Звук выстрела всё поставил на свои места. Именно так чаще всего и бывает. Разговоры, тревоги, чаяния, надежды, попытки и усилия всегда можно измерить выстрелом. Бах, и время снова пришло в норму. Бах, и кисель замедленного движения превратился в острую и яростную атаку. Бах, и нет больше мерзавчика Петрушки, а есть враг, которого нужно уничтожить любой ценой. Так было в Афгане, так было в ментовке, так есть сейчас. И так будет всегда, пока человек остаётся человеком.

Грохнул выстрел и мы повалились на сырой и грязный осенний асфальт. Я прижал руку Петрушки, сжимающую пистолет. Он хоть и был мудаком, но мудаком покрупнее меня, взрослой особью, так сказать. Я ударил его рукой об асфальт, выбивая пушку, и он заорал, заверещал, как обезьяна, будто в него вселились обитатели того места, из которого он и сам появился, но хватку не ослабил, а вдруг рванул руку, силач, твою мать, и попытался направить ствол на меня, одновременно дёргая ногами и стараясь сбросить меня, выкрутиться, вывернуться.

Хер в сумку, а сухари вытряхни, как говорил мой лучший друг Никитос. Чего уж там, не на ковре же. Я долбанул лбом ему по носу. Хрясь. Захрустело там, где ещё не зажило и он задохнулся. От Альфы не было ни звука, ни криков, ни стонов, и я не понимал, попал он в неё или нет. Но даже если и нет, одного того, что он пытался, для меня было достаточно. Приговор был вынесен и подписан. И обжалованию не подлежал.

Я ещё раз долбанул ему лбом по носу, пуская красные потоки по его мерзкой скуластой роже. Он захрипел и начал выкручиваться с ещё большим рвением. Червь. Я позволил ему крутануться ровно настолько, чтобы у меня появилась возможность выломить ему правую руку, сжимающую пушку. Он захрипел, изо рта пошла пена, а я гнул и гнул.

И в этот момент во мне не было ничего человеческого. По большому счёту это, наверное, ужасно, что для того, чтобы установить справедливость и жить по-человечески, нужно превращаться в зверя. Но так уж повелось. Да и… сейчас было не до размышлений и не до этических страданий.

Я согнул его руку в локте и крепко обхватил кисть сверху. Он сопротивлялся, бился, как ведьмак на шабаше, пытаясь продлить свою жалкую, никчёмную и вредную для других жизнь. Бах, и я нажал на курок его пальцем и грохнул выстрел. Бах! Ещё один. Он завыл, потому что пуля попала ему в ногу. Бах! В бедро. Жаль, не по бубенчикам. Бах. Наконец я выгнул его руку достаточно для того, чтобы сделать результативный выстрел.

И в это время завыли сирены. Уа-уа-уа-уа! Воздух наполнился переливами космической музыки. Уа-уа-уа, орали они, приближаясь. Во двор влетели две машины с двух сторон, чтобы это чмо не смогло упорхнуть.

— Молодцы ребята, правильно, сказал я и поставил точку. Бах! Бах! Петруччо дёрнулся и захрипел.

Вокруг раздались голоса, шум, топот ног и лязг затворов.

— Свои, ребята! — воскликнул я, — когда мне в спину упёрся ствол.

— Это свой, — крикнул Пётр, и ствол исчез.

А Петрушка заныл, застонал и зарыдал.

— Помогите, — прохрипел он, пуская кровавые пузыри.

— У него оружие! — крикнул я.

— Брось пушку! — прогремела команда.

Я держал его за запястье, а чьи-то тяжёлые берцы наступили на руку, пальцы разжались, и ствол был отброшен в сторону. Петрушка заорал.

— Травмат! — крикнули надо мной. — Это травмат!

То, что травмат, я уже и сам понял, потому и шпиговал блогера резиновыми пулями.

Я обернулся в сторону подъезда. От Альфы меня отделяло каких-то двенадцать шагов. Она была жива и сидела на асфальте, прижавшись спиной к железной подъездной двери и обхватив колени. Из глаз её текли слёзы, и она горестно смотрела на ужасы мира сего.

— Девушка может быть ранена! — закричал я, указывая на Алёнку.

К ней метнулось два бойца и я, вскочив на ноги тоже рванул к ней. Убедившись, что Альфа не задета, я вернулся к Романову.

— Пётр Алексеевич, хотите получить одобрение Щеглова? Тогда осмотрите как следует багажник этого урода.

— Причём здесь Щеглов? — нахмурился Петя.

— А этот член-корреспондент написал статью, затрагивающую интересы Никитоса. Думаю, тот очень зол на эту мразь. Так что если ты его закроешь, тебе большое начальство спасибо скажет. Вы то есть.

Петя прищурился.

— Откуда инфа про наркоту?

— Работаем, Пётр Алексеевич, — развёл я руками. — Всплыла инфа, говорят, он купил у людей, Афганца. Более точно не знаю. Узнаю, скажу. Но вы, на всякий случай, дайте ему подержать кирпич.

— Осмотреть машину! — приказал Петя, кивнув. — Багажник переверните!

Парни бросились выбрасывать вещи из багажника. Кидали прямо на стылый и мокрый асфальт, рвали обивку и выворачивали всё наизнанку.

— Есть пакет с белым веществом, примерно килограмм! — раздался возглас.

Петруччо скулил, пытался лепетать, и даже говорить, какой я плохой, ещё не понимая, какие над ним нависли тучи. Завыла сирена скорой помощи. Понятые подтвердили изъятие белого вещества.

Свидетели произошедшего рассказали Петру, как этот хер выстрелил в девушку, а потом пытался убить меня, но я геройски его остановил, повалил на землю, а он всё равно продолжал палить налево и направо и сделал несколько выстрелов, попав себе в бочину.

Его увезли на скорой. Вся эта катавасия закончилась достаточно быстро, ребята отработали чётко.

— О таких вещах надо заранее предупреждать, — отчитал меня Петя. — Я тебе не Карлсон прилетать на запах варенья! А если бы ты не дозвонился?

— Ну, — усмехнулся я, — пришлось бы самому добивать. Вы же видели, он уже у меня в руках был.

— Ничего смешного! — грозно рявкнул Петя. — Я недоволен.

Знал бы ты, как я недоволен.

— И на старуху, бывает порнуха, Пётр Алексеевич, — пожал я плечами.

— Завязывай с порнухой.

Я заржал и хлопнул его по плечу.

— А что за девушка? — Романов незаметно кивнул в сторону Альфы.

— Учительница моя. Классная руководительница.

— Везучий ты. И, кстати, интересное совпадение.

— Да нифига не совпадение. Этот Петрушка издевался над ней, избивал, а она терпела-терпела, а потом выгнала какое-то время назад. А он вот приперся и сказал, что убьёт. Походу, под кайфом.

— Если ещё не под кайфом, будет под кайфом, — Кивнул Петя. — Это я организую. Разве можно такую девушку обижать? А ещё и начальника облУВД. Правильно? Вот есть же на свете уроды, Серёга. Откуда они берутся? А? Ладно, не серчай, что наорал. А про старуху запомню… Как звать учительницу?

— Елена Владимировна.

— Блин, глаза у неё какие. Просто озёра.

— Да вы романтик, Пётр Алексеевич, — хмыкнул я.

— Разговорчики, — оборвал он меня и пошёл опрашивать Альфу.

Наконец, когда все разъехались, мы поднялись к ней домой. Она молчала и выглядела подавленной, но никакой истерики не было, хотя глаза оставались на мокром месте.

— Испугалась? — спросил я и прижал её к себе.

Она молча стала кивать, несколько раз ткнувшись лбом мне в грудь. Потом отстранилась.

— Снова меня спас, — тихонько проговорила она.

— Да как тебя спасать, если ты такая непослушная? Зачем домой пришла? Я же предупреждал.

— Да ладно, всё равно бы это случилось…

— Больше так не делай. Если сказал, выполняй, как в армии.

Она снова кивнула и, не разуваясь, не снимая куртки, прошла в гостиную и бухнулась на диван, который, я уверен, ещё не забыл того, что мы на нём делали, и смотрел на меня с потаённым страхом. Но сегодня было не до кульбитов. Я подошёл и уселся рядом.

— А ты знаешь, — тихонько сказала она, не глядя на меня, — так даже лучше. Иначе бы тянулось и тянулось. Он бы ведь не успокоился. Я бы вернулась из гостиницы, начала жить нормально, а тут бы он. Хотя какое уж теперь нормально. Теперь всё будет по-другому.

Она покачала головой, всхлипнула и вытерла кулаком нос.

— Ну теперь-то уж он очень не скоро появится на горизонте. Думаю, если выйдет по УДО, то не раньше чем лет через семь. Больше ваши дорожки не пересекутся. Я позабочусь.

— Пересекутся, — вздохнула она, — обязательно пересекутся.

— Лен, ну хорош уже. Я понимаю, ты расстроена и растеряна. Но всё. Забудь о нём. Его больше нет. Он сядет конкретно и надолго. Начальник облУВД сам, походу, озаботится тем, чтобы приговор был как можно строже.

— А может, это слишком жестокое наказание? — подняла она на меня глаза. — Он же ничего такого не сделал. Не убил никого. Попугать хотел, а наркотики… Я даже и не знала, что он связан с наркотиками…

— Лен, зачем ты сейчас забиваешь голову тем, что он и как он. Наркотики или просто котики, какая тебе разница? Всё. Вычеркни его из жизни. Закрой эти отделы памяти, опечатай сургучной печатью. Но полученный опыт не забывай и никому больше не позволяй делать с собой такое.

— Серёжа, я беременна… — тихо и как бы случайно обронила она…

— Что?.. — обалдел я.

— Ага, это точно. Я сегодня ходила в консультацию, и мне УЗИ сделали…

— Погоди…

Внутри меня жахнула новогодняя хлопушка, и мысли, эмоции, чувства разлетелись, как золотистые конфетти. И я даже не нашёлся, что сказать.

— Блин… — наконец пришёл я в себя

Она посмотрела на меня и сразу сделалась… ну, не весёлой, но, не знаю… по крайней мере, она улыбнулась.

— Да, — покачала она головой. — Я даже не знала, что у мужчины на лице может промелькнуть столько чувств за одну секунду.

— Но это же здорово! — покачал я головой. — Когда родишь, мне уже будет восемнадцать.

Я ведь хотел детей. В той жизни. Но Катька говорила, что ещё молодая, что ещё рано, что надо доучиться, получить диплом, а потом уже думать о детях. А от Никитоса, сучка, забеременела.

Ладно, что уж про ту жизнь говорить. Было и прошло. А здесь новая. Новая жизнь во всех смыслах. Новая, только зарождающаяся. Да пофиг, что я ещё был десятиклассником. Правда, пофиг. Обдумав всё, я обрадовался. А она, увидев мою радость, испугалась.

— Серёжа, ты что! Нет! Восемь недель!

— Что?

Меня будто по башке кувалдой огрели. Она вздохнула и опустила голову.

— Как восемь? А ты что… Это же два месяца! Ты что, не поняла раньше?

— Да у меня, извини за подробности, задержки и раньше бывали…

— А ты же говорила, что вроде как у вас с этим уже долго типа…

— Ну да, говорила, так и есть, — кивнула она. — Просто тогда, два месяца назад он меня…

Она замолчала и покачала головой.

— Урод. Мало ему килограмма героина, твари. Что, он тебя тогда?

— Ну, заставил, — пожала она плечами. — Силой…

— Почему раньше не сказала?

— Какая разница, — отмахнулась она. — Он уже в тюрьме. Сам сказал, забыть о нём… В общем, вот такие дела, Серёжа…

— И ты хотела отдать ребёнка этому чудищу? — покачал я головой.

— Ну… я не знаю, что на меня нашло. Ты прав, конечно. И нет, я не хотела. Но он как будто меня загипнотизировал, понимаешь?

— Лошадка, сска, додик, — сказал я и сделал глубокий вдох. — Лен, ладно. Это здорово, что ты беременна. Правда. Ребёнок вырастет таким, как его воспитают. Так что ты ни о чём таком даже не думай.

— Нет, я и не думаю. Я сразу решила. Буду рожать…

— Ну и молодец. Ребёнок же ни в чём не виноват.

Она положила руку мне на плечи и притянула к себе, склонила голову ко мне, вздохнула.

— Спасибо тебе, Серёжка, за то, что ты помог мне в моей жизни. Но ты не думай, я тебя этими проблемами обременять не буду. Я сама буду. Всё сама…

— Да какие проблемы, Лен, о чём ты говоришь? Я остаюсь рядом и…

— Ты-то рядом, — перебила она, — но теперь внутри меня есть кто-то ещё. И теперь всё меняется. Я, конечно, знала, что мы не сможем быть с тобой вместе всегда, но, честно говоря, не ожидала, что всё произойдёт так быстро, и мне сейчас немножко грустно. Но эта грусть светлая, так что не переживай. Правда, не переживай за меня. Кстати, Медуза попросила меня ещё на недельку остаться. Теперь не знаю, видишь как, прийти на новое место и сразу умчаться в декрет — это, конечно, история так себе…

— Оставайся здесь. Забери заявление. Я тебе помогу, хочешь?

— Не, не надо. Она и сама намекала, что у неё вдруг сложилась такая ситуация, что на литературу и русский у нет проверенного человека, и типа если бы я могла повременить, она была бы благодарна.

— Ну, значит, оставайся, поработаешь до декрета, а дальше уже будешь решать. Уже, может, и не Медуза здесь будет. Не век же ей царствовать. Ты скажи, что сейчас нужно. Кроватку, я не знаю, игрушки какие-то…

Она засмеялась и хлопнула меня ладошкой по плечу.

— Серёжка, какая кроватка. Два месяца прошло, ещё пол не смогли определить. Он вот такусенький ещё. Ещё долгий путь. Всякие гимнастики, витамины и прочее. Я ведь буду сумасшедшей мамочкой.

— Ну да, это возможно, — улыбнулся я. — Ладно, скажешь мне, какие витамины, я куплю всё самое лучшее.

— Да ты-то почему должен покупать? Это же не твой ребёнок.

— Потому что это твой ребёнок, — ответил я и погладил её по голове.

* * *

Перед первым уроком в класс вплыла Медуза и, окинув всех строгим взглядом, провозгласила:

— Ребята, скоро конец четверти. Остаётся всего две недельки. Чуть больше. Поэтому давайте. Все это время вы хорошо готовились, хорошо учились, напряжённо занимались. Так что в понедельник уроков не будет.

Она сделала паузу и снова оглядела всех присутствующих, споткнувшись на мне. Она подождала, и, поскольку не проявил радости, ожидая подвоха, она продолжила:

— Но в школу прийти придётся, потому что в этот день мы решили устроить экзамены.

Приходите к восьми, как обычно, расписание будет вывешено. Экзаменов будет всего три. Проходить они будут в виде тестов. Вот и всё. А теперь занимайтесь, больше вас не отвлекаю.

— Капец, — помотала головой Грошева. — Ты же получается, прямо с самолёта на экзамены попадаешь.

— Ну, а что поделать, — пожал я плечами. — Ты про подарок случайно не подумала? А то завтра у меня последний день перед поездкой…

— В общем, — сказала Анна Рекс и, оттопырив губу, дунула наверх, сдувая чёлку. — Короче, Ангелина твоя занималась укулеле.

— Чем-чем?

— Укулеле. Ну, такая гавайская гитарка, как игрушечная.

— Откуда знаешь? — нахмурился я.

— Так это все знают, вся школа. Она на каждом школьном мероприятии выходила со своей мандолиной и тренькала. Ты что, сам не помнишь?

— А, ну, да, что-то такое было… — кивнул я.

— Грошева, Краснов, потише, — одёрнул нас химик.

— Ну вот, короче, — проговорила она шёпотом. — Я нашла антикварную укулеле на Авито. Смотри, какая красивая.

Она показала свой телефон, и на экране возникла маленькая четырёхструнная гитара. Действительно, выглядела она очень красиво. Инкрустированная перламутром, с тёмным матовым деревом и старинной формой грифа.

— Состояние прекрасное, — пояснила Грошева и глянула на химика

Он увлечённо исписывал интерактивную доску формулами.

— Так что я списалась с продавцом, — кивнула Аня. — Он готов подвезти в аэропорт и получить наличными.

— Отлично. А ещё какие-то варианты есть?

— Были, — пожала она плечами, — но если честно, всякий скам. Я их все забраковала. А вот это считаю прям нормальный подарок. Оригинальный. Без выпендрёжа и явно недешёвый. Будешь королём гавайской вечеринки.

— А ты думаешь, что вечеринка будет гавайской?

— Ну а вдруг? — хмыкнула она. — Кстати, про вечеринку. А ты думаешь заявиться туда вот в этих джинсах, кроссовках и в этой куртке?

Я опустил голову и посмотрел на себя.

— А я, честно говоря, даже не думал про это, — пожал я плечами.

— А тебе там, типа в приглашении, не написали, какой будет дресс-код?

— А что это такое дресс-код? Да, там что-то такое было. Дресс-код… блин…

Я порылся в телефоне.

— А, вот… Смарт кэжуал. Это что значит? Я забыл загуглить.

— Ну, учитывая уровень праздника, я бы на твоём месте приобрела какой-нибудь пиджачок, рубашечку и туфли. И джинсы тоже.

— А что, так сильно колхозно?

— Ну, если честно, да, — виновато кивнула она.

— Ёлки, — сказал я и задумался.

— Можно было бы, конечно, заказать что-нибудь на ВБ, но уже не успеют доставить. Надо было тебе раньше сказать, но я сама только сейчас поняла. В принципе магазин приличный есть, напротив драмтеатра. Цены там космическо-тропические но не самые. Но готовься раскошелится, если не собираешься становиться достопримечательностью вечеринки.

— А ты можешь со мной сходить, помочь мне выбрать что-нибудь в тему?

Она удивлённо глянула на меня и сначала даже не нашлась, что сказать в ответ.

— Ага, я та ещё модница, — кивнула она, подумав, но по голосу мне показалось, что она обрадовалась этой просьбе.

— Пойдём сразу после уроков?

— Ну пойдём, ладно, — пожала она плечами — Попробуем в две головы что-нибудь придумать.

Потом я уже подумал, что можно было бы обратиться к Алисе, но поскольку она оскорбилась моим отказом посетить её показ, скорее всего отказалась бы. Ну а Настю я даже и не рассматривал. Лучше всех и проще всего было бы пойти с ней, но мне не хотелось её огорчать и заставлять ещё больше ревновать, наряжая меня для отправки к Ангелине. Помню, их встреча в подъезде не была особо радостной.

В общем, мы пошли меня одевать. Правда, когда я увидел цены, у меня глаза на лоб полезли. Но деньги были, хотя выбрасывать их на барахло не входило в мои обычные привычки. Анька заставила меня перемерить дюжину джинсов, несколько рубашек и пиджаков, а также курток. В итоге у меня появились джинсы, туфли, пиджак, три рубашки и куртка.

— Да ладно, — успокоила меня она. — Не переживай, это же не на один раз. Будешь теперь модничать.

— Хо-хо, — засмеялся я. — Это точно. Ладно, давай. Теперь ты.

— Что? — не поняла она.

— Выбирай себе.

— Ты чего, ку-ку, что ли?

— Ну не зря же ты со мной мучилась. Хочу купить тебе платье красивое.

— Какое платье! — возмутилась она. — Я в платьях вообще не хожу.

— Девушка, — подозвал я продавца.

— Помогите мне для подруги платье выбрать, пожалуйста.

— Да не хочу я платье!

— Хочешь, хочешь, не знаешь просто пока. Давайте платье. Джинсы. И что ты любишь? Толстовку ей дайте. Но платье обязательно!

Впрочем, увидев на ней несколько платьев, я понял, почему она отказывалась. На её худющей фигуре они висели как на вешалке. И я сдался. Но широкие джинсы, кроссы и толстовку мы взяли. С деньгами у них в семье, похоже было не очень, если судить по тому, как она обычно одевалась…

— Слушай, мне так неудобно, — сказала она, когда мы вышли из магазина. — Кринж какой-то. А что я матери скажу? Она подумает, что я на панель пошла.

— Прекращай. Никакая мать так не подумает.

— Ну да, это образно. Ладно. Спасибо.

— Не переживай, тебе придётся за это расплатиться.

Она испуганно уставилась на меня.

— Занятиями по физике.

— А, ну хорошо, — сказала Грошева серьёзно, не оценив шутку. — Это легко. Только зачем тебе теперь физика? Ведь в понедельник уже экзамен.

— А потом ведь ЕГЭ, — удивился я.

— Блин, ну ты далеко заглядываешь, молодец, — усмехнулась она.

— Ань, ты не рассказывай только никому про наш шоппинг, ладно?

— Что ж я, дура? — хмыкнула она. — Меня же все девочки нашей школы на куски разорвут.

— Да ладно, не придумывай.

— Знаешь что странно? Как это произошло так быстро, ты был изгоем, а теперь вдруг стал звездой, раньше тебя одни не замечали, а другие, типа Мэта, побивали, а сейчас ты чуть не замолотил бычка Рожкова.

— Да не сочиняй. Мы с ним практически на равных были.

— Даже если и так, — пожала она плечами, все девочки чуть не с первого класса на переменках шепчутся не о Рожкове, а о тебе.

— Да откуда ты знаешь? — нахмурился я, потому что разговоры обо мне неотразимом и желанном мне вообще не нравились. — Ты же ни с кем не общаешься.

— Чтобы слышать, необязательно говорить самой, так уж устроено, те, кто много молчит, много слушают.

— Логика в этом есть, да. А странно, Анют, что мы с тобой раньше не подружились. Два изгоя сидели каждый в своём углу, а могли бы объединиться и перестать быть изгоями.

Она пожала плечами.

— Изгои не могут дружить, в этом нет ничего странного.

— А мне кажется, ты ошибаешься, дружить все могут.

— Нет, изгои не могут дружить, потому что глядя друг на друга, они и на секунду не смогут забыться и перестать чувствовать себя изгоями… Ну, ты понимаешь. Так никогда не перестанешь быть тем, кто есть…

Мы помолчали.

— Ладно, — кивнула она. — Я пошла. Спасибо за подарок.

— И тебе спасибо, — подмигнул я. — Я тебя как-нибудь позову в ресторан, где можно есть без ограничения. Ты какую кухню любишь?

— Что? — её губы втянулись в улыбке. — Посмотри на меня.

— Да, я смотрю и хочу тебя накормить.

Она фыркнула.

— Разве по мне не видно, какую я люблю кухню?

— Какую? Вегетарианскую, что ли?

— Не угадал.

— А какую тогда?

— В том-то и дело, что никакую, — сказала она и, махнув мне рукой, пошла домой.

* * *

В пятницу я в школу не пошёл. В десять за нами заехал Кукуша. Он сказал, что тоже обязательно пойдёт на похороны к человеку, который оставил мне состояние.

— Знакомься, мам, это Вячеслав Олегович, — представил я ей дядю Славу. — Мой куратор от МВД.

Кукуша крякнул, но не возразил.

— Тамара Алексеевна, — представилась мама.

— Капитан Бешметов, — кивнул Кукуша, заставив крякнуть теперь уже меня.

Он хитро взглянул на меня и сел за руль. Лёлик. На это я пойтить не могу. Без Мыхал Мыхалыча…

Маму я посадил сзади, а сам устроился рядом с новоявленным Бешметовым.

— Мам, ты, пожалуйста, только вообще ни одной души не говори ни о товарище капитане, ни вообще ни о чём. Это полная тайна. Ты же помнишь, да?

— Да ладно ты, Серёжа, я же сто раз тебе обещала. Никому я не скажу, но я волнуюсь. Вячеслав Олегович, вы знаете, я очень беспокоюсь за Сергея. Вы мне скажите, пожалуйста, то, что он у вас делает, это очень опасно? Вы можете мне что-то сказать?

— Не беспокойтесь, Тамара Алексеевна, — кивнул Кукуша. — Сергей у вас парень грамотный, толковый, умный. Таким, во-первых, и в руководстве рисковать никто не захочет. А, во-вторых, он и сам куда не надо не полезет.

— Я боюсь, чтобы его не подставили. Вы же в курсе, какую недавно на него бочку катили?

— В курсе, но это уже позади. И больше, я думаю, такое не повторится.

Мы подъехали к ритуальному залу. В фойе уже находились работник ДОСААФ и старый знакомый Розы по спортивному клубу. Всего нас получилось пятеро. Знакомы Розы опасливо поглядывали на Кукушу и недоверчиво — на нас с мамой.

Злобная распорядительница велела ждать ещё пятнадцать минут, пока соберутся все, кто пришёл проститься, и до этого момента не хотела открывать двери в зал.

— Никто уж больше не придёт, — сказал старый стрелок из клуба, а распорядительница рявкнула и убежала.

Когда мы всё таки попали в зал, гроб стоял на подставке. Роза лежала худая, строгая и казалось, что она ничуть не изменилась. Только ещё сильнее осунулась. И пергаментная кожа стала чуть более жёлтой. Просидев рядом с гробом положенный час, отведённый нам, мы вышли из зала. Встали в фойе и дождались, пока четверо крепких парней, говоривших о чём-то своём, обыденно погрузят гроб в пазик.

После этого тоже прошли в автобус и расселись по сиденьям. Ехали в полной тишине. Погода с самого утра хмурилась и была угрюмой. Несколько раз принимался идти мелкий дождь, и вода на холоду не растекалась, а оставалась лежать на асфальте выпуклыми объёмными каплями. Кукуша поехал следом на своей машине.

Мы вышли. Ветер гнал низкие тяжёлые тучи и забирался под одежду. Пахло сырой землёй и прелой листвой. Те же самые ребята из ритуального зала, когда мы доехали до места, вытянули обитый красным плюшем гроб и потащили его по узкой извилистой дорожке между могилами.

Церемония прошла поразительно быстро. Это только появляться на свет долго, а вот уходить… Хотя по-разному, конечно бывает… Красный ящик на белых рушниках осторожно опустили вниз и осторожно присыпали землёй. Все кинули по пригоршне, постояли молча и, когда гроб был закопан, пошли к Кукушиной машине…

Я ненадолго задержался. Постоял. Помолчал, глядя на свежий холм, пока ещё не прижатый плитой. Памятника не было, была только фотография. Памятник я уже заказал, поскольку дожидаться оседания могилы необходимости не было. Решили сделать точно такой же, как у Эдика.

Постояв, я двинулся вслед за остальными. Запнулся за угол и сдвинул плитку. Ту саму, которую летом надо будет перекладывать. Прости, Эдик. Я наклонился и привалил её обратно к узким кирпичам. Надо будет заняться этим делом, чтобы тут всё не развалилось. Плиток на этой стороне было восемь. И одна отвалившаяся…

Пройдя между могилами, я вышел на дорожку и пошёл следом за остальными участниками траурного торжества. Они уже садились в машину Кукуши, чтобы поехать на поминальный обед, который я заказал. Дождь прекратился, но ветер нёс новые тучи, было так же серо и уныло. Небо без просветов и без надежды на солнце.

Я уже почти подошёл к машине, но остановился. В голове снова промелькнула фраза Розы. Это ещё не всё. Внизу.

— Серёжа, ты чего встал? — окликнула меня мама.

— Прошу прощения, я на одну минуточку, я там обронил кое что… — кивнул я.

— Да что ты там обронил-то?

Я не ответил. Внизу, внизу, внизу, эхом отозвался в голове голос Розы. Действительно, откуда там взяться кирпичной кладке в залитом бетоном постаменте? Я рванул обратно, подбежал к могиле, присел на корточки и отодвинул плитку с налипшим на неё слоем цемента.

Посмотрел по сторонам, а потом потянул кирпич. Он не поддался. Я попробовал раскачать его, подёргал вперёд назад, и он… шевельнулся. Я подёргал сильнее, а потом потянул на себя и… выдернул его из кладки. За кирпичом открылось пустое пространство. И там что то было. Я просунул руку, и она коснулась холодной металлической поверхности…