Убежище Гастона в Брюсселе. – Людовик ХIII в Сен-Жермэне; королева в Лувре. – Изгнание фаворитки. – Беспощадная война. Венера и Адонис на берегу Сомма, – Счастливый пловец. – Охота за крупным зверем. – Экуанские празднества. Видение. – Привидение Монморанси. – Воскресший граф Моро. – Кардинальский дворец. – Театральная зала – Мирамы. – Проказники старой улицы Тампль. – Кардинальская картинная галерея. – Латинская эпиграмма. – Счет Пюилорана покончен. – Урбан Грандье. – Луденская башмачница. – Процессия монахинь. – Шесть дьяволов в теле женщины. – Казнь Урбана Грандье. – Осмотр у Анны Австрийской. – Снова герцогиня Шеврёз.

Свирепые страсти Людовика ХIII и палачи, послушные орудия Ришельё, приобрели новую поддержку власти этого прелата. Несколько голов поднялись выше раболепной толпы, и тех сравнял топор.

Вследствие лангедокских событий Монсье заявил королю, что, не имея возможности оставаться с честью во Франции после смерти Монморанси и не находя никакой безопасности в королевстве, он решился выехать и искать приюта за границей. Гастон удалился в Брюссель, где инфанта приняли его также радушно, как и перед экспедицией. Вельможи, такие недавно пламенные ходатаи в Лангедоке, но онемевшие перед ревнивым бешенством, убившим Монморанси, разъехались по своим губерниям или по замкам. Знаменитая вдова, со своей стороны, не думала поднимать мщения. Будучи заключена в Мулене, она беспрерывно молилась в комнате, обитой черной материей с серебряными блестками. Даже свет не проникал в эту печальную молельню, освещенную лишь несколькими восковыми свечами. Там утешением ей служила благотворительность, придворными – бедные, надеждами – смерть и вечность с милым Генрихом.

Удалившись в Сен-Жермэн без двора, почти без свиты, Людовик ХIII предавался ненависти, которую он питал к королеве. Иногда укоры совести удручали его… Этот несчастный государь носил терновый венец. Будучи лишен власти и истинных почестей, неспособный ощущать удовольствия, он собирал только проклятия тех, кого притесняли его именем.

Королева, заключившись в громадной пустыне Лувра проводила дни еще печальнее. Верный своему слову, Ришельё снова сослал герцогиню Шеврёз. Она не только не помогала нежным замыслам кардинала, но еще, по возвращении, начала затевать против него интриги. Короче сказать, эти две личности не могли жить в одном месте; для этой беспокойной, деятельной четы была бы тесна вселенная. Министр хотел предписывать законы, Мари никогда не желала принимать их; из этого разногласия должна была возникнуть вечная война и герцогиня согласилась на перемирие лишь для того, чтобы удобнее наблюдать за врагом и выбрать место, куда бы удобнее поразить его.

Его эминенции легко было нанести фаворитке новый удар изгнания. Муж ее, герцог, давно уже имевший общего с ней одно только имя, не оказал ни малейшего сопротивления ее ссылке. Как муж-стоик, герцог Шеврёз думал, что его жена приобрела ему столько соперников, что было бы безумно делать себе из-за нее хоть одного врага. Стараясь более об украшении себя орденами, нежели о том чтобы скрыть свой стыд, он проводил дни, заваливая приношениями алтарь фортуны. Ставя свое честолюбие выше домашнего счастья, нарушаемого супружескими изменами, он боялся только неверности фортуны; он охотно променял бы двадцать ночей с женой на одну улыбку кардинала.

И вот в один прекрасный день гвардеец привез ей указ, обязывавший ее выехать из королевства.

– Я вам должна дать расписку, сказала она: – обождите немного, я сейчас приготовлю.

И, присев к столу, она написала министру:

«Постоянно одни и те же приемы, монсеньер: избегать битвы, которой вы не в состоянии были бы выдержать. Но что бы вы не делали, у меня есть сообщники в вашей армии, и рано или поздно я побью вас. Нежная Комбатле, которой вы обещали место на королевском ложе, никогда не получит его: будьте уверены, что я помешаю этому. Событие, которого вы страшитесь более всего, исполнится: французская лилия расцветет на стебле испанского куста, и, говорю вам все ваши хитрости будут бесполезны воспрепятствовать исполнению этого пророчества. Если вы проживете долго, в чем Бог поблагоприятствует моему мщению, и ваша старость ускорится вашим несчастьем: вы тогда узнаете, но уже слишком поздно, что на подобную мне женщину не нападают безнаказанно. Есть люди, с которыми надобно разделять власть или решиться потерять ее. Вы надеялись сохранить все, и вам не останется ничего.

«Прощайте. Война на смерть.

«Мари Роган, герцогиня Шеврёз».

После продолжительных совещаний с королевой, за которыми последовало трогательное прощанье, госпожа Шеврёз выехала в тот же вечер в Англию, увезя молодого дворянина кавалера Горвилля, недавно прикованного к ее колеснице, и который испускал еще только робкие вздохи. Путешествие ее прошло не без особых приключений. Кардинал, оскорбленный пророческим письмом, послал за нею отряд конницы, с приказанием привезти ее в Париж. Его эминенция решился заключить дерзкую предвещательницу в Венсенском лесу, надеясь объяснить королю эту увеличенную строгость. Погоня преследовала герцогиню довольно близко, так что последняя, принуждена была оставить свой экипаж недалеко от Амьена и продолжать поездку верхом, и для большей безопасности поехала по проселочной дороге. Беглецы надеялись окольным путем достигнуть реки Соммы, через которую предполагали переправиться на пароме, а паром удержать несколько часов на другом берегу, На деле, однако же, вышло не совсем так: когда путешественники наши прибыли к берегу, туча пыли позади показала, что погоня, преследовала их в этом направлении. Паром был еще далеко; они не могли доехать до него, ибо минут через десять настигли бы их всадники.

– Герцогиня! воскликнул Горвилль – шпага у меня добрая, и я могу только умереть, не избавив вас от рук неприятеля.

– Но все-таки я не попадусь в плен, не отомстив за вас.

И герцогиня показала кавалеру пару пистолетов, которые велела положить к себе в ольстреди.

– Я очень мог бы поручиться за вашу безопасность; не знаю только, согласитесь ли вы на то, чего требует необходимость.

– Говорите, кавалер.

– Я один из искуснейших пловцов в королевстве и способен плыть за двоих; но…

Любезнейший Горвилль, отвечала герцогиня, покраснев немного: – нет могущественного но, когда рискуешь потерять свободу, а пожалуй и жизнь.

– Самая тонкая ткань может увлечь, обоих нас ко дну.

– Не время рассуждать, сказала Мари, соскакивая с лошади: – а потому, не предаваясь детской щекотливости, примем первобытный наряд.

Она проговорила это со вздохом, который означал: «Я ничего не потеряю».

В несколько секунд мужское и женское платье лежало на земле; и на берегу Соммы появились Адонис и Венера. Адонис, не без некоторого рассеяния, не ускользнувшего от Венеры, сделал из платья связку, куда вложил оружие, и необыкновенно сильной рукой перекинул се на другой берег.

Кардинальная погоня была не далее ста шагов, когда Горвилль, обхватив великолепный бюст, прижал к себе, запечатлел на нем по удачному выбору поцелуй, и обнявшаяся чета бросилась в волны Соммы, кинув презрительный взгляд на врагов[46].

Горвилль не хвастал: не смотря на тягость, которая могла замедлять его движения, он быстро переплыл реку; герцогиня, лежавшая на спине своего мощного товарища, была даже не совсем покрыта водой. Небольшая группа ольх, росшая на берегу, покрыла быстрое одеванье, подробности которого для нас не важны. Отряд, прискакавший на берег, нашел только двух покинутых лошадей, которые, не смотря на мундштуки, ощипывали молодые, листья на кустарнике.

Всадники, не слишком-то доверяли искусству плавания своих коней; из них же самих пловцов было немного, и они удовольствовались, захватив лошадей, оставленных беглецами. С этой добычей погоня воротилась.

Горвилль заслужил неоспоримое право на благодарность Мари, да она и не противилась этому. Сокровища, которыми он мог любоваться, прежде чем сделался освободителем, щедро вознаградили его за услугу. Впоследствии узнали, что теша и вместе медля уплатить свой долг, герцогиня едва не была схвачена на другой день утром в хижине, где она провела ночь, неблагоразумно продолжительную. К счастью океан был близко; шлюпка, приняла признательную даму и ее кавалера, и они очутились в безопасности.

Ришельё с бешенством узнал о неудачи погони, посланной за его неприятельницей; он знал, что эта женщина, привыкшая вести переговоры в королевских постелях, не замедлит бросить на руки Людовика XIII Испанию, императора, по крайней мере, как союзника, а может быть и Великобританию. И так госпожа Шеврёз смущала покой человека, который повелевал всеми сухопутными и морскими силами, командовал всеми крепостями и распоряжался королевской казной по своему произволу… Кардинал сожалел, что сжег свои корабли в войне с самой искуснейшей интриганкой в Европе. Здоровье короля постепенно ослабевало, и ни что еще не гарантировало Ришельё возможность быть страшным будущему государю. Мори смело обещала новый цветок лилии на испанском стебле: она была женщина, способная сдержать слово во чтобы то ни стало, а в делах любви Ришельё сознавал себя новичком перед своей противницей.

В то время как министр по целым дням сидел запершись с отцом Жозефом, своим лучшим советником, и обсуждал важный вопрос – начинать ли войну или ограничиться выжиданием. Людовик XIII употреблял свои грустные досуги, то занимаясь ловлей птиц в силки, то охотясь за крупным зверем. Однажды, когда он гонялся за оленем в окрестностях Парижа, ночь застигла его недалеко от замка Экуэн, и он изъявил желание переночевать. Немедленно повара отправились приготовить государю ужин в этом королевском замке, где уже двор не бывал, Бог знает с какого времени. В средние века Экуэн знал веселые дни; в нем гремели пиры, сверкали, иллюминации, прелестные женщины украшали эти празднества, и раздавались в нем любовные вздохи и речи. Но когда вступил в него Людовик XIII, в замке господствовала мрачная тишина: все, что некогда здесь веселилось, кипело жизнью, теперь лежало прахом, разбросанное по могилам, большей частью безвестным… Одни только ночные птицы, гнездившиеся в расселинах стен, казалось возвещали живущим, что эта обширная пустыня не принадлежала им более.

Король в сопровождении нескольких дворян, проходил чрез громадную готическую валу; факелы, несомые слугами, слабо освещали ее, по углам залегал мрак. Вдруг Людовик остановился, отступил несколько шагов назад, протягивая руки вперед, как бы отталкивая что-нибудь ужасное, и шляпа свалилась с головы его, поднятая волосами, вставшими дыбом.

– А! воскликнул он резким голосом: – Монморанси!

– Это ничего, государь; сказал Брезе, быстро подходя к королю: – вероятно, вы подумали в этот момента об этом великом преступнике и вам почудилось…..

– Там, там! говорил Людовик, указывая пальцем на предмет, который виделся ему одному. – Разве вы не видите? Красивый, благородный, но окровавленный.

– Успокойтесь, ваше величество, это на более как игра воображения.

– Послушайте! Он упрекает меня в своей смерти… Он прав, я был жесток. С тех пор сон мой ужасен…

– Пойдем, государь, сказал Брезе, стараясь увести короля в приготовленную ему комнату.

– Нет, ведите меня, далеко от этого гибельного замка.

– Но где же ваше величество, проведете ночь?

– Все равно! я переночую и на земле, если нужно, только далеко; далеко отсюда. Вот он меня преследует, прибавил Людовик, уцепившись за руку дворянина. Тень Монморанси, успокойся… прости меня… я был… я был ревнив.

И звучный свод с силой повторил эти слова.

Наконец увели, или, лучше сказать, унесли Людовика XIII… Никогда больше он не был в Экуэне[47]. Более месяца сам король походил на привидение, так лицо его было бледно, мертвенно, голос глухой, глаза тревожны… Он поседел даже.

Через несколько дней после этого происшествия один вельможа имел неосторожность сказать Людовику, что в Венеции видели Море, на бале, танцующим с дочерью дожа.

– Графа Море? повторил король: – моего брата, убитого в рядах мятежников при Кастельнодаре?

– Многие письма, из Италии подтверждают этот факт.

– Неужели мертвецы выходят из гробов, чтобы обвинять меня? воскликнул Людовик, дрожа, всеми членами.

– Ваше величество, кажется нездоровы, сказал кардинал, входя в эту минуту.

– Что это значит, кузен? спросил король. – меня уверяют, что граф Море жив и что его видели в Венеции?

– Государь, подобные слухи достигли и до меня месяц тому назад, отвечал Ришельё: – и я немедленно написал к нашему посланнику при республике. Он уведомил, что все это ложь; после тщательных, настойчивых расспросов оказалось, что никто лично не видел графа Море.

– Но кузен, ведь вы, если не ошибаюсь, получили в Лангедоке самые верные сведения о смерти графа?

– Настолько верные, государь, насколько это возможно при подобных обстоятельствах; наконец, рассказ об этом происшествии распадается надвое. Одни уверяют, что принц, будучи ранен из пистолета в живот капитаном Бидероном, пал мертвым на поле битвы. Тем не менее, несомненно, что раненый был взят в карету Монсье и перевезен в Пруильский монастырь. Нет сведений – прибыл ли он туда или умер в дороге. Монахини утверждают, что они не принимали умирающего, а между тем, нет нигде следов его могилы и известий о дальнейшем прибытии его к какому-нибудь европейскому двору. Я вывел из этого, государь, что Пруильская настоятельница солгала; а так как ложь смертный грех, в особенности для монахини; то эта женщина сослана в другой монастырь на покаяние и лишена своей должности.

– Как! по подозрению, кузен?

– Все государства погибли бы одно за другим поочередно, если бы монархи ожидали неопровержимых доказательств для того, чтобы карать своих врагов.

– Кузен, сказал Людовик ХIII мрачно и медленно. Я теперь слишком опытен и знаю, что поспешные наказания поражают невинных жертв… и после этого ночи наполняются привидениями, укорами совести и страшными грезами.

– Граф Море положительно умер, сказал Ришельё, не отвечая на зловещее, замечание короля.

– Да будет мир праху его… По крайней мере, этого я не подверг позорной казни.

Через две недели после этого разговора, кардинал доложил королю, что после самых тщательных розысков были найдены останки графа Море, по указанию одного лангедокского крестьянина. Ришельё прибавил, что граф испустил последний вздох в карете Монсье и был похоронен своим оруженосцем в оливковой роще.

* * *

В продолжение четырех лет, последовавших за казнью Монморанси, при дворе Людовика ХIII не произошло ничего замечательного. Если бы любопытный иностранец захотел увидеть короля, ему указали бы в Сен-Жермэне деревенского дворянина, влачившего бесполезную жизнь, скучного, слабого, который давал только знать о себе взрывами гнева, подобно тому, как летний удушливый день оживляется молниями. Если бы этот самый иностранец искал королевы, ему указали бы в. церкви Валь-де-Граса женщину, стоявшую на коленях, еще прекрасную, но обычная бледность которой обнаруживала душевные страдания, в то время, как роскошные формы ее обличали натуру, падавшую под тяжестью собственной силы. По вечерам все окна Лувра были темны, вся жизнь этого дворца казалась мертвой.

Двор Франции, настоящий государь, придворные, целые полки дворян, гвардия слуг, одним словом – все, составляющее верховную власть, находилось в недавно отстроенном кардинальском дворце[48] на месте отелей Рамбулье и Меркер. Остановимся на минуту перед этим обширным зданием.

В общем расположении плана вкус архитектора Мерсье поглощался наклонностью к пышности, которую во всем обнаруживал кардинал Ришельё. Поэтому дворец скорее внушал удивление, нежели возбуждал чувство изящного. Главный фасад, выходивший на улицу Сент-Оноре, представлял длинные ряды аркад, довольно разнообразного вида, украшенных не совсем удачно корабельными кормами и якорями, напоминавшими звание главно-начальствующего флотом, в которое был облечен Ришельё. К этому главному корпусу, заключавшему в себе парадные покои, были присоединены два флигеля такой же архитектуры; один специально предназначался для театральной залы, другой состоял из галереи.

Чрезвычайно хвалили внутреннее расположение кардинальского дворца. Сто раз были описаны его бальные залы, щегольские будуары, – эти убежища сладострастия, – которые прелат вопреки восстановлению правил духовенства, велел устроить не щадя издержек; нечего и говорить о роскошной меблировке, на которую королевская казна, доставила, средства могущественному министру. Столы черного дерева, мраморные, порфировые, с изящными инкрустациями из яшмы, халкедона, порфира, аметиста, агата, и лапис-лозули; черепаховые шкафы, украшенные кораллами и корналинами; турецкие, персидские, китайские ковры с яркими цветами, подобными, живым; бархатные, атласные, парчовые обои или расписанные искусными копиями Рафаэля, Жюль-Романа, Альбрехта Дюрера, Темнесте, Рубенса, Кортона; постель с занавесками из китайского газа, из шелковых материй с серебряными и золотыми цветами, с блестящими полосами того и другого металла; наконец вазы, люстры, украшения, из листового золота с драгоценными камнями в роскошнейшей в мире церкви – все это уже было изображено в тысяче описаний, соперничавших с восточными сказками.

Но большая театральная зала, описанная, до сих пор довольно плохо, заслуживает некоторых подробностей. По-видимому, давая план этой постройки, Ришельё измерял свой век таким, каким он его сделал – блестящими периодами Греции и Рима. Зала состояла из обширного параллелограмма, в конце которого возвышалась, сцена; она занята была двадцатью семью ступенями, расположенными по образцу древних театров и оканчивавшимися восемью большими аркадами. Во время представлений ступени эти покрывались деревянной одеждой, на которой садились зрители, исключая трех мест, расставленных для прохода; по стенам имелись два золоченых балкона, предназначенных для высших особ двора, которые всегда присылали стулья перед спектаклем. На потолке, искусная кисть изобразила длинный ряд коринфских колонн, которые по чудесной комбинации перспективы возвышали, по-видимому, свод, в действительности весьма низкий. Цирк этот – подражание древним – мог вместить три тысячи человек.

Это обширное здание Ришельё предназначал для представления трагедий, трагикомедий и героических комедий, которые до тех пор сочинялись Ротру, Этоалем, Боаррбером, Коллете, Демаре – драматурги, в безобразных произведениях, которых сверкали, однако же, поэтические искры. Но вдруг над ними воспарили широкие крылья, могущественного гения, который парит до сих пор и, может быть, будет парить всегда на недосягаемой вышине для французских трагиков… Появился Корнель.

Господствующая мысль кардинал, при поспешности докончить прекрасную театральную залу прежде самого дворца, не заключалась, однако же, в том, чтобы предоставить французской Мельпомене храм, достойный ее; самое решительное желание его возбуждалось мщением. Известна уже была одна рапсодия Мирам, произведение отвергнутого обожателя Анны Австрийской, и которую он наполнил горькими намеками на любовные похождения королевы, а также и на ее интриги с Испанией. Первый министр сгорал нетерпением предоставить на потеху многочисленной публике эту ядовитую пьесу; он заранее восхищался краской стыда королевы, которая должна была с унижением слушать эту ясную аллегорию своей любви к Бэкингему:

«Я чувствую себя преступной, любя иностранца, который из любви ко мне грозит опасностью этому государству».

Театральная зала кардинальского дворца предоставлялась актерам, прибывшим из Италии. В ожидании, они давали свои фарсы дурного вкуса, но в которых иногда проявлялось остроумие в одном герое, помещавшемся в Вьелль-Рю-дю Тампль: туда то любители скандалов ходили смотреть Арлекина, Шута, Мезетен, Красавца Леандра, Тривелена, Доктора, Изабеллу, Коломбину и проч.

В картинной галерее кардинала собраны были все лучшие произведения живописи школ итальянской, фламандской, французской и испанской. Среди этих богатых коллекций был повешен портрет его эминенции, под которым суетный прелат позволил написать: Hic stante, cuncta moventur[49]. Однажды под этой хвалебной надписью кто-то начертал карандашом следующие слова: Ergo cadente, omnia quiescent[50]. Прочтя эту остроту, Ришельё сказал с движением досады:

– Я дал бы девять тысяч пистолей, чтобы узнать автора.

– А я убежден, монсеньер, – отвечал веселый Боаробер: – что он дал бы двадцать тысяч по противоположному поводу.

Между тем, вражда неосторожно изгнанной женщины принесла свои плоды. Людовик ХIII воевал с Филиппом IV, который по внушениям своей любовницы, прелестной герцогини Шеврёз, велел вырезать французский гарнизон в Треве и захватил электора, нашего союзника. Мари также убедила императора принять сторону принца Лотарингского, своего другого любовника, лишившегося владений за то, что выдал свою сестру за Гастона против воли короля: Одним словом, Франция была в открытой вражде со всем австрийским домом и его немецкими, брабантскими и итальянскими союзниками.

Главной причиной этой войны был Монсье, и прежде даже чем качалась она, оставил всех своих союзников. Он поручил своему любимцу Пюилорану заключить тайное условие с кардиналом, и потом этот ветреный принц уехал из Брюсселя, оставив мать, жену, свою благодетельницу инфанту и донну Бьянку свою любовницу, не простившись ни с одной из этих дам, которые в различных отношениях заслуживали большего внимания.

Кардинал объявил уже недействительным брак Монсье; но Рим поддерживал духовные узы. При том же Маргарита Лотарингская, руководимая добрыми советами, поехала искать мужа, который, несмотря на всю свою ветреность, защищал свои супружеские права, благодаря помощи, оказанной ему главной заинтересованной особой. Обстоятельство это сделалось роковым для самого верного слуги Гастона: какая-то гибельная сила, казалось, преследовала всех его сторонников. Пюилоран, как мы уже сказали, взялся, очертя голову, довести брак до разрыва. За это обещание, Ришельё, который ничем не дорожил для достижения цели, посулил этому фавориту сто тысяч экю, герцогство-пэрство и руку одной из своих племянниц. Но необычайная отвага принца грубо разрушила эту блестящую фортуну: старый осадок злобы, существовавший еще в сердце Ришельё, забушевал с новой силой. – Пюилоран был заключен в Венсенском замке и погиб в скорости… Счет его был сведен.

В тоже и время луденский патер в Пуату, Урбан Грандье покончил также и свой счет, ибо его имя было замечено красными чернилами в ужасной записной книжке. Настоящее преступление этого человека заключалось в том, что по рассказам одной девушки, слывшей его любовницей, он сочинил пасквиль под заглавием: «Луденская башмачница». Эта личность вовремя интимных отношений Ришельё с королевой-матерью в Ангулеме, как-то подкралась однажды очень близко к влюбленной чете; подробности сообщенные, Урбану Грандье были точны и рассказ вышел скандальный, который взбесил его эминенцию. Тем не менее, нужен был предлог для строгости: его скоро нашли в ухаживании, может быть, даже и слишком пристальном Урбана Грандье за уреулинскими монахинями, находившимися у него в послушании. Этот патер был любезен, красив собой, строен; кажется было доказано, что он возбудил не одну страсть между бедными затворницами. «Желание женщины – огонь, который пожирает».

Желание монахини во сто раз хуже. Урсулинки умирали от любви, а между тем было объявлено, что в них вселился демон Искуситель, увы, естественное существо, провозглашенный нечестивцем, волшебником, слугой сатаны, попал в темницу: пытки растерзали ему тело, переломали кости так, что из них выходил мозг. Беднягу и сожгли живьем. Мы, однако же, увидим, что такое были луденские монахини, одержимые дьяволом.

Обстоятельство это было изобретено для удовлетворения мести; после смерти Грандье, оно сделалось предметом торговли: это была приманка для милостыни и благотворительности. Любопытство, смешанное с некоторым суеверием, привело однажды графа Люда в монастырь одержимых бесом. Он обратился к отцу Миньону, их начальнику.

– Я сомневаюсь в этом бесновании, сказал он.

– Оно так явственно!

– Я вам предоставлю случай убедиться. Со мной есть святыня, заключенная в этой коробочке: она была дана моим предками и вот три века благочестиво сохраняется в нашем семействе. Святостям верит всякий христианин, и исключая гугенотов; но теперь встречается много фальшивых. Прежде чем обделать ее в богатую хранительницу, я хотел бы удостовериться: истинная ли она, и мне кажется, нет более верного средства убедиться в этом, как приложив ее к одной из ваших одержимых бесом.

– Ваша мысль, граф, хорошая и святая.

Отец Миньон потребовал настоятельницу Жанну Бельфил, которую дьяволы мучили больше всех монахинь. Она была одержима, как говорили, шестью: Левиафаном, Вельзевулом, Астаротом, Собелоном, Асмодеем и Элинси. Злейший из всех, Левиафан, овладел ее головой. Когда монахиня вошла, отец Миньон подал ей знак, который граф заметил очень хорошо, потом заклинатель духов приблизился к ней и приложил ей к груди коробочку. В одно мгновение одержимая начала метаться, руки ее корчились, и она страшно завыла. Монах отнял коробочку, и к Жанне Бельфиль возвратилось спокойствие.

– Я не думаю, сказал отец Миньон серьезным тоном: – чтобы вы теперь сомневались в силе своей святыни.

– Также как и в одержимых!

– Бога, ради, граф, позвольте мне посмотреть на это драгоценное сокровище.

– Сделайте одолжение, отец мой.

Коробочку, раскрыли при многих лицах, приглашенных по этому случаю, и в ней увидели перо и клочок шерсти.

– Ах, граф! воскликнул смущенный монах! – Зачем вы посмеялись надо мной?

– А вы, несчастный, зачем насмехаетесь над Богом и над людьми?

– Граф! ваше нечестие могло бы вам стоить дорого… если бы…

– О, я вас не боюсь; истина погасит ваши костры. Но вы, несчастный, бойтесь наказания неба, которое оскорбляют ваша ложь и ваши беззакония. Недалек может быть день, когда кровь Грандье падет на ваши головы.

Казнь луденского патера была последним аутодафе, которое позволили себе проповедники истинной религии[51]: на этом остановились человеческие жертвоприношения милосердому Богу, которому до тех пор служили, как скифы своим свирепым божествам. Достойно замечания, что род мучительной смерти, против которого давно уже восставали невежественные фанатики, был предписан самым просвещенным человеком той эпохи; значит, мщение не цивилизуется.

Ришельё замышлял принесение в жертву второго лица в королевстве. Любимой мыслью кардинала было соединить госпожу Комбалле с королем, и ничто, по-видимому, не должно была воспрепятствовать исполнению этого замысла. Всякая воля немела, все лбы склонялись перед властелином. Упорная война, которую вела сынами Испания, помогали, впрочем, преследовать государыню родом из этой страны, и которую можно было обвинить в пристрастии к интересам своей родины. Людовик XIII более и более ненавидел Анну Австрийскую, и ненависть его еще увеличивалась от досады, причиненной ему быстрым походом испанских войск по французской территории. Нужен был самый легкий довод, чтобы погубить Анну Австрийскую, и в 1636 г. Ришельё казалось, что он нашел этот повод.

Агенты министра перехватили письмо, адресованное королеве; оно было от Мирбеля, прежнего испанского посланника в Париже. Письмо само по себе не представляло никакой важности, но нет той писанной строчки, по которой с помощью истолкований нельзя было бы обвинить ее автора в преступлении. Кардинал велел снять копию и отправить оригинал по адресу. Его эминенция полетел в Шантильи, где находился в то время Людовик ХIII. Сношения королевы с врагами, доказанные письмом, содержание которого было официозно отравлено, возбудили в высшей степени гнев монарха и без того уже переполненный желчью. Он потребовал немедленно Сегье, недавно назначенного канцлером, приказал ему отправиться в Валь-де-Грас и произвести, самый строгий обыск в комнате королевы.

– Не щадите даже и ее особы, прибавил король.

– Государь, отвечал канцлер: – уважение…

– Господин Сегье, величие королевы – не более, как отблеск величия короля, ее супруга: я вам приказываю не обращать на это ни малейшего внимания.

– Надобно быть усердным, господин канцлер, прибавил, Ришельё: – вы слишком опытны, чтобы не видеть, как посредством измены, к несчастью, слишком, очевидной, которой его величество, во всяком случае, позволит мне смягчить наказание, испанская инфанта (кардинал подчеркнул это слово) сама поставила себя вне царственной защиты. Эта государыня теперь вам подсудна, и я полагаю, что послабление судьи – есть уже, начало, кривосудия.

– Повинуюсь хотя и с прискорбием строгому повелению короля, моего государя, – сказал Сегье с низким поклоном и вышел.

– Мера эта раздирает мне сердце, – продолжал лицемерный министр: – но всякое чувство должно умолкнуть перед спасением государства. Теперь, объяснив необходимость печальной строгости, я уверен, что ваше величество, окажете милосердие вашей августейшей супруги.

– Ничего не хочу слышать, кузен! – воскликнул Людовик ХIII, сверкая гневными глазами: – Анна будет сидеть в государственной тюрьме до заключения мира с ее братом, хотя бы война должна была продолжаться двадцать лет…

– Успокойтесь, государь! Кроме того, что милосердие – добродетель, от которой короли никогда не должны уклоняться относительно своих близких. Европа осудила бы такое насилие, да разгневалось бы и само небо. Но есть средство, освященное примером многих королей, ваших предшественников, в тоже время предписываемое относительной необходимостью, и которое ваше величество может употребить с одобрения земных властей, даже согласие служителей рожества.

– Говорите скорее это средство, господин кардинал.

– Я еще колеблюсь, у меня разрывается сердце при мысли огорчить королеву.

– Но разве она щадит меня, когда ее вероломство действует заодно с моими врагами! Я с величайшим нетерпением ожидаю вашего совета, кузен. Итак, вы предлагаете?

– Простой развод.

– Это будет наказание…

– Согласен, весьма умеренное, если принять во внимание повторяемые часто проступки инфанты; но милосердие так прекрасно! – сказал изменник, поднимая глаза к небу. При том же, продолжал он: – мера эта настолько же политична, насколько справедлива. Вот уже прошло двадцать два года со времени вашего супружества и бесплодие Анны Австрийской доказано.

– Относительно этого, кузен, я должен сказать, что мои доктора – давно уже подтвердили, что я сам…

– Они были подкуплены, государь; я в свое время расследовал эту интригу вдовствующей королевы, которая с удовольствием женила бы принца, вашего брата, на флорентийской принцессе…

– Вы это скрыли от меня, кузен.

– Увы, государь, мне так прискорбно была бы размолвка вашего величества с вашей августейшей матерью.

– И вы убеждены, что может родиться дофин.

– От другой королевы… В этом нет никакого сомнения. Прибавьте, что теперь настоит крайняя необходимость в осуществлении этого. Брак Монсье…

– Он недействителен.

– Не думайте, государь. Я имею верные сведения, что его святейшество упорствует поддерживать его как действительный, а ваш брак…

– Ну?

– Ваш брак, государь, не отвечал надеждам Франции; соединенные собрания найдут в ваших старинных постановлениях; закон, по которому могут потребовать вашего развода… Гораздо же лучше предупредить такую печальную необходимость, не ожидая, чтобы принц, рожденный Маргаритой Лотарингской…

– Никогда, кузен; я твердо решился развестись с Анной Австрийской при малейшем поводе.

«Этот повод найдется», подумал Ришельё.

* * *

Между тем Канцлер Сегье, вопреки монастырским правилам, проник за решетку Валь-де-Граса. Он неожиданно вошел к королеве; но если у Ришельё были свои шпионы, то и Анна Австрийская имела своих разведчиков. Будучи предупреждена вовремя, она поспешила спрятать шкатулку, в которой заключалась ее переписка с принцами ее семейства или с их агентами, а также и с неутомимой ее поверенной госпожой Шеврёз. Все, что было подозрительного из Мадрида, Брюсселя, Лондона, Нанси и т. п. хранилось в этой шкатулке.

– Ваше величество, – сказал канцлер входя: – с крайним прискорбием я должен объявить вам, что король, мой государь, приказал мне обыскать тщательно вашу комнату.

– Исполняйте приказание, господин Сегье, – отвечала Анна с гордостью: – меня это нимало не тревожит. Я не имею никаких сношений с врагами государства. Наконец, если бы я даже и могла, не погрешая, переписываться со своими августейшими родственниками, то и от этого отказалась в последнее время.

– Однако, лицо подозрительное королю, господин Мирбель, недавно прислал к вам письмо.

– Я и не делаю из него тайны – вот оно. Господин кардинал будет слишком щекотлив, если найдет в нем повод к обвинению.

– В военное время это не так неважно, как угодно думать вашему величеству.

– Во Франции будет так, как заблагорассудится королю, моему супругу. Но им управляет Господь, и я останусь французской королевой, если будет угодно Богу.

– Да будет его святая воля. Однако, ваше величество позволите мне во всяком случае исполнить мое поручение.

– Вот мои ключи.

Сегье немедленно принялся отпирать шкафы, сундуки, туалеты, шкатулки и раскрывать ящики; он перерыл все углы в комнате; велел повынимать все платье; привел королеву в краску стыда, осмотрев белье, которое она только что сняла, обшарив еще теплую постель ее.

Нахальный этот осмотр не открыл, однако же, никакой подозрительной бумаги.

– Я счастлив от бесполезности моих поисков, – сказал канцлер, робко подходя к королеве: – но к несчастью они еще не кончены; остается самая прискорбная доля.

– Вы должны повиноваться королю.

– Я должен.

– Может быть, обыскать меня?

– О, как вы облегчаете мне душу, избавив меня, по крайней мере, от этого слова.

– Господин Сегье, – возразила королева величественно: – Людовик XIII один подвергнется унижению! История смотрит на него… Чего же вы ожидаете? обыскивайте мои карманы.

– Это не все, – прибавил Сегье с глубоким вздохом.

– Как, господин канцлер?

– Право, ваше величество, – продолжал Сегье дрожащим голосом: – я не знаю как вам сказать, на что король мне приказал наложить мою дерзновенную руку.

– Куда же?

– Под корсаж вашего величества.

– Небо! И я не буду отомщена!

– Я удаляюсь…

– Нет, необходимо, чтобы мера переполнилась; – воскликнула Анна Австрийская с сильным гневом: – оскорбляйте вашу королеву; словно какую-нибудь ночную красавицу, чтобы исполнить повеление короля. Господин канцлер, эта страница его жизни будет прелестна[52].

– Извините, ваше величество, говорил Сегье, красный от стыда, обыскав королеву под корсажем.

– Могу ли надеяться, что обыск ваш кончен? спросила холодно королева.

– Это последнее поручение давно было бы окончено, если бы самая тягостная обязанность не принуждала меня повиноваться беспрекословно.

– Вы можете радоваться, что тщательно исполнили поручение.

Не смотря на выражения соболезнования канцлера, нельзя между прочим не заметить, что он находился наедине с королевой, и что ему было бы легко смягчить данные ему приказания. Не оставались ли в нем следы пылкого некогда темперамента, о чем можно судить из нижеследующего. В молодости Сегье поступил в картезианский монастырь, располагая принять монашество. Будучи, однако же, тревожим искушениям, которых не могло победить уединение, он сознался в этом настоятелю. Последний не нашел ничего лучше, как звонить в колокол каждый раз, когда его обут нечистые помыслы, чтобы известить братию, предуведомленную заранее о необходимости молиться за грешника. Неофит буквально последовал совету своего начальника; но можно злоупотреблять и самыми лучшими вещами. Сегье так часто прибегал к звону, что оглушенные соседи начали жаловаться и ему был запрещен этот странный род извещения. Высокий сановник был еще в цвете лет, когда исполнял свое щекотливое поручение, а потому не особенно погрешив можно сказать, что демон – искуситель молодости – соблазнил его приподнять королевскую косынку.

* * *

Как бы там ни было, не смотря на строгий обыск, посещение канцлера принесло отрицательный результат, который не удовлетворил кардинала. Шпионы его, которыми монастырь окружен был с утра, видели, как таинственная шкатулка быстро перешла из комнаты Анны Австрийской в келью игуменьи. Но фрейлина, которой было поручено это перенесение, заметив, что за ней наблюдали, донесла об этом королеве, а последняя на всякий случай придумала штуку, которую игуменья обещала подержать. Хотя эта монахиня, госпожа Понтшато, была родственницей кардинала, тем не менее, выказала преданность своей государыне вопреки собственному благоденствию. Будучи спрошена о содержании шкатулки, она обязательно солгала и объявила, что в шкатулке заключались только ленты, кружева и галуны, присланные королевой для украшения храма.

Кардинал обманулся; ему нужна была жертва, и не смотря на родство, госпожа, Понштато пострадала: кардинал переместил ее в Муленский монастырь.

Но настало время для Ришельё заниматься более важными делами: в то время, когда он предавался этим интригами испанцы вступили в Пикардию и задумали совершить сообща с имперцами движение на Париж, которым руководил славный Иоганн Верт. С другой стороны, англичане, вследствие пламенных просьб, были недалеки подать руку помощи кальвинистам, готовым еще раз на восстание. Кардинал, который в виду большой опасности спускался ниже уровня обыкновенных людей, струсил в этой крайности.

– К которому неприятелю идти прежде на встречу? – спросил он у отца Жозефа, сохранявшего холодное и стоическое мужество…

– К герцогине Шеврёз, – отвечал монах.

– Какой странный ответ.

– Разве вы не видите, – возразил капуцин: – что эта женщина, которая так недавно приехала из Лондона в Мадрид, заключит на ложе Филиппа союз, начатый в спальне Карла! Итак, если последний, удовольствуясь кораблями, которые обещает ему Испанский король, пойдет на Францию, нам зададут хорошего трезвону… Необходимо стараться воспрепятствовать.

– Но как же, отец Жозеф?

– Призвать герцогиню, как можно скорее, чтобы она не имела времени действовать в Мадриде.

– Курьер может отправиться сегодня вечером; но простить этой развратнице, когда она изменяет…

– Зачем же прощать? Прикажите строжайше возвратиться во Францию, под карой конфискации имений, и держать ее вдали от Парижа под бдительным надзором.

– Совет хорош; Мари, Роган будет жить в своем имении близ Сомюра.

И Ришельё немедленно приказал исполнить маневр, обеспечивавший ему победу над непримиримым врагом.