Чрезвычайный совет правительства. – Он приготовляет указы. – Имена членов, его составляющих. – «Андромаха» Расина. – Девица и Дезелье и Барон. – Монфлери жертва своего искусства. – Олонн и Креки. – Портрет Расина. – «Аттила» Корнеля. – Учреждение должности главного наместника полиции. – Организация шпионов для удовольствия короля. – Рейни. – Прозрачные город и двор для короля. – Первые фонари на улицах. – Разумная меры полиции. – Юридические злоупотребления: приговор над животными. – Произвол вместо правосудия. – Французская школа живописи, основанная в Риме. – Спор между знаменитой и обыкновенной проститутками. – Нинон посредница. – Затмение; госпожи Жевр и Нинон. – Хитрая уловка мотивирует войну с Фландрией. – Два приданных. – Семейная нежность Австрийского дома. – Предосторожности Визонна. – Острота графа Граммона. – Выступление на войну с Фландрией. – Этикет в армии. – Большие и малые выходы в лагере. – Аудиенц-зал в палатке. – Волокитство и война. – Розовая вода и порох. – Артиллерия и вздохи. – Тюренн; его портрет; его качества; недостатки. – Герой этот на поле битвы. – Слово великого Конде. – Любовницы вместо багажа. – Благоразумная дама, содержащая роту мушкетеров. – Победы. – Осада Лилля; – анекдоты. – Аббат-адъютант. – Мороженое лилльского губернатора. – Рука булочника на щеке гвардейского офицера. – Геройство капуцина. – Девица Ла-Валльер – герцогиня. – «Изис», опера Кино и Люлли. – Благородные могут петь без унижения в опере. – «Сицилиец» Мольера. – «Тартюф» представлен вполне Шантильи.

Этот год, конечно, будет замечателен по тем улучшениям, какие готовятся по всем частям управления. Кольбер повсюду вносит свой дух порядка и справедливости: взор его обнимает все – и юстицию, и армию, и флот и торговлю. Чрезвычайный совет, созванный по его инициативе в июне, зрело обсуждал каждую из этих статей: из него последовательно исходят разумные распоряжения и кладут наконец прочные снования нашему государству. Блестящие имена членов этого совета заслуживают перейти в потомство; вот они: канцлер Сегье, маршал Вилльруа, Кольбер, Алигр, Ормессон, Лезо, Машо, Сев, Менардо, Маржри, Пассор – дядя Кольбера[54] Воазен, Гарман и Марен. Заседания бывают раз в неделю, часто два: по временам на них присутствует король.

В то время как социальные законы приготовляют сильную очищенную цивилизацию, законы вкуса возникают в республике литературы и обещают нам славный период. Расин вписал свое имя на одной высоте с Корнелем: он поставил «Андромаху», образец грации, в которой одновременно развернулись вся мощь ума и все источники могущественного воображения.

Публика любуется этой прекрасной трагедией, но также и критикует: доказательство, что суждение образуется одновременно с искусством. Расин написал прекрасную пьесу, но надобно сознаться, что ему много помогли актеры, которые разыгрывали ее. Девица Дезелье[55]: превосходно представила роль Гермионы; с тех пор, как она ее играет – она получила двадцать объяснений: все наши вельможи желают знать – так ли эта превосходная актриса сама проявляет любовь, как выражает ее на сцене. На репетициях «Андромахи» автор сказал Барону, занимавшему роль Пирра:

– Для вас у меня нет инструкций: сердце вам подскажет более, нежели все мои уроки.

Новая трагедия имела трагические последствия для бедного Монфлери: этот старик актер употреблял такие усилия, представляя Ореста, что умер от этого.

Маркиз Креки и Олонн жестоко раскритиковали произведение Расина; он счел обязанностью отвечать им эпиграммами, намекая первому на его удаление от женщин, а второму об оскорблениях, какие навлекает на него более, нежели легкое поведение его жены.

В момент первого торжества Расина я должна набросать здесь его портрет; действительно главные черты я нахожу у себя в памяти очень верными. Роста поэт умеренного; он сложен, как история рисует нам Антиноя. Физиономия его открытая, благородная, одушевленная; глаза сверкают невыносимым блеском. Каждый его взгляд поражает ваш ум или скорее сердце. Лоб нашего нового трагика кажется седалищем гения, рот отличается приятностью и свежестью. Есть в манерах Расина некоторое изящество, стесняя мое излишней робостью; но я никогда не слышала более приятного голоса и думаю, действительно, что «если бы этим голосом он защищал дело сатаны, он исходатайствовал бы ему место в раю»[56].

В то время как Расин бистро возвышается, Корнель желает, по-видимому, спускаясь поместить своего соперника на одинаковую высоту с собой. Этот уже не великий трагик, дал последний раз «Аттилу» на палэ-ройяльском театре. Напрасно Торилльер и девица Мольер, дочь комического поэта, превзошли себя в ролях Аттилы и Фульвии, – публика оставалась холодна. Шапелль говорил громко во время представления:

– Ах, папа Корнель, в этой трагедии чрезвычайно много натуры: во всех почти стихи в ней гунны или визиготы.

Король несколько месяцев тому назад учредил совершенно новую должность генерального наместника полиции. Этому лицу уже обязаны прекращением множества беспорядков; но необходимо признаться, что учреждение этого поста обязано прежде всего желанию Людовика ХIV знать, что делается в столице. До настоящего времени в этом отношении ему служили плохо, потому что никакого направления не было дано особому роду наблюдения, которое следует назвать шпионством, хотя цель его – частное удовлетворение короля. Все теперь исполняется отлично: у генерального наместника полиции Рейни везде есть глаза и уши, и король получает сведения о разговорах в общественных местах или частных домах, о семейных тайнах, о скрытых связях и монастырских скандалах. Большинство агентов доносит королю через посредство своего начальника; другие пишут прямо государю через верные руки, а иных, наконец, вводят в королевские комнаты таинственными путями для словесного доклада. Одним словом, город и двор сделались прозрачны для государя. С помощью этих сведений чиновники или придворные получают награды или подвергаются наказаниям, не подозревая, каким образом король мог знать то, что по большей части они сами уже позабыли.

Но, независимо от этого тайного наблюдения, Ла-Рейни и привел в порядок полицию; он велел повесить на парижских улицах фонари, каждый с большой свечкой, что предохраняет прохожих от довольно частых нападений повес[57].

Ла-Рейни мы обязаны также тем, что он обезоружил пажей и слуг, вредные проделки которых возобновлялись каждый вечер. Честные женщины могут безопасно выходить в сумерки, если только нашим молодым вельможам не приходит фантазия оскорблять их… потому, что для этих нет еще полиции. Положили также предел набегам молодых людей, которые, рыская в день свадеб, являлись силой раздевать новобрачную, несмотря на ревнивое сопротивление молодого супруга, что вело часто к кровавым столкновениям. Запрещено и также возвращаться потом нарушать скромное блаженство молодой четы, принося ей при свете факелов и при звуках музыки теплое вино, сильно приправленное пряностями.

Юридические злоупотребления, основанные на суеверии, на старинном легковерии, не могут существовать среди возрождающейся нации. Будем надеяться, что не явятся более в судах формальные процессы против свиней, собак, гусеницы, мышей, как это происходило доселе, после того, как духовенство серьезно произносило отлучение этим вредным животным. В прошлом году еще викарий в Пан-дю-Шато в Оверни отлучил виноградную гусеницу. Судья после этого постановил приговор, предписывая этим насекомым удалиться в указанную бесплодную пустыню. Странный этот факт подтверждается подлинными документами[58].

Моту сказать об одном утешительном учреждении: Кольбер вчера получил королевское утверждение на свой проект – основание в Риме школы французской живописи, где воспитанники среди изящных образцов и великих воспоминаний будут совершенствоваться в искусстве. Мысль об этом, учреждении принадлежит знаменитому Лебрену, который и назначен директором школы.

Я смеюсь еще до слез при мысли о недавнем происшествии среди белого дня между госпожой Ла-Бом, старинной любовницей маршала Граммона и девицей Дюмениль, настоящей любовницей маршала Грансея. Лакей последней задел немного локтем первую; та оборотилась и дала неловкому слуге пощечину. Дюмениль вступилась, госпожа Ла-Бом начала ругаться, возникла ссора и, наконец, благородная дама погрозила простонародной красавице. Любовница Грансея, будучи, убеждена, что ее противница, проходя одинаковое с ней поприще, спустилась до одного с ней положения, и на имя потаскухи, которым та обозвала ее, отвечала, что это название в одинаковой мере приличествует наложнице Граммона и что, занимаясь одинаковым ремеслом, обе они должны жить в добром согласии. После этого девица Дюмениль сделала церемонный реверанс и удалилась, в то время как толпа с криками и свистками проводила госпожу Ла-Бом к карете.

Приключение это, наделавшее шума, поссорило господина Грансея с госпожой Ла-Бом. Нинон нашла в этом скандале предмет для забавы, и старается помирить враждующих. Госпожа Вивонн спросила третьего дня у Ланкло о причине ее вмешательства.

– Любовь к порядку, отвечала наша новейшая Лаиса: – так как госпожа Ла-Бом была любовницей маршала Граммона, который старше всех маршалов Франции, то любовница маршала Грансея должна ей уступить: в военной службе старшинство прежде всего. Девица Дюмениль согласна и все улажено.

Не смотря на это посредничество, король все еще сердится на Грансея; говорят, что его не пошлют на войну, которая затевается.

Подобное же приключение случилось несколько дней прежде с самой Нинон, и поэтому-то вероятно она и вмешалась. Госпожа Жевр считается не без основания живой газетой двора и города. И вот, когда однажды у Нинон зашел ученый спор о появлении затмения, эта остроумная куртизанка сказала, что не верит, ибо госпожа Жевр не говорила еще об этом. Последней эта шутка не понравилась и она, воспользовавшись случаем, начала критиковать поведение Нинон.

– В чем же обвиняет меня эта красавица? – сказала Нинон, узнав о выходке госпожи Жевр: – единственная разница между нею и мной та, что я иду открыто по пути порока, а она старается скрыть свое разгульное поведение. Я не принимаю никаких предосторожностей накидывать завесу на мои приключения, город и двор их знают и не удивляются моему поведению. Госпожа Жевр, напротив, употребляет всевозможные усилия, чтобы заставить верить в свою добродетель, а между тем, все в ней сомневаются. Я имею перед ней преимущество откровенности, а еще более драгоценное – это свобода наслаждения.

В то время как Кольбер, душа великих законодательных учреждений, приводит королевство в цветущее состояние внутренними реформами, Лувуа, сделавшись министром, выказывает благородное, соревнование в военном департаменте. Задавшись мыслью основать могущество царствования Людовика XIV на славе, более блестящей нежели прочной, и он хочет доставить этому государю торжество оружия, которое суетность человеческая считает необходимым прибавлением к величию государей. Долго обдумывая средства узаконить войну, министр открыл, что Мария-Терезия, дочь Филиппа IV от первого брака, имела на Фландрию право наследства, за исключением Карла II, сына от первого брака. Конечно право основывается только на голландском обычае исключать из наследства детей второго брака в пользу детей первого брака, даже если последние будут одни дочери. Это местное правило провинции, которую хотят завоевать, по-видимому, весьма слабое доказательство перед лицом общих законов испанской монархии, которым Нидерланды должны подчиняться; но Людовик XIV отдал вопрос на обсуждение богословов, которые нашли его право неоспоримым, хотя мадридские казуисты считают их за это достойными отлучения от церкви.

Не заботясь о соглашении этих различных органов духовного правосудия, армия наша выступает во Фландрию, имея достаточный предлог к враждебным действиям, в неуплате пятисот тысяч экю, которые по Парижскому трактату должны Французскому королю в приданое за Марию-Терезию. Нельзя, однако же, скрыть, что это приданое за дочерью Генриха IV, когда она выходила замуж в Испанию, не было точно также уплачено Луврским двором; но понятно, что не следует обладать хорошей памятью в делах политики. Более – можно представить при этом обстоятельстве чрезвычайно замечательное самоотвержение, ибо император Леопольд согласился по договору предоставить Людовику XIV овладение Фландрией, в ущерб государю своего дома, царствующему в Испании. Семейная нежность имеет свои вольности в политике.

Приготовления наших воинов идут быстро, и вчера разговорились об этом на собрании у королевы.

– Господин Вивонн, сказала госпожа Жевр: – вероятно полагает, что дело не будет жарко, потому что заказал себе кафтан из буйволовой кожи на такой же подкладке…

Дамы расхохотались, не смотря на присутствие короля, но его величество нахмурил брови и воскликнул:

– «У нас не будет буйволов во Фландрии. Господин Вивонн, говорят, останется в Париже, и я полагаю, что это не будет ему неприятно.

На одном из последних выходов, когда посланники откланивались королю, его величество жаловался: маршалу Граммону на глупость одного из них.

– Увидите, государь, отвечал придворный: – что этот посланник родственник какого-нибудь министра, и что в его отечестве принуждены были находить в нем таланты.

Кузен мой, камергер, передававший мне эту остроту, сказывал, что она пришлась не по вкусу французским министрам; находившимся при этом.

Я не скажу, что французская армия отправилась на войну, но что сен-жермэнский двор совершает приятную прогулку во Фландрию. Действительно, за нашими войсками, следует более карет, нежели пушек и военных фургонов. Из писем моего родственника камергера я убеждаюсь, что в армии этикет соблюдается точно также, как в Сен-Жермене или Версали; у короля происходят церемонии раздевания и торжественный въезд в квартиру, которая часто состоит из какой-нибудь лачуги. В лагере у него не только устраивается аудиенц-зал в палатке, но существуют и гостиная и игорные столы, на которых наши вельможи проигрываются также быстро, как и в мирное время.

Эта вежливость, эта изысканность волокитства, это собрание прелестных женщин, устанавливающих иногда в каком-нибудь сарае золоченые туалеты, привезенные с собой, эти духи в смешении с пороховым запахом, эта придворная болтовня, прерываемая ежеминутно командными словами, наконец, отдаленный гром артиллерии, заставляющий дрожать красавиц в то время, когда любезные офицеры приводят в трепет их чувствительные сердца – все это возбуждает удивление.

Скажу более: войска, проникнутые этим духом учтивости, часто возобновляют споры о первенстве в походе, в лагере, даже под огнем неприятельским; многие уже поддерживали копьями эти смешные претензии. Конечно, вежливость необходима; но это значит уже простирать ее слишком далеко, если давать убивать себя с такой церемонией.

Заговорив о войне, необходимо упомянуть хоть в нескольких словах и об армии. Первым корпусом командует маршал Тюренн под начальством короля; два другие поручены маршалу Омону и маркизу Креки; всего около тридцати пяти тысяч человек. Я хочу нарисовать портрет героя Тюренна. Они почти среднего роста с широкой грудью, с высокими плечами; волосы у него каштановые, голова большая и немного наклоненная, глаза большие, исполненные огня, но закрытые толстыми сросшимися бровями; черты его не страдают именно отсутствием правильности, но им скорее не достает эффекта. Одним словом, в физиономии этого героя ни что не обличает величия, которое не обнаруживается также и словами, которые выражают мысли или мнения мало обдуманные. Между тем Тюренн основательно образован; он приводит иногда древних авторов, упоминающих что-нибудь об Аннибале – его обожаемом полководце. Маршал по всему и по костюму кажется скромен; но люди, знающие его ближе, находят в нем большой запас самолюбия. Если он собирается говорить о себе, то начинает с фразы: «Не знаю, осмелюсь ли вам сказать» и вскоре осмеливается восхвалять свои качества непомерным образом. Он имеет привычку говорить о себе безлично: бросились на линии, произвели отличное движение и разбили неприятеля. Если Тюренн и имеет в частной жизни кое-какие недостатки, то трудно заметить их у него на поле битвы: никто не сумеет сообразить с такой быстротой и в случае надобности переменить решения. Нет отчаянной битвы для этого великого полководца; чем, ближе считают его к поражению, тем чаще он выигрывает, так он умеет воспользоваться неровностями почвы: углубление, ручей, малейший кустик – все дает ему преимущество, которого неприятель не может предвидеть, и которое у него под рукой становится тотчас же средством к победе. Тюренн получил от природы начальственный ум, и ум этот столь обширен, что он управлял бы государством также как и армией.

Великий Конде в этой компании следует по правую руку короля, но не имеет специального назначения. Его величество все еще сердится на него за войны Фронды и за его службу в испанских войсках.

– Без вас, сказал ему однажды король, указывая на огромную равнину Фландрии: – без вас все это было, бы моим.

– Ах, государь, отвечал принц: – вы обещали мне не упоминать более об этом; и я могу напомнить это обещание вашему величеству в момент, когда вы запрещаете моей шпаге завоевание этой земли.

В армии случилось происшествие, которое заставило посмеяться столицу, посмешив прежде путешествующий двор. Все почти наши молодые вельможи увезли с собой любовниц во и Фландрию. Поэтому все удивлялись, что Артаньян не согласовался с этой частью этикета, и не имел при себе хорошенькой парижанки в лагере. Правда, что Молеврье, командир первой роты, возит за собой, по крайней мере, две дамы, но подобный багаж имеется преимущественно для себя лично. Между тем при отъезде из Парижа Артаньян не был оставлен судьбой в этом случае: всем была известна живейшая склонность, которую питала к нему одна очень богатая двадцатидвухлетняя вдова, и целомудренная любовь которой наделала шума в начале этого года. Капитан, не будучи в состоянии победить жестокости этого маленького феномена добродетели, сохранил к ней самую редкую и самую странную верность в мушкетере. Он скучал в то время, как товарищи его в ожидании отличий, приятно проводили свои дни и вечера.

У Артаньяна была еще другая причина горя: товарищ его Молеврье, брат генерального контролера, никогда не имел недостатка в деньгах, и это отражалось на подчиненных ему мушкетерах. Он делал им на свой счет дорогие, вышитые золотом кафтаны и покупал блестящее оружие. Артаньян, как выслужившийся офицер, для которого ключи королевской казны поворачивались очень редко, не мог делать подобных затрат, и поэтому его рота казалась бедной сравнительно с ротой Молеврье. Он горько скорбел об этом оскорбительном сравнении и о суровости прелестной вдовы, как вдруг к неописанному его удивлению неумолимая красавица вошла к нему в комнату.

– Боже, мой! Кого я вижу! Не очаровательная ли мечта это? воскликнул он.

– Нет, отвечала молодая дама, целуя его в лоб и не дозволяя Артаньяну поцеловать ее иначе.

– Ах, милый друг, сказал капитан, падая к ногам хорошенькой путешественницы: – я счастливейший из людей… Нет более горя для меня… Вы здесь… присутствие ваше говорит мне…

– Но не то, именно о чем вы думаете, возразила вдова спокойно. – Встаньте, друг мой, прибавила она, отворяя окно: – и скажите, куда мы поместим все это!?

Артаньян взглянул на двор и увидел три большие телеги, тяжело нагруженные и еще не распряженные.

– Что это такое? спросил он с удивлением.

– То, чего вам не достает: полная одежда и экипировка для вашей роты.

– Возможно ли? И кто же мог прислать мне это?

– Особа, нежелающая, чтобы пышность Молеврье подавляла офицера, который более его стоит.

– О, я угадываю, очаровательная женщина… это вы, великодушие, которой… За какую же любовь, за какое счастье и наслаждения я должен заплатить…

– Позвольте, Артаньян; все это я доставила, не заключив предварительного торга… Но позвольте мне хоть теперь предложить вам условия. Ничто между нами не изменилось; я вас люблю больше, нежели в состоянии высказать, и знаю, что вы платите мне тем же…. Оба мы горим желанием доказать нашу взаимную любовь… Но ничего этого не будет. Не надо забывать, что вы женаты.

– Увы, какая мелочность в наше время удерживает вас…

– Я знаю все, что вы можете мне сказать; но в этом случае не хочу подражать своему веку.

– Знайте, что еще до знакомства с вами – я не жил уже с женой.

– Надеюсь, что вы со временем возьмете ее, потому что познакомились со мной.

– И не думайте об этом… Двадцатидвухлетняя вдова и такая суровая! Это чрезвычайно странно. Чтобы сделаться посмешищем двора – недоставало только, чтобы любовница привела мне жену.

– Капитан, я завтракаю у вас в присутствии одной родственницы, которая провожает меня, и потом уезжаю немедленно. Займитесь-ка распоряжением, чтобы принят был привезенный мной груз.

– Как, не останетесь даже на день?

– Ни на час.

– Но это черт знает, какая необыкновенная вещь! Одна из прелестнейших при дворе женщин содержит королевских мушкетеров.

– Это не первый раз… Но, конечно, редко.

– Но, конечно, в первый раз гвардейская рота экипирована целомудрием…

– Поторопитесь, друг мой: я заказала лошадей к полудню, и все эти костюмы должны быть примерены до моего отъезда.

– Я надеюсь, что любезность ваша не будет простираться до того, чтобы присутствовать при этой примерке.

– Может быть, я и заслужила эпиграмму, но завтра на королевском смотре похвалы его величества отомстят за меня.

Рота была собрана; мушкетеры примеряли обмундировку в то время как прелестная парижанка завтракала в квартире капитана. Наконец красавица уехала, увезя несколько пар штанов, слишком широких или узких, недостатки которых велела объяснить себе подробно.

На другой день на смотре король был поражен богатством второй роты мушкетеров, затмившей первую, Людовик ХIV чрезмерно удивился, что Артаньян, стесненные обстоятельства которого были ему хорошо известны, мог сделать подобную затрату, и спросил. – не обладал ли он волшебной палочкой. Артаньян отвечал, что судьба дослала ему нечто равносильное, и, не называя вдовы, объяснил в чем дело… Его величество сперва не хотел верить, но капитан поклялся в истине своих слов. Никогда, может быть, король не смеялся столько.

– Я дал бы тысячу луидоров, чтобы узнать, кто эта женщина! воскликнул он, нахохотавшись.

– Ах, государь, отвечал Артаньян, который при случае умел быть льстецом как и другие: – значит, вашему величеству угодно лишить ее достоинства бескорыстия.

Через три дня по отъезде дамы, поступок ее сделался известным по всей армии; но имя ее скрывалось под завесой таинственности, которой я не подниму: не было бы ни какой цели соблюдать целомудрие, если бы смешное привлекало его наравне с пороком к своему суду… Мушкетеры пользовались щедростью: нижнее платье свое они назвали штанами любви, а двор наименовал их детьми вдовушки.

Войска наши, однако же, делают чудеса: Шарлеруа, Армантьер, Сен-Вино, Фюрн, Ат, Дуэ, Уденард, форт Скарп, Куртрэ, менее нежели в два месяца покорены королевскими войсками. Его величество лично присутствовал при осаде Лилля. Под этой крепостью прорыты траншеи, и все единогласно утверждают, что король спускается в них, подобно простому гренадеру. Придворные постоянно упрашивают короля не подвергаться неприятельскому огню: несколько дней тому назад, при Тюрренне, упавшее ядро осыпало землю Людовика XIV, и маршал пригрозил оставить осаду, если король будет продолжать вести себя так неблагоразумно. Государь этот, подойдя, в виду всей армии, до оконечности палисада, уступил и собирался уходить.

– Государь, сказал старый герцог Шарост, удерживая его величество за руку: – господин Тюренн прав; но вино откупорено и надобно его выпить. Наденьте мою шляпу и отдайте мне свою: если испанцы будут целить в султан, они ошибутся, – а я ведь уже пожил на свете.

Король сознал справедливость этого совета; он в тот день оставался впереди, но на завтра рисковал уже менее.

Но вот малоутешительный оборот этой блестящей медали: при Монсье постоянно находится аббат Коснак, епископ Валенский; это его адъютант и проводник на пути славы. Огни укреплений отражаются на блестящей камилавке этого воинственного аббата, который каждое утро в траншеях раздает солдатам деньги от имени принца, и диктует вопросы, с которыми его высочество должен обращаться к рабочим. Король, удивленный успехами своего брата в военном искусстве, спросил недавно «кто столько научил его, кто советовал ему давать армии подобные движения»?

– Государь, отвечал Монсье: – это епископ Валенский.

– Советы его, возразил государь: – не слишком обязательны для меня; но относительно вас он советует недурно.

Вот мы и убедились, что Людовик XIV в своем семействе желает военной славы только для себя.

Из любезности ли, или из хвастовства, но испанский губернатор Лилля Бруай, каждое утро присылает королю льду.

– Попросите его, сказал однажды его величество посланнику: – прислать мне немного больше.

– Государь, отвечал кастильянец: – мой генерал сберегает лед, ибо надеется, что осада будет продолжительна, и боится, чтобы ваше величество не терпели в нем недостатка.

– Хорошо, хорошо, закричал посланному старик Шарост, находившийся тут же: – посоветуйте хорошенько Бруайю, чтобы он не следовал примеру губернатора Дуэ, который сдался как негодяй.

– Вы с ума сошли? воскликнул король с живостью, услыхав эти слова.

– Как, государь, отвечал герцог: – ведь Бруай мой двоюродный брат.

Несмотря на это приказание, Лилль сдался после девятидневной осады, и маркиз Белльфон назначен губернатором. Население этой крепости, по-видимому, мало расположено подчиняться игу завоевателя; оно принимает почти с грубой холодностью своих новых хозяев, которым его величество, особенно офицерам, предписал большую осторожность, так как последние собирались включить в число добычи хорошеньких обитательниц Лилля. Через неделю по вступлении войск в город, один гвардейский поручик простер слишком далеко покорность этому приказу: терпение его было таково, что «бей, но выслушай»! греческого вождя – ничто в сравнении. Офицеру этому, стоявшему с ротой на площади, встретилась крайняя надобность написать несколько слов. Он вошел к ближайшему булочнику и очень вежливо попросил его одолжить чернил, перо и листок бумаги. «В городе есть для этого особые лавки, отвечал нахально булочник: – обратитесь к ним и получите». Офицер отвечал, «что отказ сам по себе уже невежлив, но высказанный подобным образом, был просто груб». Едва он окончил это справедливое замечание, как булочник ударил его по лицу. Вы может быть, подумаете, что оскорбленный военный отвечал ударом шпаги, которым насквозь проколол своего противника? Ни чуть не бывало, капуцин не поступил бы иначе, как французский офицер. С раскрасневшейся щекой, расшатанными зубами он остановил двадцать мушкетов, которые прицелились в неосторожного булочника; громким голосом он приказал своим солдатам разойтись и оставался у двери булочной, пока они ушли до последнего. Эта черта невероятного почти хладнокровия нашла и сторонников и порицателей; число последних гораздо больше; но Белльфон, Лувуа и его величество находятся в числе первых: поручика произвели в капитаны. Городские старшины, арестовав булочника, выдали его оскорбленному головой. «Пусть он возвратится к своему семейству, отвечал последний: – я убежден, что он закажет и своим детям подражать подобной грубости». Слова достойные Сократа, но наш герой терпения может быть уверен, что потерял даром хороший пример.

Король возвратился из знаменитой своей кампании; теперь он помышляет о наградах. По-видимому, заслуги девицы Ла-Валльер в продолжении фландрской войны были блистательны, потому что она получает первую награду признательности государя. Владение Возежур превращено в герцогство-пэрство в пользу фаворитки и ее дочери.

При посредстве Швеции, мир был заключен в Бреде тремя отдельными договорами: 1) между Францией и Англией; 2) между Англией и Данией; 3) между Англией и Голландией.

Давали оперу трагедию Кино[59], под названием «Изис», для которой Люлли, написал музыку. Пьеса эта отличается блестящими стихами, что же касается до действия, то это тяжелая ткань из неправдоподобных эпизодов; в ней нет никакого интереса. Музыка представляет много красот, но мне кажется, что в ней больше искусства, нежели вдохновенья. При дворе составилась интрига против этого произведения, и эта интрига открыла другую… Маркиза Монтеспан собрала клику, потому что, как ей показалось, узнала себя в одном из. Действующих лиц Изис; а рвение и готовность наших молодых дворян помогать видам этой дамы доказывают, что она начинает нравиться королю. Несмотря на эту рождающуюся благосклонность, Людовик XIV не разделяет мнения своих придворных относительно произведения Кино и Люлли; напротив, он так им доволен, что приказал сделать постановление в совете, которое дозволяет знатному человеку петь в опере, извлекая выгоды из этой профессии и не унижая этим дворянства. Наш добрый парламент поспешил издать этот декрет; римский сенат поступил не лучше, когда серьезно обсуждал, под каким соусом приличнее есть рыбу Домициану.

«Сицилиец» – хорошенькая безделка Мольера, направленная против претенциозной манеры Бенсерада. Небольшая эта веселая и остроумная комедия доказывает, по крайней мере, изумительную плодовитость автора Тартюфа, которую дали наконец вполне, но в Шантильи у принца. Никогда еще ни одна пьеса не возбуждала столько критик и не заслуживала столько похвал. Это образцовое произведение; но образцовое произведение не право, когда задевает интересы сильных. Страшнее всего то, что ханжи с яростью соединились против этой комедии: невозможно доказать более ясным образом, что они узнали себя в лицемерах, на которых Мольер хотел наложить клеймо смешного… Гнев очень непоследователен, очень слеп…. Один священник в прошении, поданном королю, решил что автор Тартюфа достоин костра и в заключение осуждает его собственной властью. В ожидании наша знать спешит смотреть, пьесу и посылает к черту лишь тех, которые мешают ее представлению.