их убила именно из-за этого? – предположил Минхо. – Они заразились по пути, и ей пришлось всех пристрелить.

Он подумал о том, как часто в корабельном журнале встречаются слова reaction и infection. Реакция и инфекция…

– А может быть… – начал он.

Вот оно!

Наверняка это так!

Он посмотрел на капитанский мостик, чтобы удостовериться, что Доминик, Садина, Миоко и Триш все находятся у штурвала.

– Может быть, – предположил он, – ко всему этому имеют отношение сами островитяне?

Он вспомнил: кровь Садины, сыпь на шее миз Коуэн.

– Может быть, у них и нет никакого иммунитета?