Григорий Александрович Назаров чуть сузил глаза, пытаясь не выдать раздражение и… азарт. Мне показалось, что азарт тоже промелькнул в его взгляде.

— Отец учит сына играть в шахматы, — произнёс он. — Сделал первый ход и говорит: «е2–е4». Сын спрашивает: «Что это значит?». Отец: «Не знаю, сынок, но люди видят, что тебя голыми руками не возьмёшь».

— А есть ещё другой анекдот, — усмехнулся я. — Любитель подходит к Карпову и спрашивает, можно ли с ним сыграть. Карпов соглашается. Они расставляют фигуры, любителю выпадает играть белыми. Он, естественно идёт е2–е4. Карпов берёт и кладёт своего короля на доску — проиграл. Любитель не понимает что случилось, а Карпов пояснят: «Вы здесь недавно, а мы давно. При правильной игре, е2–е4 всегда выигрывает».

— Да вот только я Назаров, а не Карпов, — скривился Григорий Александрович и, протянув руку к доске, сделал зеркальный ход, переставив чёрную ониксовую пешку с е7 на е5.

Я чуть нахмурился и сдвинул пешку с f2 на f4, принося её в жертву. Но жертву не напрасную. Я отдавал пешку, чтобы захватить центр и получить свободу действий.

— Существуют некоторые материалы, — кивнул я. — Это верно. Но я бы не назвал эту подборку словом «досье».

Назаров нахмурился и застыл на какое-то время сконцентрировавшись на шахматной доске.

— Либо ты, либо тебя… — наконец, пробормотал он, принимая жертву и пожирая мою пешку, а потом добавил громче. — Королевский гамбит, значит? Но жадность чёрных не означает проигрыша. Белые в Королевском гамбите — это игрок, который разжёг костёр и надеется, что соперник не успеет вызвать пожарных. А чёрные — тот самый пожарный с ведром воды. И если вода будет вылита вовремя, белые просто задохнутся в дыму собственного пожарища.

— Главное, не плеснуть раньше времени.

— Это больше свойственно молодым и неопытным игрокам, — усмехнулся Назаров.

— Полагаете, что костёр разжёг я? — поднял я на него глаза.

— Ну, не я же, — ответил он, встретившись со мной взглядом.

Стало тихо. Кабинет, судя по всему, имел отличную изоляцию, и ни один звук из дома не попадал сюда. Единственное, что можно было слышать — это удары собственного сердца. А если хорошо прислушаться — ещё и джедайское электрическое потрескивание в перекрестье наших взглядов. Как от световых мечей, готовых к бою.

— Понятно, — кивнул я и выступил конём с g1 на f3, блокируя его прожорливую пешку, а заодно и подготавливая рокировку.

— И что это за материалы? — спросил Назаров, тут же переставляя пешку с g7 на g5.

Он улыбнулся чуть свысока, показывая, что читает меня, как раскрытую книгу, и я сделал именно тот ход, который он ожидал. А теперь, по его логике, я должен был укреплять центр, да только я пошёл иначе и вместо этого бросил вперёд пешку с h2 на h4, словно швырнул факел в пороховой погреб. Жрите!

— Вы можете познакомиться с одним из них в блоге Виктора Петрушко «(Не)быть добру», — сказал я, глядя, как Назаров захлопал глазами.

Похоже, дерзкий, взрывающий привычную логику защиты ход стал для него полной неожиданностью.

— Вон оно что… — задумчиво произнёс он. — Честно говоря, я так и подумал, что это твоих рук дело…

Он завис и закусил губу, пытаясь понять, в чём подвох и зачем я предлагаю этот размен. Он подумал и проглотил приманку, сходив g5-h4 и подумав, что расширяет оперативный простор, а на деле открыл мне прямую линию к собственному королю.

— А вы уверены, Григорий Александрович, — спросил я, чуть прищурившись и выбивая его пешку конём с f3 на h4 — что вам действительно нужны материалы такого характера? Там ведь нет ничего железного, что могло бы закатать Никитоса в асфальт.

Он передвинул ферзя с d8 на f6, не замечая, что позиция уже трещит.

— А сколько их там? — спросил он. — Этих материалов…

Мой слон точно и остро скользнул с f1 на c4 и прицелился прямо в пешку на f7, уязвимую точку возле Назаровского короля.

— Осталось пять, — сказал я. — Было шесть. Некоторые дела вообще из пары страничек состоят.

На самом деле, всего папочек было одиннадцать, одну я использовал, осталось десять.

— Точно? — спросил он, не отрывая глаз от фигур.

Казалось, все мысли Назарова сейчас сконцентрировались на игре, и он меня даже не слышал. Он двинул слона с f8 на h6, осуществляя естественную, но плохую защиту и подставляясь под удар слишком рано.

— Позвольте поинтересоваться, Григорий Александрович. Зачем это вам?

— Если у нас откровенный разговор, почему бы и не ответить откровенно, — кивнул он, наблюдая, как я бросаю пешку на прорыв в центр. С e4 на e5. И фактически ставлю жирную точку в партии.

Дошло до него не сразу. Сначала он похлопал глазами и взъерошил пятернёй волосы, тряхнул головой и пошевелил губами, скользя взглядом по доске. А потом поднял глаза на меня. Это было подобно удару молнии и раскатам грома.

— Твою мать… — тихонько процедил он. — Жалкая и никчёмная пешка… Что меня подкупает в шахматах, так именно вот такие моменты…

Ещё бы, ведь моя жалкая и никчёмная пешка вскрывала диагонали, и теперь любое отступление ферзя вело к катастрофе. И он это отчётливо понял. Но только теперь.

— И грянул гром? — улыбнулся я.

— А ты парень не промах, — нахмурился он. — Не глядите, что пацан…

— Повезло просто, — пожал я плечами.

Назаров откинулся в кресле и долго буравил меня взглядом.

— Я хочу закрыть вопрос по Щеглову, — сказал он. — Он мне мешает. Не даёт двигаться, прессует, наезжает. Не в целом, а по парочке проектов. Хочет там своих людей впихнуть. Взятки вымогает. Не сам, а его помощники. Тот же Раждайкин, известный тебе. Клещ настоящий, хуже энцефалитного. У меня планы, заводы газеты, пароходы, как у мистера Твистера, а какой-то мелкий бес у меня кровь сосёт и никто не может с ним сделать ничего. При том, что он и с губернатором на ножах, и с ФСБ, да и со следкомом. У него есть поддержка в прокуратуре и в центре. Поэтому каждый раз, когда над Щеглом сгущаются тучи, на губера давят.

— Думаю, у вас своих депутатов и высоких чиновников хватает, чтобы его сломить.

— Не получается. Нужна последняя капля. И я эту каплю хочу у тебя купить.

— И что будет с Щегловым, когда эта капля упадёт на чашу весов? — спросил я.

— Что будет? — сделал суровое лицо Назар-старший. — Он рухнет, низвергнется и уже не встанет!

— То есть пойдёт на пенсию?

— Уйдёт в нигредо на веки вечные, перестанет существовать для меня и многих других людей, пытающихся честно делать дело.

Я усмехнулся.

— Что⁉ — вскинулся он.

— А я бы хотел, чтобы он не просто ушёл в какую-то там черноту, а понёс наказание за дела, которых наворочал немало. К сожалению, в этом «досье» собраны слишком невинные его «шалости», причём старые и не особо актуальные. И, стало быть, положить его на лопатки будет крайне сложно.

— В любом случае, мне сделать это будет легче, чем тебе, уж поверь. В моих руках имеется несколько федеральных интернет-каналов с огромным числом подписчиков. Я смогу распорядиться материалами намного лучше тебя. У меня есть и другие возможности раскачать эти бумаги. Итак, я предлагаю тебе деньги за помощь в том, что ты и сам хочешь сделать.

— Деньги меня не интересуют, Григорий Александрович.

— Не забывай, о моём предупреждении, — гневно нахмурился он.

— А вот слово джентльмена вполне может сгодиться.

— Что-что?

— Если вы пообещаете, что приложите все силы, чтобы довести дело до конца.

— Может, тебе ещё расписку написать? — зло спросил он.

— Говорю же, слова будет достаточно. Но есть ещё два момента.

— Что за моменты?

— Вернее, четыре. Первый. Вы же знаете, что Щеглов предпринимает меры, чтобы заполучить эти материалы. Терпение у него заканчивается, и он может пойти на обострение. Особенно, когда стало ясно, что какие-то бумаги действительно появились. Он, кстати, уже убил одного человека, чтобы попытаться меня подставить. Плохого человека, но, факт есть факт.

— И кто, кстати, тебя вытащил из этого дерьма? — прищурился Назаров.

— Тот, кто это сделал, действовал небескорыстно, — развёл я руками. — но не в этом суть. Я на выходные уеду в Москву. И он, скорее всего, воспользуется этим временем, чтобы нанести удар. Что у него в арсенале? Уголовное преследование. Но тут вы меня отбили. На время. Физическое воздействие. Но это малоэффективно. Остаётся давление через близких. Мне нужно маму увезти из города на недельку. На реабилитацию. Между прочим, Харитон по вашему приказу на неё напал.

— Харитон не мой, а Щегловский, — поднял он палец. — В данном случае. Он как Труфальдино, служил двум господам. Вот и погорел. А я таких приказов точно не отдавал и никогда бы не отдал.

Ну-ну, ладно, промолчим. По поводу «чистых рук» Назарова слухи ходили разные.

— Ясно, Григорий Александрович. Так что?

— Можно на Алтай отправить.

— Нужно завтра после обеда, а то у нас семейные дела в первой половине.

— Не вопрос. У нас полетит рабочая группа в Горно-Алтайск и её возьмут. У нас свой санаторий. Пусть живёт мама, сколько захочет. Второй какой момент?

— Вы патронируете Новую галерею, и там есть экспериментальная лаборатория.

— Только собираемся её организовывать. Там сейчас другие направления отрабатываются.

— Хорошо. Хочу порекомендовать одну талантливую девушку из нашей школы. Я бы хотел, чтобы она там пригодилась со своими идеями и проектами. Чтобы к ней серьёзно отнеслись.

Он хмыкнул и едва заметно кивнул.

— Дальше.

— Не торопитесь с публикацией в ваших СМИ. Действуйте тихо, не поднимая волны. Это обязательное условие.

— Не в твоём положении условия ставить, — буркнул Назаров.

— Как знать, — пожал я плечами. — Пешки иногда определяют успех всей битвы.

Он стиснул зубы, но промолчал.

— Посудите сами. Шумиха в прессе хороша для решения лёгких задач. Либо, как финальный аккорд. Сосредоточьтесь на невидимой работе, закрутите расследования, обложите его со всех сторон. Не объявляйте заранее, что хотите нанести удар. И… предупредите Прохора, чтобы никому не говорил, что я был у вас дома и разговаривал с вами напрямую.

— Ты учить меня решил, шахматист?

— Что вы, о своей безопасности беспокоюсь. Никитос же сразу поймёт, откуда ноги растут. Не идиот же.

— Я подумаю, — кивнул он. — Когда бумаги увижу.

— А это, как раз, четвёртый момент. Увидите вы их в понедельник. Раньше не получится.

— Значит, и всё остальное будет в понедельник, — пожал он плечами.

— Покупателей много, Григорий Александрович, посудите сами. В чём смысл сделки, если вы не проявляете гибкость? Убьёте меня, если будет не по-вашему? Из школы выгоните? На зону законопатите? Я нигде не пропаду, поверьте. Вы ведь думали уже об этом. О возможных вариантах. И выбрали джентльменское соглашение. Я не против. А вы?

Он встал и прищурился. Челюсти его были сжаты. И кулаки.

Я тоже поднялся и теперь мы стояли, разделённые шахматной доской с неоконченной партией.

— Ладно, — кивнул он. — Эту партию ты выиграл. Но я рад, что ты оказался достойным игроком.

Он протянул мне ладонь. Она оказалась сухой, узкой, но сильной. Мы крепко пожали руки.

— Ты чем после школы заниматься планируешь? — спросил он.

— Может быть, по юридической линии пойду, — пожал я плечами. — Не решил ещё. Времени много впереди. Если Медуза какой фортель не выкинет.

— Это директор ваш? — покачал он головой.

— Она самая.

— Понятно. Ладно, пойдём чай пить. Там десерты вроде сумасшедшие обещали. Только ты так и не сказал, почему ты взъелся на Щеглова? Это из-за той истории с девицей? Ты же вроде отравиться хотел? Никогда бы не поверил, что такой парень, как ты из–за девки… Херня.

— О! — усмехнулся я. — Вы просто её не знаете. Но мои мотивы лежат глубже. Я не мщу сыну Щеглова. Просто хочу сделать мир чуть лучшим местом, чем он есть.

— Идеалист. Да, с такими представлениями и способностями из тебя бы неплохой мент мог получиться. Только не дадут. Максимум до капитана дослужишься, а потом сошлют тебя в дыру какую-нибудь. Там и сгниёшь. Имей в виду.

Мы вышли из кабинета и спустились в столовую. Прошка уже сидел за столом.

— Победил? — спросил я.

— Победить невозможно, — ответил он. — Каждая победа — это начало нового боя.

— Круто сказал, Назарыч, — хлопнул я его по спине. — Красава.

* * *

Когда я ехал домой, мне позвонил Сергеев.

— Привет, Серёга, — радостно и пьяно воскликнул он. — Слыхал последние известия?

— Нет пока, — ответил я. — Инопланетяне?

— Шибче! Наш дружок разродился статьёй-расследованием. А она неожиданно задела интересы почитаемого тобой Никитоса.

Сергеев заржал в трубку.

— Он-то баран не знал. Петрушка то есть. Там ведь фамилия жены гражданской. А он, табурет тупоголовый, не проверил. И пустил в эфир.

— Да что толку от его эфиров?

— Не скажи, уже вся Назаровская медиасеть разразилась диким воем, слышным по всей Руси-матушке. Хохма да?

— Ага, — согласился я.

— Но самый прикол знаешь? Щегол послал к Петрушке дуболомов в штатском, типа социально близких.

— И во что это вылилось на практике? — насторожился я, поскольку и сам посылал к Петрушке социально близких.

— А там была засада, прикинь? Он обратился в какую-то охранную фирму. Чеченскую или дагестанскую. И те отметелили этих Щегловских синяков, только шуба завернулась.

— Твою мать… — выдохнул я.

— И я о том же, — пьяно загоготал Сергей Сергеевич. — Так что запасаемся чак-чаком и продолжаем наблюдать. Шоу маст гоу он! Такие дела! Ладно, бывай. Пошёл читать комменты!

Твою мать. Сука. Как же так, Матвеич?

Я тут же набрал номер Кукуши.

— Да, — ответил он.

— Дядя Слава, правда, что Матвеичу набздыняли?

— Есть такое дело, — недовольно ответил Кукуша. — Звонил мне только что, наезжал, типа парней в мясорубку бросил, а там их ждали бугаи с травматами и всё такое.

— Я же его предупреждал!

— Ну, а я о чём? Я ему так и сказал. А он, бляха, орёт, как потерпевший в натуре. Но он всегда орёт, когда обделается. Натура такая. Короче, пацанов его уделали конкретно и кто-то даже в ментуру загремел. Такие дела.

— А Петруччо?

— Походу жив-здоров…

— Ладно. Я понял тебя.

Я тут же позвонил Альфе. Она уже спала, но отчиталась, что поужинала в ресторане в гостинице и по моему совету завалилась спать пораньше. Ладно, хотя бы здесь всё было нормально.

У мамы тоже всё было хорошо.

— Серёж, есть будешь?

— Нет, мам, спасибо, я поужинал. Мы с парнями пиццу съели.

— Пиццу, — проворчала мама. — Итальянцы. Ну ладно, пицца — это хорошо, жалко только на уроки времени не хватает…

* * *

Утром Настя за мной не зашла, но я увидел, как она шагает, когда вышел из подъезда.

— Настя, — окликнул я.

Она остановилась, повернулась ко мне и дождалась, когда я её догоню. Но не улыбнулась. Кивнула, мяукнула «привет» и отвернулась.

— Чего не заходишь? — спросил я.

— А чего заходить? — пожала она плечами. — Я ж в косяках вся. С ног до головы.

— В каких?

— В разных. Тебе теперь со мной кринжово знаться.

— Серьёзно?

— Да ладно, чего там, великодушие изображать. Ты вон где, на Олимп взлетел на крыльях хайпа. А я тут, на земле. Бренной.

— Настя, что ты говоришь, я не понял.

— Да, прости, занесло. Я просто всю ночь с тобой говорила, вот ещё не перестроилась. Да я всё понимаю, сама налажала. С Альфой некрасиво вышло. Без пруфов налетела, разоралась, как истеричка. Да и с этим тоже некрасиво. С видеографом.

— Это кто? — поинтересовался я.

— Бубен, кто ж ещё, — вздохнула она.

— Пойдём в кафешку зайдём, кофейку жахнем, — предложил я.

— В смысле? — сделала она недоумённое лицо. — Уроки через пятнадцать минут.

— Пофиг. Опоздаем.

— Ладно, — пожала она плечами.

Мы перешли через дорогу и зашли в маленькую кафешку на углу.

— Что будешь? — спросил я у неё.

— Латте с карамелью.

— Один латте с карамелью и эспрессо. Двойной.

— Один латте с карамелью и двойной эспрессо, — повторила улыбчивая девчонка за стойкой. — Здесь или с собой?

— Здесь, — кивнул я.

Настя опять удивилась.

— Десерты желаете какие-нибудь? У нас чизкейк свежий только привезли.

— Да, два чизкейка, вот этих, клубничных, — ткнул я пальцем в небольшую витрину.

— Карта есть скидочная?

— Нет, — покачал я головой и протянул наличные.

— Присаживайтесь, — улыбнулась девушка и кивнула на столики.

Мы сели.

— Чего празднуем?

— Ничего, Насть, просто захотелось посидеть с тобой рядышком. Ты, конечно, та ещё оторва, честно говоря, но без тебя уже как-то не так, — пожал я плечами.

— Соскучился что ли? — недоверчиво спросила она.

— Есть маленько, — кивнул я. — Чего нового? Как жизнь вообще?

— Да какая у меня жизнь без тебя? — улыбнулась она. — Серёж, ну, я знаю, да. Ты мне только не говори ничего, не читай нотаций, ладно? Я ж и так поняла…

— Ладно, — кивнул я. — Не буду. Как там твоя мода поживает?

— А ты… нет, ты правда не злишься?..

— Сначала сильно злился, а потом перестал, ты ешь-ешь чизкейк. Только привезли.

— Блин, я утром не ем… ну, ладно. Ради тебя только. Позвонили мне, возьмут меня на съёмки каталога. Я же ходила типа на пробы…

— И как там тебя пробовали? — нахмурился я.

— В смысле, как? Ну, заставляли там, одежду разную мерить. Сказали, что подумают. А теперь вот приглашают в субботу на съёмки.

— А кто снимать будет?

— Там девочка фотограф, — засмеялась она. — Там вообще, одни девочки, а про мальчиков… так про них закон не велит распространяться.

Она прижала ладошку к губам. Я покачал головой и вздохнул.

— Настя, понравилось тебе там?

— Ну, так, нормально. Не как Алиса, конечно…

— А ты бы хотела, как она? — кивнул я.

— Не знаю, — пожала она плечами. — Прикольно.

— Понятно, — кивнул я. — Ты же знаешь, что в Новой галерее открывается экспериментальная лаборатория. Там будут создаваться проекты на стыке… сейчас скажу… блин…

— На стыке различных креативных технологий, жанров и направлений, — пришла она мне на помощь.

— Да, точно, — подмигнул я. — Молодец. В субботу тебя там будут ждать с твоими работами и идеями. Если захочешь, конечно, к ним присоединиться. Вот карточка, телефон и имя руководителя. Это типа известная художница и ещё какое-то слово я забыл.

— Ладыгина? Серьёзно⁈

У Насти глаза стали по полтиннику.

— Красивенький! Ты как это устроил⁈ Ты не врёшь мне случайно⁈ Нет, правда! Это же космос, Серёжка!

Она вскочила, потянулась ко мне, перегнулась через стол и чмокнула в губы.

— Сладко? — радостно воскликнула она. — А ты отказывался. Дурачок.

— Сладко, Настя, сладко.

— Лучше бы горько, — засмеялась она и девчонка за стойкой услышав это пожелание, тотчас воскликнула, — Горько!

И сама засмеялась, а Настя, к моему удивлению, смутилась и покраснела.

— Я же пошутила! — воскликнула она.

— Хорошего дня вам, ребята, — улыбнулась нам кофейная девушка. — Вы классная пара. Пусть у вас всё будет хорошо.

— Пошли, — шепнула Настя, — неловко вышло.

— Приходите ещё…

— А ты пойдёшь со мной? — спросила она, когда мы вышли из кафешки и зашагали к школе. — Я так рада, что ты меня окликнул. Правда. Я уж думала, что всё, ты со мной даже здороваться не захочешь.

— Балда ты, Настя, — покачал я головой. — Ты только смотри там со своей модой. Береги себя. Фотографы у них циничные, а модельеры…

— Перестань, это ж детская мода! — захохотала она. — Да я, может, и не пойду туда, если с галереей получится.

— Получится, у тебя получится.

— Так сходишь со мной? В субботу.

— В эти выходные нет, — помотал я головой. — Я уезжаю.

Она моментально помрачнела.

— Значит, на этот раз слухи не соврали. К Ангелине на днюху едешь?

— Я еду в Москву. По делам. К Ангелине я тоже зайду. Но это не главное.

— Ясно, — кивнула она. — Конечно, не главное. По делам. Как обычно, да? А я смотрю, что-то ты давно в Москву не ездил. Раньше-то каждую неделю туда-сюда, туда-сюда.

— Ох, Настя, ты меня с ума сведёшь, честное слово. Послушай, у меня появились дела. Я ими постоянно занят, ты не заметила?

— Заметила, конечно, все девки, как с ума посходили. Куда уж мне-то… Ладно езжай, только… Можешь мне пообещать кое-что?

— Что ещё?

— Что не будешь с ней трахаться.

— Что⁈ — обалдел я.

— Поклянись.

— Настя, у меня такое чувство, что тебе далеко за тридцать, ближе к сорока. Ты случайно не из прошлого прилетела? Или, может быть, из будущего?

* * *

На перемене я зашёл к Альфе, но поговорить не получилось, у неё была чья-то мать. А на следующей перемене дверь оказалось закрытой. Последний день Елены Владимировны Алфёровой в нашей школе был коротким, торжественных проводов не планировалось, да и вообще никаких. В коллективе она была одиночкой, а про любовь Медузы и так всё было понятно.

Поцеловав закрытую дверь, я достал телефон и позвонил Алёне, но она не ответила. Нужно было ещё сбегать в баню после четвёртого урока. Кукуша прислал сообщение, что придёт Матвеич. Свежая информация отсутствовала, но нужно было принимать решение.

— Аня, — окликнул я, проплывающую, как тень Грошеву. — Ты придумала что-нибудь?

— Про подарок? — тихо, будто боялась, что кто-то узнает, что она умеет говорить, спросила она и опасливо оглянулась. — Придумала. Я вспомнила, что Ангелина раньше играла на укулеле.

— На чём? — изумился я. — Это что за зверь такой неприличный?

— Укулеле? — хмыкнула Грошева. — Это такой…

В этот момент зазвонил телефон. И это была Альфа.

— Ань, извини, надо ответить.

Она кивнула и молча поплыла дальше, а я нажал на зелёненькое пятно на экране.

— Алён!

— Серёжа… — произнесла Альфа моё имя, и сердце оборвалось.

Всё будто перевернулось. Весь мир. Небо оказалось внизу, а земля наверху, и с неё посыпались комья, камни, машины и люди… А мышь…

— Где ты⁈ — рявкнул я.

В голове стало горячо, потому что говорила она, глотая слёзы.

— Это ты послал бандитов к Петрушке? Он сказал, что убьёт и тебя, и меня.

— Алёна, где ты сейчас находишься⁈

— Будь, пожалуйста, осторожней, я тебя прошу…

— Да где ты⁈ Говори немедленно!!!

— Я тебе за всё благодарна…. Спасибо… Правда…

— Твою мать! Где ты⁈

Передо мной выросла Медуза:

— Ты чего орёшь, Краснов⁈ Да ещё с выражениями!

Я рванул в сторону лестницы.

— Прекрати прощания! — прорычал я. — Где ты есть?

— Я дома…

Блин…

— Как ты там оказалась⁈ Ты должна ждать меня в гостинице!

— Ну, я хотела взять книжку почитать…

— Он тебя ударил?

— Нет. Он сказал, что если я не поеду с ним, он тебя посадит в тюрьму. Или убьёт. У него такой вид… Что… Я не знаю…. Он не врал, он всё это действительно исполнит. Он сказал, что я его вещь и он может делать со мной…

— Плевать! — заорал я. — Плевать, что он сказал. Где он?

— Внизу. Ждёт, когда я соберу вещи, и он отвезёт меня к себе домой. Он был такой… спокойный, уверенный…

— То есть, он внизу, а ты у себя дома?

— Да…

— Запри дверь и не выходи, я бегу!

— Нет, ты не успеешь, я сейчас выйду…

— Какого хрена, Алёна!

— Я не хочу, чтобы ты пострадал из-за меня. У него пистолет. Он мне показал. И у него такой вид… Не приходи…

— Алёна, — сменил я тон и, проявив невероятные усилия, заговорил спокойно. — Я тебя понял. Ладно, я не приду. Послушай меня. Слышишь? Я не приду. Не бойся. Просто подумай двадцать минут. У тебя есть право на двадцать минут. Поняла?

— Зачем? — спросила она недоумённым голосом.

— Потому что я тебя прошу. Ты можешь такую малость сделать ради меня? Просто посиди двадцать минут дома. Двадцать минут. Поклянись. Пообещай мне!

— Хорошо… — неуверенно произнесла она.

— Нет, не хорошо, а пообещай.

— Не понимаю, но ладно… Я обещаю, Сергей. Виктор разозлится… Он… Он…

Она всхлипнула.

— Не вздумай ему открывать, просто сиди и жди!

— Он меня убьёт… — прошептала она. — А может, так мне и надо… Ладно, двадцать минут я буду думать о тебе…

Я отрубил телефон и тут же позвонил Петру.

— Ну, давай! Давай, Петя, возьми трубку!!!

Я уже бежал по улице, летел в сторону дома.

— Давай, Пётр!

Будто услышав меня, он, наконец, ответил.

— Я занят, — коротко бросил он и отключился.

Я чуть не завыл, как волк и набрал вызов снова. И ещё раз. И ещё! Петька, гад, отвечай!

— Ты там охерел⁈ — рявкнул он. — Я занят!!! Я на задержании!

— Кило героина в багажнике, ствол, сам под кайфом. Петрушко Виктор.

На автомате, на одном дыхании, как робот, протараторил я госномера, марку машины, место нахождения и даже особые приметы.

— Сука! — он на мгновенье задумался, а потом рявкнул, — Игнатюк! Как закончишь, бери машину, четырёх бойцов и лети, здесь в километре.

— Немедленно, Петя! Не как закончит! Он грозит человека убить! Отвечаю! Бери, на блюдечке подаю! Немедленно! Десять минут максимум и возьми его так жёстко, как только сможешь! Давай тяжёлых! Быстрее!!!

Пока я говорил мне кто-то позвонил. И это снова была Альфа.

— Серёжа, извини, но я выхожу. Он просто на себя не похож. Если я не выйду сейчас…

— Твою мать! — сорвался я. — Сиди, сказал! Сиди ещё пятнадцать минут!

— Нет, мне надо идти…

Я отключился. Забежать домой за пушкой я уже не успевал. Нужно было торопиться. Волю Алёны он подчинил и она вела себя, как кролик перед удавом. Но что у него было в голове даже хороший психиатр бы не определил. Я боялся, что сейчас он был готов на всё и мог просто расстрелять её прямо у подъезда. Если у него действительно имелся пистолет. А мог быть нож. Да и кулаками он мог наделать бед.

В общем, я повернул в сторону дома Альфы и рванул изо всех сил, буквально вырываясь из кожи. Асфальт мелькал размытым от скорости полотном, лёгкие разрывались, не успев привыкнуть к нагрузке. Я отплёвывался, задыхался, хрипел и топал, как статуя Командора. А в голове кружилась только одна мысль, только бы она не вышла. Только бы она не вышла из дома.

Когда я влетел во двор, сразу увидел его. Он прохаживался нервными шагами вдоль своей машины и поглядывал на окна Альфы и на часы. Что-то приговаривал себе под нос, кивал, будто угрожал невидимому противнику.

— Петрушка! — окликнул я его.

Он резко обернулся и лицо его исказила злоба. Я стоял и тяжело дышал, пытаясь отдышаться.

— Сука! — прошипел он. — Позвонила тварь! Ну, тем лучше! Вот и конец!

— Виктор, — сказал я, пытаясь, чтобы голос звучал спокойно и ровно, и даже приподнял руки.

— Тем лучше! — зарычал он и вырвал из-под куртки чёрный ствол.

Это был Макаров.

— Спокойно, Виктор, — кивнул я, потихоньку двигая к нему.

— Не подходи! — крикнул он и в голосе отчётливо прозвучали истеричные ноты. — Стой, где стоишь!!! Подними руки!!!

— Убери ствол, — ответил я спокойно, но остановился и поднял руки, готовясь бросится, когда представится возможность.

Расстояние между нами было около семи метров.

— Не подходи!!! — заорал он, и в этот момент закурлыкал домофон на двери подъезда Альфы, и Петрушка резко обернулся.

Это был тот самый момент. Самый подходящий. Возможность. Я рванул и бросился на него. Время будто замерло, и я видел, как долго и мучительно давит он на спуск, и как белеет его палец, нажимая скобу.

Я оттолкнулся от земли и прыгнул на него, только силы гравитации в этот момент почему-то перестали действовать, и я долго и медленно летел и летел в сторону этого урода Вити. Как неуклюжий и смешной космонавт в толстом скафандре. Летел, летел и никак не мог долететь. Как во сне. Будто это я сошёл с ума, а не этот психопат. А потом из ствола медленно появилось пламя. Плавное и неспешное. И только после этого всего грянул гром.

И грянул гром…