Зимняя кампания. – Интриги Лувуа за принца из ненависти к Тюренну. – Завоевание Франш-Конте. – «Скупой» Мольера. – «Амфитрион» его же. – Бурдалу. – Аахенский договор. – Интриги Лондонского двора в Гаге. – Свирепый республиканец. – Провинция за удар по шляпе. – Госпожа Монтеспан фаворитка. – Тюренн принимает католичество. – Протоколы, изувеченного парламента. – «Тяжущиеся» Расина. – «Жорж-Данден» Мольера. – Анекдот по этому поводу. – Поведение короля с герцогиней Ла-Валльер; с госпожой Монтеспан. – Ла-Валльер возвращается в Шальо. – Тирания заступает место любви. – Ла-Валльер собственноручно украшает свою соперницу. – Клевета последней. – Маленькая собачка. – Портрет госпожи Монтеспан. – Смесь волокитства и ханжества. – Супружеская пощечина. – Юпитер, умеет позолотить пилюли. – Дозволение играть Тартюфа. – Долги принца. – Полки кредиторов. – Курвилль поправляет дело великого Конде. – В богатой Испании умирают с голоду. – Прелестные кастильянки. – Польский король Казимир. – Любезность и монастырское призвание. – Расин и Шаммеле. – «Британик» этого поэта. – Людовик XIV не танцует более в балетах; причина. – Большая Мадемуазель и граф Лозен. – Портрет этого вельможи. – Интрига, чтобы помешать его свадьбе с Мадемуазель. – Сцена по этому поводу. – Король соглашается на этот брак и тотчас же берет назад свое согласие. – Ярость графа. – Бурное объяснение с Людовиком XIV. – Горе Мадемуазель. – Начало фортуны незаконнорожденных детей короля. – Кандийский поход. – Вылазка против турок. – Кнут с серебряным кнутовищем. – Исчезновение наследства Бофора. – Пелиссон с хорошей стороны. – Введение кофе во Франции. – Указ о том, что морская торговля не унижает дворянства. – «Пурсоньяк» Мольера.

Молодежь наша, довольная и вознагражденная за прошлогодние подвиги, только и делала, что танцевала при Сен-Жермэнском дворе, или смеялась на комедиях Мольера, который, говорят, обещает нам несколько новых пьес. Вдруг король на прошлой неделе садится на коня, с принцем, герцогом Энгиенским и несколькими вельможами, и отправляется в Дижон, несмотря на снег и гололедицу. Через несколько дней после этого все французское дворянство следует по той же дороге, и все узнают, что Людовик XIV собирается завоевать Франш-Конте, несмотря на зимнее время… До сих пор тайна сохранялась, словно какой-нибудь заговор; даже самая любовь не выказала нескромности. Эти бедные испанцы не ожидали подобного визита среди зимы. На этот раз Лувуа удалось оживить лавровый стебель великого Конде, который должен быть главнокомандующим в этой войне под начальством короля. Но этот выбор не есть следствие воздаяния за блистательную храбрость победителя, при Нордлингене; министр удовлетворяет здесь свою личную ненависть к Тюренну. Король тем охотнее утвердил этот выбор, что мысль и завоевание Франш-Конте принадлежит Конде. Принц этот, управляя Бургундией, видел слабое положение испанцев Франш-Конте и решился, если только Людовик XIV одобрит его виды, овладеть этой областью, несмотря на суровую пору года, и употребив на это столько же времени, сколько Тюренн употребил для завоевания Фландрии летом. Зависть, служившая душой этого проекта, была зависть героя; Лувуа помогал ей посредством интриг царедворца.

Король, подобно Цезарю, пришел, увидел, победил, и лилии развеваются над укреплениями Франш-Конте. После двухдневной осады принц вступил в Безансон, который попросил единственного условия – сохранения плащаницы. Герцог Люксембургский также без особых препятствий проник в Салин; Доль в свою очередь не слишком сопротивлялся королю, который и овладел им лично. «Судя по тому, как вы защищались, писал Испанский совет губернатору потерянной провинции: – видно, что французский король мог ограничиться посылкой своих лакеев для завоевания страны вместо того, чтобы трудиться ехать самому».

Уверяют, однако же, в оправдание губернатора, что к успеху нашего оружия примешалось несколько измены. Один тонкий политик рассказывал мне вчера, что испанские граждане были подкуплены аббатом Ваттвилем[60], некогда офицером, потом картезианцем, впоследствии турецким пашой, наконец, духовным лицом, другом папы и, несмотря на последнее титло, отъявленным повесой. Должность главного декана в провинции, говорят, была обещана этому интригану за такую благородную услугу.

Как бы то ни было, французская академия выхваляла короля при его приезде за его быстрое завоевание. Первый еще раз это ученое учреждение приносит таким образом свои поздравления его величеству; злые языки заключают из этого, что иные члены этого ученого общества стремятся к другим наградам, нежели дары Аполлона.

Мольер дал нам почти в одно и то же время две новости: «Скупого», которого к стыду публики, он должен был в прошедшем году снять со сцены прежде, нежели выслушали пьесу и прелестную комедию «Амфитрион». Партер, может быть, состоявший из тех же самых лиц, которые освистали «Скупого», принял его с рукоплесканиями на втором представлении: последний суд справедлив.

– Я видел вас последний раз на пьесе Мольера, сказал Расин Депрео, говоря о «Скупом»: – и вы одни только смеялись в театре.

– Я слишком уважаю вас, отвечал сатирически поэт: – и потому не могу поверить, чтобы вы не смеялись сами, по крайней мере, внутренне.

Боало, кажется, менее доволен «Амфитрионом», успех которого, однако же, более общий; он полагает, что в этом произведении Мольер не возвысился до Плавта. Но какое же опровержение Депрео – постоянный смех публики в продолжение представления этой пьесы, одни уже стихи которой поставят ее в числе образцовых.

– Боже! воскликнула одна добродетельная женщина: – какая прелестная комедия «Амфитрион»! жаль только, что она учит грешить.

И подивитесь разнообразию вкусов! В то время как она выразилась подобным образом, Нинон, сидевшая возле нее, воскликнула громко:

– О, как счастлива Алкмена: у нее один из богов любовником.

Необходимо следовать хронологии, и потому я обязана, хотя и, к сожалению, говорить о проповеди непосредственно за комедией. Несколько уже недель как появился новый проповедник, производящий чрезвычайное впечатление – это отец Бурдалу – иезуит Буржский. Он не обладает красноречием Сено или Боссюэта, но его красноречие лучше того и другого. Никогда еще убеждение не вытекало из уст человеческих с такой силой, ясностью и грацией.

Сегодня напечатан в газетах Ахенский договор, устанавливающий мир между Францией и Испанией. Король мало был расположен отказаться от замыслов на остальную Фландрию; но Англия, встревоженная возрастанием могущества Людовика XIV, интриговала в Гаге, ссоря его с Голландией. Кавалер Тэмиль, посланник Карла II при этой республике, Иоганн Витт скоро согласились между собой остановить порыв монарха, обладающего такими двумя руками как Тюренн и Конде. В этих видах голландцы послали в Сен-Жермен Фон-Бенинга, старшину Амстердамского, республиканская откровенность которого не стеснялась в присутствии королевского высокомерия. Этот коптитель сельдей не довольствовался обещаниями, а требовал обеспечения.

– Разве вы не верите королевскому слову? – сказал ему однажды Лион.

– Я не знаю, чего желает его величество, – отвечал голландец: – а я принимаю во внимание то, что он может.

Благодаря вмешательству этого грубого посланника, Испания получила обратно Франш-Конте; Франция сохраняет то, что завоевала в Нидерландах; но Людовик XIV отказался бы охотно от этого, лишь бы заставить в своем присутствии обнажить голову Фон-Банинга, который, не смотря на все представления придворных, постоянно разговаривает в шляпе с королем.

Сегодня утром, при вставаньи, Креки, Белльфон и Гюмьер назначены маршалами Франции, а Монтозье получил губернаторство в Дофине.

Если бы еще кто сомневался в любви короля к госпоже Монтеспан, то должен уступить очевидности: госпожа Монтозье, имеющая обыкновение быстро оборачиваться к точке, на которой восходит солнце милостей, покидает Ла-Валльер, и гримасничает перед ее соперницей. Последняя выразилась вчера в апартаментах Мадам:

– Король делает все, что может для убеждения Ла-Валльер, что он еще любит ее, а только забывает сказать ей об этом.

– Да, – отвечала госпожа Монморанси: – это напоминает мне Шуази, который в конце письма к другу говорит в заключение: «Кстати! я позабыл тебя уведомить, что три дня уже, как умерла моя жена».

Тюренн отрекся от кальвинизма и перешел в римско-католическое исповедание.

Король велел уничтожить в парламентских протоколах упоминание обо всем, что происходило с 1647 по 1652 годы! Но события Фронды записаны в другом месте, и ошибки правительства не избегнут от суждения потомства.

Герцог[61] давал вчера ужин в своем небольшом доме, в улице Сен-Тома-дю-Лувр, – модным певицам Илэр и Раймон. Они одни только представляли прекрасный пол, а мужчины были кроме принца – Лионн, Сен-Поль, Сувре и еще четыре дворянина. Необходимо большое геройство ужинать в такой партии. Уверяют, впрочем, что они поют сегодня при дворе.

Я видела «Тяжущихся» Расина. Я не поверила бы, что веселые слезы имеют один и тот же источник, что и чувствительные: мне никогда не пришло бы в голову, что воображение, в котором создалась пламенная страсть Гермионы и бешенство Ореста, могло создать остроумные глупости графини Пембеш и Интиме.

– Где же, любезный мой Расин, говорила я новому сопернику Мельер: – где вы могли найти все, что ввели в эту прелестную оргию ума?

– Поберегитесь приписывать мне всю честь, отвечал он: – я только пустил в ход элементы, доставленные мне Депрео, Ла-фонтэном, Шапеллем, Фюртьером и несколькими другими вельможами, с которыми упомянутые писатели и я часто собирались в кабачке Мутона на Сен-Жакском рынке. Юридическим терминам научил меня советник Брильгак, молодой человек, серьезно судящий в палате, и который смеется как дурак при выпивке.

Я ему также обязан знакомством с лицами, выведенными мной на сцену, и которые в действительности еще смешнее, нежели в моих стихах. Вот, любезная графиня, сущая правда; вы видите, что я не стою и малой доли тех похвал, которые вы мне расточаете.

Зачем же надо прибавлять, что публике не понравились «Тяжущиеся»? что это образцовое произведение тонкой шутки и остроумной злой критики было принято с насмешкой?

– Оставьте их, сказал Мольер, хотя он и в ссоре с Расином: – скоро будут смеяться над теми, которые смеются над подобным произведением.

Предсказание сбылось: новая комедия превознесена выше небес.

В то время как торжествует Расин, Мольер не дремлет; он поставил в этом году при дворе в Версале, а потом и в Париже комедию «Жорж Данден» или «Смущенный муж», в которой многие могут узнать себя. Но автор имел в виду один только образец, который и нарисовал с поразительной верностью.

– Это, друг мой, сказал ему Шапелль: – мне кажется немного опасным; человек этот могуществен и может повредить вашей карьере, а может быть и спокойствию.

– Не бойтесь ничего, отвечал Мольер: – я пойду повидаться с оригиналом моего Дандена и хочу, чтобы на представлении моей пьесы он аплодировал громче других.

Действительно, через несколько дней наш комический поэт встречает Шапелля на улице и говорит, что все улажено с парижским мужем.

– Вот, что случилось, продолжал Мольер: – недавно я поймал его при выходе из театра и просил назначить время, чтобы выслушать пьесу, о которой мне хотелось иметь его мнение. Молодец мой, чванясь, отвечает, что очень рад такому обстоятельству. Условливаемся о времени. На и другой день он обегает всех своих знакомых с просьбой прийти к нему послушать чтение Мольера… Когда я пришел, гостиная была полна. Начинаю, чтение своего «Жоржа Дандена». Вскоре раздается лукавый смех, начинается шепот, посматривают на хозяина дома… Хозяйка в это время краснеет, двигается на стуле, закрывает лицо веером; наконец она встает и ускользает из гостиной… Что же касается настоящего Дандена, то он благодушно тешится смущением своей копии… Блистая веселостью, он привлекает внимание слушателей на черты, больше всего намекающие на его историю… Когда я окончил чтение, этот честный муж подошел ко мне, обнял, представил меня своим друзьям, которые смеялись над ним в глаза… И, повторяю вам, у меня не будет более твердой поддержки во время представления.

Мольер не ошибся: светский Данден, в то время когда играли первый раз комедию, которой он доставил сюжет, подавал пример и сигнал к аплодисментам… Оригинал, будучи сближен таким образом с копией, вызывал в партере бешеную веселость. Каждый день возобновляется подобная сцена: наш ослепленный муж не пропускает быть на своем посту и в зале не достает места для любопытных.

Невозможно теперь сомневаться в любви короля к госпоже Монтеспан; но он продолжает скрывать эту страсть. Разговоры его с герцогиней Ла-Валльер о той, которую он ей предпочитает, исполнены равнодушия, можно даже сказать презрения.

– Ей очень хотелось бы, чтобы я ее полюбил, говаривал иногда его величество: – но Боже меня сохрани! Женщина эта, по-моему, слишком кокетлива и много думает о себе.

А между тем каждый день по возвращении с охоты, переодевшись и напудрившись у Ла-Валльер, не сказав с ней и трех слов, король уходит в покои новой фаворитки и остается у нее весь вечер. Возмущенная подобным поведением и со стороны человека, которого она любила как и в первый день союза, нежная герцогиня уехала потихоньку из Сен-Жермена вначале этой недели, и удалились вторично в Шальо. Но исчезновение ее было кратковременно; она должна была исполнить приказание возвратиться в замок, переданное ей госпожой Кольбер. При этом обстоятельстве, когда нежность короля сверкнула последним блеском, подобно умирающему пламени, госпожа Монтеспан имела неприятность слышать, как Людовик ХIV клялся в вечной любви герцогине, и к прискорбию получила на другой день приказ жить вместе с соперницей, с которой по его словам, он не мог расстаться.

С этого времени обе любовницы живут для света в мире и только втайне ненавидят друг друга. Но, не смотря на клятву короля, легко видеть, что он с трудом переносит присутствие бедной Ла-Валльер. Никогда, впрочем, женщина, которой изменили, не выказывала более кроткого смирения; она простирает свою любезность и самоотвержение до того, что украшает соперницу собственными руками; а последняя громко уверяет, что она недовольна своим туалетом, если в нем не принимает участья Ла-Валльер. Каким образом соединить это с намеками королю, что герцог Вермандуа[62] не его сын, но сын Лозена. В устах любимой женщины – все правда: Людовик XIV верит этой клевете, и несчастная, которая никогда не способна была изменить, умирает медленной смертью, потеряв его нежность и часто встречая грубости этого неверного любовника. Вчера он поймал в комнатах собачку Ла-Волльер.

– Возьмите, сказал он, проходя мимо герцогини и бросая ей собачку: – вот ваша подруга, с вас и этого довольно.

Маркиза Монтеспан, владеющая в настоящее время сердцем его величества, была бы – надобно согласиться одной из совершенных красавиц при дворе, если бы выражение ее не обнаруживало смелости, способной скорее внушить желание, нежели прочную привязанность. Глаза ее прекрасны, но в них скорее сверкает пламень сладострастья, нежели нежности. Рот у нее чрезвычайно свежий, но улыбка презрительна и насмешлива. Прелестные белокурые волосы, развитая грациозная грудь, руки, красивее которых я никогда не видела, стройная хотя и немного полная талия, изящная нога – вот портрет новой фаворитки. Трудно найти женщину умнее госпожи Монтеспан и более оригинальный ум: это постоянная смесь сарказма и любезности – вызывающая проявление беспрерывно возбужденного темперамента. Впрочем, ничего нет увлекательнее разговора этой дамы, и все в ее устах принимает неотразимую прелесть: даже ее цинизм не имеет в себе ничего отталкивающего.

Можно ли поверить, что при такой организации набожные мысли, могут вмещаться в голове госпожи Монтеспан, религиозное настроение в ее сердце? Между тем это не подлежит сомнению. Многие достоверные люди говорили мне, что иногда, в минуты самой интимной беседы с королем, когда человек предается одним лишь земным стремлениям, она оставляла пламенного обожателя и уходила в соседнюю комнату молиться на коленях. Говорят даже, что она в порыве благочестия предупреждала мужа об угрожавшей опасности и просила его удалить ее от двора, но что по равнодушию ли или из честолюбия он не обратил внимания на эту просьбу.

Теперь маркиз и сам убедился в основательности боязни жены. Он громко кричит, выделывает всевозможные глупости и производит скандал, который только позорит его. Недавно маркиз явился в Сен-Жермен в карете, обшитой черным и сам одетый в глубокий траур. Король удивился и спросил по ком он в трауре.

– По жене, государь, отвечал он.

Король ограничился тем, что поворотился спиной к маркизу; но в тот же вечер последний получил приказание не являться ко двору. Странное приключение это случилось в первый день поста, и Лозен выразился по этому случаю следующим образом

– Начался пост, и в порядке вещей, чтобы в замке давались только трагические фарсы.

Но эта трагедия не сосредоточилась только при дворе; госпожа Монтеспан нашла ее и у себя в доме. Король категорически приказал маркизе прекратить всякие сношения с мужем. Разумеется, между супругами происходили жаркие сцены. В одну минуту, когда человек силой природы увлекается только одними животными инстинктами, маркиз, встретив упорное сопротивление, не мог удержать своего бешенства и самая сильная пощечина, нанесенная самому красивому лицу при дворе, утроила его природный румянец. Месть не только наслаждение богов, она также составляет необходимость женщин, а в особенности оскорбленных действием. Маркиза побежала жаловаться королю; маркиз был сослан в имение, лежавшее у подошвы Пиренеев. Двести тысяч франков, отсчитанных ему по прибытии на место, тамошним казначеем от имени короля, усладили несколько его скорбь… Бедный изгнанник, пересчитывая четыре тысячи луидоров, повторял этот стих Амфитриона: «Властитель Юпитер умеет позолотить пилюлю».

Была пора Амфитриону Монтестану удалиться; его неверная супруга не могла долее скрывать последствий своей преступной любви. Она попыталась, впрочем, замаскировать свою беременность, изобретя моду, которую поспешили принять при дворе; дамы теперь одеваются: по мужски, исключая юбки, на которую на месте пояса выдергивают рубашку, укладывая таким образом, чтобы в ее складках скрыть неестественную полноту. Мода эта производит фурор.

Наконец, мы можем наслаждаться образцовыми произведением Мольера; после двухлетних стараний при дворе, поэт этот получил дозволение поставить своего «Тартюфа». И вот теперь лицемеры и ханжи осуждены видеть себя на сцене после того, как играли на сцене света – это уменьшит немного их кредит, что чрезвычайно приятно.

Дела Принца в очень плохом положении; он должен более восьми миллионов, и служители его не получали по пяти, по шести лет жалованья. Каждый день масса кредиторов толпится у него в передней и принц, который не может остановить этих назойливых посетителей, старается пройти сквозь них как можно скорее, отделываясь новыми обещаниями которые сам не знает, как исполнить. Находясь в этой крайности, принц давно уже хлопочет у Кольбера о дозволении въезда во Францию; Курвилля, единственного человека, который может устроить дела этого задолжавшего героя. Генеральный контролер предложил за это чудовищную цену: не смотря на услуги, оказанные Курвиллем королю, заключением различных союзных договоров с Нидерландами, в то время как его заглазно вешали в Париже, строгий министр потребовал, чтобы он внес в казну еще шестьсот тысяч ливров. Принц, по крайней мере, выхлопотал, что старинному стороннику его дозволено защищать лично его дело. Он приехал недавно и старается в одно время успокоить немного алчность Кольбера и настоятельные требования ростовщиков принца. Двойная эта забота в хороших руках.

При; дворе много смеялись над тем, какие предосторожности должен был принять Курвилль, чтобы запастись в Мадриде мукой и сухарями. Для проезда через богатую Испанию до Байоны. Ни у одной нации нет столько золота, сколько у испанцев, а народ, тем не менее, пожираем насекомыми и бедностью; это дает понятие о том, каково может быть благосостояние государства, когда одно дворянство обладает вполне богатствами. Курвилль нам рассказал несколько подробностей более веселых о кастильских нравах. Так, например, существует обычай – проходя мимо кареты, в которой сидят женщины, заговаривать с ними. Обыкновенно разговор бывает сален и более, нежели двусмыслен. На это отвечают с живостью и никогда не остаются в долгу относительно вольностей. Но если при них есть мужчина, которого вы не заметили, он предупредит вас об этом весьма выразительными знаками, и которые равняются предложению удалиться. Итак, испанские мужья могут рассчитывать на скромность своих жен… когда сами их сопровождают.

Казимир, бывший сперва иезуитом после кардиналом, потом воином, наконец, королем польским, и который по примеру королевы Христины добровольно отказался от престола, живет уже около месяца в Париже. Людовик XIV очень хорошо принял его, и узнав, что он хочет снова поступить в духовное звание, дал ему аббатство Сен-Жермен де Превс большим содержанием. Однако Казимир не слишком-то торопится вступить в свою монастырскую должность – королевские ли привычки, воспоминание ли кардинальства, – только его польское величество является весьма чувствительным к прелестям наших красавиц. Этот король, сделавшийся аббатом, не обладает ни молодостью, ни красотой, ни остроумием; но у него огромные брильянты, на которые зарятся все алчные придворные честолюбия. Монарх, почти надевший рясу, всегда окружен роем светских красавиц в Сен-Жермэнской галерее; можно сказать, что драгоценные камни его выставлены на аукцион нежных взоров и заискивающих улыбок. В то время как экс-король борется среди сладостных соблазнов, его бывшие подданные нашли ему наследника. Герцог Лотарингский и великий Конде имели сторонников на Сейме, но у них не доставало главного деятеля – золота, и князь Михаил Вишневецкий, человек вполне достойный и потомок Ягеллона, был избран поляками…

Расин не является ко мне более; мы кажется с ним поссорились; насколько припоминаю – я ни в чем не могу упрекнуть себя. Я считаю себя слишком большим другом молодого поэта, чтобы позволить себе некоторые замечания относительно не весьма поэтических его стараний около Шаммеле; не знаю, как он посмотрел на это, но он удалился вслед за моими замечаниями… Конечно, доводы тридцатилетней графини ничего не значат перед убеждениями двадцатипятилетней актрисы. Несмотря на этот род размолвки я, тем не менее, отдаю справедливость прекрасным произведениям наследника Корнеля и искренно скорблю о печальном приеме, которым встречает публика его трагедию «Британик», даваемую около месяца в совершенной пустыне. Правда, в этой пьесе можно найти серьезные недостатки: историческая верность например, сильно оскорблена унижением величия Британика перед Нероном. Развязка, как Юния после смерти героя бежит сделаться весталкой – также лишена достоинства: это место лишено всякого вероятия, ибо храм Весты открывался для жриц этого божества лишь после долгого ряда испытаний и формальностей. Но одной уже роли Нерона, великолепно сыгранной Флоридором, первым актером нашего времени, достаточно, чтобы любоваться этим произведением, не говоря уже о блестящих стихах, каких не писал еще талантливый автор. Заключено, что после первого представления «Британика» Людовик ХIV перестал танцевать в придворных балетах; пораженные этим обстоятельством, наблюдатели искали причины и нашли ее в стихах о Римском Императоре, применимых к поведению французского монарха. Там говорится, что Нерон выставлял себя на позорище Римлянам, появляясь на подмостках театра.

Вот нравственный результат, стоящий больше всякого успеха; говорят, что монолог этот написан Расином по требованию Кольбера.

Мадемуазель, отказавшая в своей руке многим государям, тем не менее, носит цепи не столь знаменитого смертного; граф Лозен давно уже заставляет биться сердце, в котором обращается кровь Генриха IV. Этот фаворит Людовика XIV в сравнении с внучкой великого Беарнца, не более как весьма темный дворянин, которого только благосклонность государя вытащила из толпы, и смелость которого добыла больше кредита, нежели ему дали. Мне было бы затруднительно сказать, что именно очаровало Мадемуазель в Лозене, ибо, как мне известно, в нем мало хороших качеств и его нельзя назвать красивым мужчиной. Вот его портрет: он мал ростом, но недурно сложен, и талия его не лишена изящества. Волосы у него, белокурые неприятного оттенка, глаза более лукавые, нежели умные, нос и рот дурно очерчены. Лицо бледно и нельзя сказать, чтобы было красиво; но за всем тем в целом физиономия его имеет выражение. Лозен самый честолюбивейший из придворных, а так как он непостоянен и капризен, то недостигнутая им цель никогда не та, на которой он хочет остановиться. Будучи завистливым, он постоянно завидует богатствам или успехам других; насколько он этого достиг – добыча теряет уже для него прелесть и он стремится обобрать другого. По своему характеру этот господин не может иметь друзей: он сердит, дик и с удовольствием пользуется случаем ненавидеть. Если иногда у Лозена и являются проблески веселости, то эта мимолетная веселость разражается в злости; можно сказать, что ум свой он употребляет для того, чтобы отыскать недостатки даже у тех, кого он считает друзьями и в ком с любовью находит смешное. Граф обладает храбростью, которая становится опасной – от его необыкновенного искусства владеть оружием, поэтому он старается быть гордым до нахальства, в то время как перед сильными, от кого зависит, он унижается до лакейства. Однако же, этот человек, будучи таким как я описала его, нравился почти всем придворным дамам; большая часть из них хвастают между собой, что уступили ему, а другие сожалеют о своей суровости… Из этого можно заключить, что Лозен обладает тайной нравиться женщинам, что Мадемуазель сама убеждена в этом, ибо сгорает нетерпением выйти за него замуж.

В продолжение всего прошлого месяца при дворе происходили споры об этом странном союзе, на который девица Монпансье открыто заявила желание. Королева, Монсье, Мадам и даже госпожа Монтеспан объясняли королю все, что в подобном союзе было противного достоинству трона, к которому Мадемуазель довольно близка, как двоюродная сестра его величества. Людовик ХIV сознавал справедливость этих замечаний, но он любил Лозена; притом же он не считал себя вправе осудить на безбрачие свою родственницу, которая, достигнув сорокатрехлетнего возраста, не могла уже более претендовать на какого-нибудь царственного жениха.

– Вам хорошо говорить, сказал он Марии-Терезии, Генриетте и фаворитке: – вам хорошо говорить, потому что вы больше не девицы; но вы попробуйте хоть немного побыть на месте этой бедной девушки.

– Государь, отвечала королева: – ей нет недостатка в помощи неба…

– Не забывайте, что к этой помощи вы не прочь присоединять по временам и помощь земную.

– Мадемуазель, в ее лета, заметила госпожа Монтеспан: – должна отказаться…

– Но вы сами, маркиза, перебил король: – дадите ли обязательство сделать подобное отречение в пятьдесят лет?

– Ваше величество всегда сострадательны, возразила королева почти лукавым тоном.

– Вы должны признаться своему духовнику в этой злой шутке, сказал король, засмеявшись.

– Итак, ваше величество, вы позволяете графу Лозену вступить с вами в родство? продолжала фаворитка.

– А разве вам хотелось бы, чтобы он сделался вашим родственником?

– Ваше величество изволите иногда шутить.

– Однако пора поговорить серьезно. Лозен умный человек, храбрый офицер и дворянин хорошего рода; брак его с Мадемуазель не может повредить моей славе, но составит счастье моей родственницы и его собственное. Как бы то ни было, я подпишу.

– Ясно видно, сказала королева, уходя; – что ваше величество ни в чем не может отказать любви.

– Может быть, я уступал бы ей и менее, возразил, сухо король: – если бы вы были к ней более великодушны.

– Не я, государь, храню ее сокровищницу, сказала королева, бросив знаменательный взгляд на госпожу Монтеспан… Потом, сделав королю низкий реверанс, она ушла из комнаты.

Мадемуазель получила дозволение на брак с Лозеном; готовился контракт; фаворит, который должен был принять титул герцога Монпансье, получал громадное состояние[63]; король написал ко всем иностранным дворам об имеющем быть бракосочетании своей кузины. Но фортуна ветрена; Лозен вместо того, чтобы овладеть ею, когда имел к тому возможность, забавлялся безделицами, которые дали этому ветреному божеству время ускользнуть от него. Упоенный своим будущим торжеством, фаворит хотел 'придать ему всевозможный блеск; он потерял восемь или десять дней на приготовления. В это время Принц с сыном явились к королю и, бросившись к ногам его, описали самыми мрачными красками позор, какой предположенное супружество бросало на королевскую фамилию, на этот благородный род, сохранявший столько веков свою славу без пятна; и которую могло помрачить приготовлявшееся событие. Господа Конде затронули чувствительную струну: возбужденная гордость короля сделала в одну минуту больше, нежели все настояния двора в течение целого месяца: он взял назад слово, данное Лозену и написал иностранным дворам об отмене предполагавшегося брака.

Гораздо легче понять, нежели описать бешенство графа при этой роковой новости. Обманутый в самом пламенном своем стремлении – в честолюбии, оскорбленный в гордости, составляющей основу его характера, он разразился в проклятиях. Людовику ХIV, в проклятиях, которые к счастью были услышаны лишь несколькими преданными слугами. Но Лозен этим не ограничился; он поспешил во дворец и так сказать, силой проник в покои госпожи Монтеспан, где в то время находился Людовик XIV.

– Государь, сказал резко граф, не извиняясь даже в своем неуместном появлении: – я пришел спросить у вашего величества, чем я заслужил такое оскорбление.

– Э, друг мой, успокойтесь, сказал кротко король, который сознавал все, что было извинительного в гневе фаворита.

– Нет, государь, нет, я не могу перенести подобного унижения, сказал громко Лозен, отдавая королю свою шпагу: вы отняли у меня честь, возьмите же мою жизнь… возьмите. Я не хочу ее больше, я гнушаюсь ее…

– Успокойтесь, граф, молвил король с прежней кротостью: – я понимаю ваше прискорбное положение; но я вас вознагражу – я возвышу вас до такой степени, что вы перестанете сожалеть о супружестве, которое я должен был запретить.

– Я не желаю подарков вашего величества, я не должен ничего принимать от государя, который…

– Господин Лозен! воскликнул король громовым голосом, при звуках которого вбежала испуганная госпожа Монтеспан.

– Идите, коварная, идите наслаждаться своим делом, сказал граф фаворитке. – Это вы, да, вы обрушили стыд на мою голову… Вы боялись утратить немного своего влияния.

– Уйдите, граф! продолжал король, гордость которого возмутилась: – уйдите. Я прощаю ваше увлечение, но не смейте являться ко двору иначе как смиренным и покорным.

– Вот ваши любимые слова, государь; вам нужны только рабы. Если случайно ваша прихоть дозволит им поднять голову, они должны быть готовы опустить ее и погрузиться в прах, как только оканчивается эта прихоть. Я прошу дозволения вашего величества удалиться; я любил служить, но никогда не сумею пресмыкаться…

И Лозен вышел, не поклонившись.

В то время, когда эта сцена происходила в Сен-Жермене, Мадемуазель, запершись в Люксембургском дворце, разражается плачем и стенаниями. Она несколько дней пролежала в постели, не принимая другой пищи кроме бульона, и допускала к себе лишь самых преданных друзей. Ее высочества принимала их как неутешная вдова.

– Он будет тут! восклицала она, указывая на пустое место в своей постели, которое должен был занимать Лозен: – он будет тут. О, я умру, мадам, умру.

И бедная Мадемуазель орошала подушку слезами, Мало по малу горесть ее, однако же, успокоилась под влиянием утешений, которые расточал перед ней Лозен: любовник имеет огромные средства утешить о потере мужа, особенно если тот и другой соединяются в одной особе. После скорбь Мадемуазель ослабела, но не уменьшился гнев ее к Принцу. Чтобы сколько можно отомстить за дурные услуги родственнику, она трубит везде о связи принцессы со многими молодыми людьми, которых Принцу, не удалось сослать. Однажды, она сказала, в присутствии великого Конде в Сен-Жермен:

– Надобно надеяться, государь, что скоро дамам будет предоставлена свобода, объявлять своих любовников, как теперь мужчины объявляют своих любовниц… Это избавит ваше величество от подписывания ссылок.

Принц нахмурил брови, но не сказал ни слова.

Людовик XIV, чувствуя в душе, что он должен вознаградить Лозена, произвел его в капитаны гвардии на место Трема, которого назначил обер-камергером. В то же время он пожаловал своему незаконнорожденному сыну, молодому графу Вермандуа, звание адмирала Франции как бы в вознаграждение покинутой любовницы.

Не более года как мы наслаждаемся миром, а храбрость наших воинов возмущается уже тем, что они называют продолжительным спокойствием. Многие вельможи, в том числе, Лафелальяд, герцог Бофор, Навайль и граф Сен-Поль, меньший сын Лонгвилля, ходатайствовали у короля позволения отправиться на остров Кандию,[64] на помощь венецианцам против турок, которые уже несколько лет держат их в осаде. Это кипучее дворянство, которому король вверил не много войска, уехало к месту назначения. От них даже получены письма, которые я видела. В них есть подробности, занесенные мной в Мемуары по поводу их оригинальности, но которые я вычеркну со временем.

Когда небольшой французский отряд прибыл к осажденному городу, он нашел там офицеров всех наций, которые среди величайших, ежеминутных опасностей предавались такому разврату, что наши молодые вельможи были поражены, хотя в этом отношении и были обстреляны при Французском дворе. Ла-Фелльяд, описывавший все эти ужасы не из таковских, чтобы покраснеть перед развратом, но и тот говорит, что у него вставали волосы дыбом при виде бесшабашной распущенности офицеров…

Лафелльяд и его друзья, не принимавшие участья в позорном разврате, настоятельно просили венецианского генерала дать им войск для вылазки, которой они надеялись расстроить осаду. Не получив требуемого, тем не менее, они вышли из крепости с небольшим числом солдат. Передавая о таком почтенном факте, мне не хотелось бы упоминать об одном смешном хвастовстве; но истина прежде всего. Нападая на неверных, Лафелльяд не хотел употребить другого оружия, кроме кнута с серебряной рукояткой, которым он и хлопал, атакуя неприятеля. Но вскоре пришлось переменить маневр: французские отряд слишком слабый, сравнительно с силами осаждавших, не смотря на чудеса храбрости, потерпел полное поражение, и фанфарону нужен был кнут лишь для того, чтобы погонять лошадь в поспешном бегстве… Храбрый герцог Бофор погиб в этой несчастной попытке, и даже не могли найти его тела.

В то время, когда наши воины терпят поражения на востоке, римско-католическая религия одерживает новые победы во Франции над протестантами. Пелиссон, этот преданный друг Фуке, писавший такие прекрасные вещи в пользу бывшего министра в продолжение процесса последнего, готов был на этой неделе переменить исповедание. Но когда Монтозье сказал девице Скюдери, что этот умный человек немедленно после своего обращения будет определен в наставники Дофина и назначен парламентским президентом, Пелиссон, как деликатный человек, отложил свое обращение, чтобы не подумали, что он принимал из корысти католичество.

Лионн давал на днях первую аудиенцию турецкому посланнику Солиману-аге; свидание происходило в Сюрене. Наш министр иностранных дел не может нахвалиться одним напитком, называемым кофе, которым угощал его мусульманский посланник. Лионн вчера пригласил многочисленное общество отведать этого напитка, который мне показался отвратительным. Может быть, я и привыкну к нему[65].

Вышел указ о том, что морская торговля не унижает дворянства; но как же оно может унижаться от другого рода торговли. В Англии пэры королевства заседают в парламенте на тюках хлопчатки: великолепная аллегория, напоминающая, что торговля – основание благосостояние государства. У нас существуют еще отрасли такой промышленности, которые могут бесчестить благородных, когда история удостоверяет, что знаменитые наши предки выходили из своих зубчатых замков для того, чтобы грабить путешественников, и это их не унижало.

Мольер поставил своего «Пурсоньяка» – фарс, который будет смешить наших отдаленных потомков, как смешит и нас в настоящее время.