Людовик XIV платит герцогине Колонн для того, чтобы она находилась вдали от него. – Ходатайство у парламента об указе, чтобы госпожа Мазарини была верна своему мужу. – Смерть Анны Австрийской. – Унижения, испытанные нею в последние минуты. – Бал и агония. – Брачный венец и саван. – Последнее слово о королеве-матери. – Сибаритские привычки Анны Австрийской. – Неверность любовницы Бюсси. – Которой? – Письмо маркизы. – Монахиня и пленник. – Письмо недостаточно, когда любят друг друга. – Иезуиты, пригодные на все. – «Александр» Расина. – Мария Терезия прежде всего испанка. – Учреждение академии наук. – «Мизантроп» Мольера. – «Доктор поневоле» его же! – Альцест Монтозье. – Пожар в Лондоне; слово по этому случаю – Появление «первых семи сатир» Боало. – Портрет этого сатирика.

После зрелого размышления, Людовик XIV рассудил, что он должен сделать что-нибудь на память для Марии Манчини, своей прежней любовницы, и предпочел деньги. Маркизу Креки поручено было доставить госпоже Колонн три тысячи пистолей и наговорить кучу любезностей от имени его величества, обещая пансион в двадцать тысяч ливров. Но король в то же время поручил передать ей, что он не мог ее видеть, и просил даже избрать убежище более отдаленное от Сен-Жермена нежели аббатство Ли, в котором она находится.

– Право, маркиз, отвечала она: – я много слышала, что женщинам дают деньги, чтобы их видеть, но я не знала, что им платят за то, чтобы не видеться с ними.

Между тем уверяют, что господин Колонн выехал требовать свою жену, которая не более влюблена в своего мужа, как и сестра ее Гортензия в своего. Кстати о последнем. Шибко поговаривают, что он собирается требовать по суду своих супружеских прав. Хотела бы я видеть какую мину сделает хорошенькая герцогиня, когда ее принудят быть верной Мазарину и парламентским указом заставят разделять ложе супруга?

Анна Австрийская вчера скончалась на шестьдесят пятом году жизни. Она умерла от рака в груди, которым страдала два года, не признаваясь. Наконец государыня эта отдалась в руки Жандрона; шарлатаны эти пользуются большим кредитом, ибо остаток суеверия заставляет предполагать, что они обладают чудесными тайнами. Поручая себя Жандрону, королева-мать заперла свои двери честным медикам, которые, по крайней мере, могли бы облегчить ее страдания, так как это все, что природа позволяла их искусству.

В последние минуты сердце Анны Австрийской должно было подвергнуться самому жестокому испытанию: холодности служащих, которых она осыпала благодеяниями, и равнодушию собственных детей. За два дня до ее кончины, Беренгейн, ее первый камергер который вполне был ей обязан, вошел к ней в комнату.

– Надобно нам расстаться, любезнейший Беренгейн, сказала она ему.

– Вы можете судить, ваше величество, отвечал тот холодно: – как прискорбно вашим слугам слышать это; но нас утешает мысль, что вы избавляетесь от страшных страданий, и еще более от ужасного неудобства, вы, которая так любили хороший запах. Ведь болезнь, какой вы страдаете, распространяет зловоние.

Королева побледнела и замолчала.

Невозможно было не предвидеть близкой кончины этой несчастной государыни; а, однако двор не думал о прекращении удовольствий: театры, балы, веселые вечера, маленькие ужины продолжались, как ни в чем не бывало. За неделю до смерти матери, король праздновал с необыкновенной пышностью свадьбу девицы Артиньи, наперсницы девицы Ла-Валльер и о которой я когда-то упоминала. Празднество это совершалось в Лувре, когда мать Людовика XIV боролась с кончиной в Палэ-Ройяле; руки этого государя надевали на голову молодой невесте брачный венец когда тело вдовы Людовика ХIV закутывали в саван. Но каковы должны быть мучения умиравшей королевы, когда узнали, что в ее покоях, в нескольких шагах от смертного одра, – обладание ее жемчугами было предметом спора между королем и Монсье.

Анну Австрийскую жалеют многие несчастные, которым она помогала неутомимо; но вообще память ее мало уважается. Государыню эту, старшую дочь Филиппа II, упрекают в том, что она всегда казалась более привязанной к испанскому государству, нежели к вашему, но было бы несправедливо обвинять ее в измене интересам Франции с целью благоприятствовать пользам Испании. Главная ее ошибка, что она поддерживала Мазарини с упрямством, которое привело государство на край пропасти, откуда министр никогда не мог спасти его: из любви ли, по слабости ли характера, она приносила в жертву своему фавориту и дворян, которые служили ей, и народ, которому она должна была покровительствовать. Впрочем, Анна Австрийская полагала, что тирания самое лучшее средство управлять. «Необходимо, говорила она часто Людовику XIV: – заковывать в цепи народ, пока он спит, чтобы он проснулся покорным». Но более снисходительная и мягкая в своих действиях нежели в понятиях, вдова Людовика XIII много способствовала своей утонченностью к заложению фундамента той изящной любезности, которая, подобно блестящему лаку, украшает внешность наших нравов и пленяет иностранцев, если они останавливаются на этой блестящей поверхности.

Дочь Филиппа II, как настоящая сибаритка, не могла терпеть прикосновения грубой материи: самый тончайший батист, какого только можно было достать, казался ей слишком грубым для округлостей ее нежных членов. Кардинал Мазарини позволял себе иногда подшучивать над этой ее утонченностью и говорил, «что если ей придется идти в муку вечную, то ад ее будет состоять в том, что ей придется спать на голландских простынях».

Похороны Анны Австрийской были так просты, что это походило на небрежность; едва присутствовала четверть двора. Умерший государь оставляет мало приверженцев, и число их доходит почти до ничтожества, если покойный давно уже перестал раздавать должности и награды[51].

Бедный Бюсси, по-видимому, испытал в Бастилии участь, свойственную всем любовникам, принужденным удаляться от своих красавиц. Он жалуется на забвение своей любовницы[52], в письме к герцогу Сент-Эньяну, который прочел мне его. Я смело могу ответить, что эта непостоянная и красавица не госпожа Севинье. Заключение графа должно для нее быть причиной удвоенной переписки, а письмолюбивая маркиза не из тех, чтобы упустить такой прекрасный случай. Она пишет постоянно к кузену, к дочери, к сыну, к многочисленным друзьям; не стань этих лиц, я буду держать пари, что она начнет писать к своему садовнику, горничной, к лакеям. Граф Бюсси принадлежит к числу тех волокит, у кого, если они говорят о своей любовнице, можно спросить смело: о которой? Поэтому предмет жалоб нежного пленника без сомнения, принадлежит к числу женщин с прочными основаниями, которые мало заботятся о духовных сношениях, а любят более существенное.

У Бюсси появилась другая корреспондентка в роде госпожи Севинье: прошлый месяц он получил письмо от незнакомки, которая прислала ему на суд просьбу к королю об освобождении графа. Надобно согласиться, что внимание очень нежно, особенно если скрываются. Просьба представляла образец чувствительного красноречия; ее требовали назад, будет ли она одобрена или нет, но хотели, во что бы то ни стало, сохранить инкогнито. Посланец соглашался взять письмо, но он не знал корреспондентки, получив письмо из рук посредника. Бюсси на всякий случай отослал одобренную просьбу при письме, требованием ответа. Последний не замедлил прийти; граф написал снова, ему снова отвечали, и переписка, сперва чрезвычайно вежливая, потом дружеская, потом нежная, наконец, пламенная продолжалась две недели: это очень долго для влюбленных, обменивающихся только словами. В продолжение этого времени пленник, пустив в ход всех своих друзей, открыл, наконец, что эта незнакомка была двадцатилетняя монахиня. Приключение было интересно; Бюсси не оставалось ничего лучше, как преследовать его; но каждому роману необходима развязка, для которой здесь представляли серьезное препятствие двойные затворы Бастилия и монастыря. Молодая отшельница перестала писать; она созналась графу, что участье к нему возбудилось при чтений его произведений; признание это обнаруживало немного мирские наклонности; может быть она нашла способ прилагать иначе, как посредством писем, принципы, почерпнутые в произведениях Бюсси.

Как бы то ни было, просьба к королю возымела свое действие: королева, приняв живое участье в положении графа, послала ему… иезуита, отца Ноже, который должен был увещевать и исповедовать его, если это возможно. Я не знаю, до какой степени поручение монаха исполнено, но его кающийся говорить в письме к Бовалльеру: «Иезуит ее величества доставил мне большое удовольствие: он выхлопотал мне бумаги, которой у меня не было, писать к красавице и моим сотоварищам по разгулу. Я ему даже читал отрывки из моих эротических или просто скандальных посланий, и он нашел в них ловкие обороты… Да здравствуют дети Лойолы, готовые на все! Мне хотелось бы заставить их танцевать в придворном балете. Они сумеют пройти по всякой дороге, лишь бы только имели надежду достигнуть».

Расин читал Корнелю трагедию «Александр».

– Пьеса эта, отвечал автор «Горациев»: – показывает в вас большой талант поэтический, но не трагический.

Суждение это было строго вообще, но справедливо в частности. На палэ-ройяльском театре пьеса пала; автор поставил ее на театре Бургундского отеля, и она имела успех. Но люди со вкусом разделяют мнение первых ценителей. На этот раз Расин противоречит себе; я высказала ему это в глаза.

– Вы любите истину любезный поэт, начала я: – а показываете нам Александра таким влюбленным, каким он никогда не был. Припомните, что в продолжение семи лет герой этот посетил всего один раз жену и дочерей Дария, своих пленниц, которые, по истории, были красивейшими женщинами в мире.

– Согласен, отвечал мне трагик: – но ведь мы не македонцы, наша публика понимает любовь по-французски, и в таком виде надобно давать ее. Предложите ей греческую трагедию, весь партер превратится в один громадный зевок.

Расин был прав в этом случае, но тем не менее он сочинил плохую трагедию.

У нас учреждена академия наук, и Артаньян, выскочка офицер, назначен капитан-лейтенантом 2-й роты мушкетеров[53]: вот две важные новости как в городе, так и при дворе. Относительно второго удивляются, что герцог Невер уступил место прежнему караульщику Фуке. Носится молва, что этот вельможа и сестра его Гортензия отправляются странствовать по свету и искать страны, где не могли бы их тревожить ни супружеские права, ни власть парижского парламента. Кто доживет, увидит.

Я видела высокое произведение ума человеческого… я видела «Мизантропа»… Мольер не умрет. И это божественное произведение пало! Необходимо было в течении месяца поддерживать честь французской сцены фарсом, правда прелестным, но все-таки фарсом «Лекарь по неволе». О, публика, публика! до которых пор будет необходимо заставлять тебя глотать разум не иначе как из чаши глупости? Мольер поссорился с Расином, который отбил у него девицу Дюпарк, в начале года, чтобы играть в трагедии «Александр» в Бургундском отеле. Друг трагического поэта, уйдя с первого представления «Мизантропа», зашел к нему и объявил, потирая руки, что пьеса провалилась.

– Ничего не может быть холоднее, – сказал этот господин: – вы можете поверить мне на слово, – я сам был на представлении.

– Я не был, – отвечал Расин: – но не поверю, чтобы Мольер мог написать дурную пьесу. Ступайте назад и присмотритесь внимательнее.

То же самое можно было бы сказать и всему партеру. В этом великолепном произведении есть место, которым Мольер обязан Депрео. Однажды комический поэт старался уговорить сатирика не насмехаться над Шапленом, которого протежирует Кольбер и может отомстить его хулителю.

Что бы вы там ни говорили, друг мой, воскликнул Боало почти гневно: – генеральный контролер может делать все, что ему угодно; но если только король лично не прикажет мне находить стихи Шаплена хорошими, я буду утверждать всегда, что человек, написавший «Девственницу», заслуживает быть повешенным.

Стрела не упала на землю: автор «Мизантропа» воспользовался ею самым удачным образом в сцене, заканчивающей второй акт.

Кто-то недавно старался уверить Монтозье, что Мольер хотел изобразить его в лице Альцеста, и он пошел посмотреть пьесу.

– Я хотел бы походить на такого мизантропа, – сказал он, выходя из театра.

Так уж устроено в нашем мире, что трагическое постоянно следует за комическим. Сегодня читаем в газетах, что страшный пожар истребляет Лондон; он продолжался уже четыре дня при отъезде курьера. В английской столице дома так легки, что пламя успешно делает свое дело. Англичане такой серьезный, такой солидный народ, и чтобы быть последовательными, должны бы и строиться более прочным образом.

По поводу «Мизантропа» я говорила, что Боало чрезмерно, ненавидит Шаплэна; публика может удостовериться в этом, ибо этот едкий поэт напечатал семь превосходных сатир. Никогда Аполлон не изливал более желчи и не вливал ее в перо смертного с большим умом, силой и искусством. Правда, Депрео подражает Горацию, Персию и Ювеналу; но разве таким образом подражать – не все равно, что создавать. Действительно, сколько он должен был победить трудностей, чтобы офранцузить с таким успехом род, столь мало сообразный с нашими нравами и который он рисует так превосходно. Читая сатиры Баоло Депрео, невольно думается, что он злой человек; а между тем ничуть не бывало: сатирик этот зол только в стихах, а в домашней жизни нет человека добродушнее. Но как только представляется ему что-нибудь смешное, какая-нибудь глупая претензия или пустое чванство, – чистое добродушие его уступает место поэтическому гневу, который безжалостно царапает, сечет, разрывает. И на физиономии сатирика замечается выражение этого гнева, часто возбуждаемого погрешностями света. Черты его неправильны, крупны; небольшие яркие глаза, исполненные лукавства, прикрыты густыми подвижными бровями. Нос острый, немного согнутый и опускается во рту, тонкие и сжатые губы которого представляют главную черту остроумной злости. Цвет лица у него желтоватый, тело жидкое, члены слабые – все обличает, не крепкое здоровье. Скандальная хроника утверждает, что сатира его на женщин, эта пьеса столь жесткая, несправедливая и так мало французская, объясняется невозможностью – в какой находится цензор – оценить вознаграждение всех находимых в вас недостатков.

Если это правда, мы должны сожалеть и простить его.