Я никогда не узнаю, почему я вообще занималась в этой жизни чем-то, когда всему остальному есть роскошная альтернатива: лежать со своими Избранными на кровати или, как сейчас, на гимнастических матах. Зарываюсь руками в темные локоны Бастьена, чья голова устроилась на моем животе. Сам он неторопливо проводит кончиками пальцев по многочисленным линиям моих рун. Я не знаю, как скоро появится боль. Я переживаю за него, но сам он выглядит невозмутимым. Каждое его движение источает спокойствие и удовлетворение.
– Почему ты изменила свое решение по поводу секса? – спрашивает Бастьен, лениво прослеживая узоры моих рун.
– О чем ты?
– У меня сложилось впечатление, что ты намерена никого из нас больше не отмечать. Ну, или хотя бы попробовать.
– Уж слишком ты наблюдательный, Бастьен Фьерро.
Он усмехается.
– Мне часто это говорят. Что я могу сказать? Я парень эмпатичный.
Не могу сдержать смеха. Но пусть он и пытается свести все к шутке, я понимаю, что это действительно так. Бастьен замечает мельчайшие детали, которые большинство людей упускают, он читает меня и окружающих с потрясающей точностью, такой я ни у кого не видела. За его спонтанностью и легкомысленным отношением к жизни скрывается невероятно чувствительная душа.
– Так вот по поводу секса. Я стараюсь не быть Эдвардом Калленом.
Он в замешательстве смотрит на меня.
– А кто это?
– Мы обязательно скачаем книги и вместе их прочитаем, – улыбаюсь я [67].
Он пожимает плечами и целует меня в живот.
– Эдвард вечно обо всем тревожился и принял кучу решений, которые все испортили. Я стараюсь не быть такой. Я не хочу, чтобы вам было больно, но ничего не могу с этим поделать. Я могу только откладывать это, но однажды все равно это произойдет. Я сказала, что я в деле, а под этим подразумеваются как радости, так и сложности. Вы все знаете, что будет после того, как у нас случится близость. Если ты инициируешь секс, то я воспринимаю это как то, что ты готов к следующему трудному шагу. Кто я такая, чтобы убеждать тебя в обратном?
Едва пробивающаяся щетина на щеке Бастьена трется о мою кожу, когда он кивает.
– К тому же я выяснила, мне очень нравится секс. Еще одна причина в копилку причин.
Мы оба смеемся, а затем снова погружаемся в приятное молчание, наслаждаясь близостью и изучая особенности наших тел кончиками пальцев.
– Какой у тебя любимый цвет?
Я ухмыляюсь, услышав внезапный вопрос.
– Фиолетовый. А у тебя?
– Синий. Еще мне очень нравится серый, но Вален сказал, что это не цвет. Когда мы были младше, он всегда запрещал мне его выбирать, – усмехается он.
– Серый вполне себе цвет, – возражаю я. – Можешь считать его любимым, я не скажу Валену.
Бастьен улыбается и потирает носом мой живот. В окна льется свет заходящего солнца, освещая его лицо, и от этого оно сияет, а у меня еще больше захватывает дух.
– Любимая еда?
– О-о-о, это сложно. – На мгновение я задумываюсь. – Наверное, бургеры – никогда не откажусь от бургера. И морковный торт… О, и булочка с корицей типа синнабона.
Он смеется.
– Что ж, думаю, с любимым десертом тоже все понятно.
– А у тебя?
– Паста, любая паста. А десерт… наверное, брауни и мороженое.
– М-м-м, – одновременно произносим мы и хихикаем.
– Каким было ваше детство? – спрашиваю я, проводя пальцем по его темным бровям.
– Когда у Сильвы не было заданий, он всегда проводил с нами время, чему-то учил. Мы все любим природу, и он учил нас чинить машины и драться. Он готовил нас к роли паладинов еще до того, как мы поняли, что это такое, – усмехается Бастьен. – Сестрички, Лахлан и все остальные – наша семья, единственная семья, которую мы с Валеном когда-либо знали. Наше детство было достаточно спокойным. Как правило, мы могли делать все что хотели, но при условии, что мы будем хорошо учиться и не слишком бедокурить.
Бастьен смотрит на меня с дерзким блеском в глазах, и я смеюсь.
– Почему мне кажется, что вы с Валеном бедокурили гораздо чаще, чем попадались?
Он усмехается.
– Потому что так и было. Ты удивишься, сколько всего сходит с рук, когда люди не умеют различать, кто из нас кто, или просто жалеют сирот, которые ничего не могут сделать со своей дикой натурой.
– Вы совсем не помните своих родителей? Я знаю, что вы были совсем маленькими, когда они пропали…
– Кое-что я помню, но трудно сказать, подлинные это воспоминания или смесь из желаемого, которое ты принимаешь за действительное, и того немногого, что осталось на фотографиях. Сильва постоянно рассказывал нам о нашей матери. Она была безбашенной, постоянно ввязывалась то в одно, то в другое и задавала жару своим партнерам. Независимая и упрямая… думаю, будь она сейчас с нами, она бы непременно тебя полюбила.
Глаза Бастьена резко распахиваются, и я сперва решаю, что это из-за слова «полюбила», которое он обронил, но его дыхание внезапно учащается, и он вжимается лицом в мой живот, крепко обхватив за бедра.
– Кажется, началось! – выдавливает он, и я сажусь и обнимаю его.
– Мне что-нибудь говорить или заткнуться и просто быть рядом? – спрашиваю я, пытаясь понять, что поможет ему больше, и одновременно пытаясь скрыть панику в голосе.
– Говори… мне… нужно… на чем-то… сосре… до… точиться!
Челюсть Бастьена напрягается, он подтягивает под себя колени, буквально складывается пополам, прижимаясь при этом к моей груди и обхватывая руками мою талию. Одной рукой я откидываю волосы с его лица, а другой притягиваю к себе.
– Дыши, Бас. Скоро все закончится. Это ненадолго, обещаю. Я рядом. Я всегда буду рядом. Просто дыши.
Я вновь и вновь повторяю попытку успокоить его, наблюдая, как он борется с тем, что происходит внутри него. Дверь в спортзал распахивается с оглушительным грохотом, и внутрь влетает Вален с искаженным паникой лицом. Когда он видит нас на матах, на его лице появляется осознание.
– Я вдруг почувствовал всплеск адреналина и понял, что что-то не так, – выпаливает он.
По его растерянному голосу я догадываюсь, что он не знает, остаться ему или уйти.
– Черт, прости, Вален. Я даже не подумала, что ты можешь почувствовать, как у него появляются руны. Не учла, что вы близнецы, иначе бы предупредила.
Вален колеблется еще секунду, затем подходит и опускается рядом с нами на колени. Кладет руку на плечо Бастьена и наклоняется к нему.
– Я рядом, Бас.
– Черт! – кричит от боли Бастьен и еще крепче сжимает меня в объятиях.
Я снова и снова пытаюсь успокоить его, заверяя, что скоро все закончится. Вдоль позвоночника Бастьена проступают черные руны. Загибаясь в единые символы, они образуют сперва одну, а затем вторую линию. Он снова кричит: метки проступают по всему его телу; это магический ожог, который останется навсегда.
– Прости, Боксерша! – выдавливает он, и я немного отклоняюсь, чтобы взглянуть ему в лицо.
– За что ты извиняешься, мать твою? Это ж я с тобой сделала!
– Ты стоишь того…
Я фыркаю в ответ на его сдавленные от боли слова:
– Ради… тебя… я бы… сделал… это… хоть… мил… лион… раз… Боксерша! Ты… того… стоишь!
Бастьен сдерживает стон, и я борюсь с внезапным жжением в глазах. Это невероятно в его духе: беспокоиться обо мне, когда сам он проходит через настоящий ад.
Вален наклоняется к брату, закрывает ладонью его затылок и тихо декламирует:
В глухой ночи без берегов, Когда последний свет потух, Благодарю любых богов За мой непобедимый дух.
Судьбою заключен в тиски, Я не кричал, не сдался в плен, Лишенья были велики,
И я в крови – но не согбен.
Да, за юдолью слез и бед Лишь ужас кроется в тенях. И все ж угрозы этих лет Вовеки не внушат мне страх.
Пусть страшны тяготы борьбы, Пусть муки ждут меня в тиши – Я властелин моей судьбы, Я капитан моей души [68].
– Еще! – требует Бастьен, и Вален подчиняется, снова и снова повторяя стихотворение. Я тоже его запоминаю и присоединяюсь к этому магическому песнопению.
Потихоньку хватка Бастьена на моей талии ослабевает, и я чувствую, как начинают расслабляться мышцы его спины. Вален широко улыбается, и меня переполняет нежность от осознания, как сильно полегчало его брату.
– Чье это стихотворение? – спрашиваю я, не в силах сдержать любопытство. Ни за что бы не подумала, что они увлекаются поэзией.
– Уильяма Эрнеста Хенли. Называется «Invictus». Сильва не знал ни колыбельных, ни детских стишков, но знал стихи. В детстве мы засыпали под его чтение, из книги или наизусть. Это стихотворение всегда было одним из наших любимых. Когда кому-то из нас было страшно или тяжело, мы выбирали любимый стих и читали его до тех пор, пока другому не становилось легче.
Вален опускает взгляд на Бастьена, который, все еще тяжело дыша, пытается сесть. Братья встречаются глазами, и я наблюдаю за тем, как происходит их безмолвный диалог, полный беспокойства и любви. Такое чувство, что я физически вижу особую, невероятную связь, с помощью которой они без слов общаются и поддерживают друг друга.
Бастьен смотрит на меня. Не знаю, что я ожидала увидеть в его глазах, но точно не восхищение. Он набрасывается на меня, и мой удивленный писк растворяется в его губах, впившихся в мои. Он целует меня так страстно, что я перестаю задаваться вопросом, почему он вообще это делает сейчас, и просто плыву по волнам удовольствия. Когда он отстраняется, наши взгляды встречаются.
– Проклятье, ты такая сильная! Ну, я, конечно, и так это знал, но это другое. А теперь я чувствую это вот здесь… – Он потирает руны на груди. – Я даже не представлял, что нас ждет такое. Спасибо, Боксерша, спасибо, что выбрала меня… выбрала нас. – Он указывает на Валена, с ухмылкой наблюдающего за нами.
Вален с силой шлепает брата по голой заднице и подмигивает мне.
– Тебе нужно поесть, Бас. Как и тогда с Райкером и Ноксом, тебе нужны калории. Я прям по глазам вижу, и нет, речь не о том, чтобы съесть Винну.
Бастьен смеется и чмокает меня. Затем, опираясь на мою руку, встает на ноги; другой рукой он потирает ягодицу. Его чуть ведет, и мы с Валеном поддерживаем его.
– Черт, голова кружится.
Я поднимаю спортивные штаны Бастьена и помогаю натянуть их, пока Вален удерживает его на месте. Потом одеваюсь сама и, подняв взгляд, замечаю, что оба наблюдают за мной с пылающими от страсти глазами.
Я указываю на Бастьена.
– Ты иди поешь и отдохни; тебя будет шатать весь вечер, но уже завтра мы начнем тренировки. А ты… – Перевожу палец на Валена. – Мне нужна твоя помощь с составлением плана тренировок. Мне нужно знать, чему вы научились, когда готовились стать паладинами, чтобы потом мы смогли совместить это с тем, что умею я, и с тем, как я использую свою магию.
Они оба улыбаются и одновременно салютуют. Вален помогает пошатывающемуся Бастьену дойти до двери, а я бесстыже разглядываю их задницы. Трое готовы, остались еще двое.