Ла-Рошельская плотина – Протокол 16 сентября 1628. – Удар кинжала мэра Гюитона. – Требование. – Взятие города (1 января 1628). – Лангедокская кампания. – Мантуанское герцогство. – Кардинал-генералиссимус. – Взятие Сюза. – Монморанси и порт при вставанье короля (4 мая 1629). – Видение маркиза Де-порта Монтморанси. – Грабеж Приво.

Смерть Бэкингема не остановила громадных приготовлений Англии для вторичного похода: гробовые черви должны были источить его тело прежде окончания войны, возникшей из-за его страстей. Таким образом бедствия народов иногда долго переживают горочных людей, породивших эти бедствия. Ла-рошельцы, стонавшие под игом обещаний Англии, столь дурно осуществленных, не могли решиться надеть цепи, вновь скованные деспотизмом мстительного Ришельё. Со своей стороны зять Бэкингема, граф Эмбай, располагал принять начальство над новым флотом, вооружение которого он торопил с той национальной гордостью, какая у англичан деятельнее всякого другого чувства.

Но Людовик XIII предупредил на ла-рошельских берегах эскадру, предназначенную помогать мятежникам; он поехал в свой лагерь Эстре прежде окончания зимы. Еще вначале предыдущей кампании у входа в канал, по которому суда следуют в Ла-Рошель, начата была плотина, сильно восхваляемая историками, не представлявшими, впрочем, и ее описания, и которые теперь заставила бы презрительно улыбнуться самого младшего воспитанника политехнической школы. Кардинал приписывал себе всю честь этого изобретения.

Плотина, от которой еще виднеются следы во время самых низких отливов, была, по достоверным сведениям, придумана одним неизвестным инженером: Ришельё содействовал этому проекту лишь тем, что ускорил его исполнение, ибо знал, что Ла-Рошель падет неизбежно, если прекратить ее сообщение с английскими судами, подвозившими ей припасы.

Плотина состояла из плотной перемычки, входившей в канал около двухсот пятидесяти футов с каждого берега и толщиной более двадцати футов. Это были огромные сваи, вбитые в дно, скрепленные сверху бревнами, а снизу толстыми цепями. Поперек положены были новые сваи скованными остриями к морю. В промежуток навалили камней, для укрепления палисада; которые удерживали песок, приносимый приливом. Пространство в сто футов было оставлено между оконечностями плотины для протока воды; но он защищался тридцатью судами на якоре, связанных канатами. На каждой корме, обращенной к неприятелю, стояло по десять тяжелых орудий, и имелось большое количество солдат. Между этими кораблями, как их называли плавучей плотиной, были затоплены суда, наполненные камнями или песком. Наконец многие легкие суда день и ночь плавали за этим оборонительным укреплением в предупреждение всякой нечаянности или измены.

Пока работа, часто прерываемая бурями, не подходила к концу, она служила предметом насмешек для осажденных, которые были убеждены, что волны в одну прекрасную ночь унесут всю эту массу дерева камней и железа, нагроможденную для разорения города. Но настойчивости и золоту осаждающих удалось обмануть надежды ла-рошельцев; канал был заперт и они предоставлялись единственно своим средствам. Через несколько месяцев город дошел до крайности, несмотря на две экспедиции, употребившие неслыханные усилия, чтобы помочь ему. Напрасно с этой целью Роган принял начальство над лангедокскими кальвинистами, оставив свою геройскую супругу руководить обороной Ла-Рошели, и молоденькую дочь; служившую ей за адъютанта: удерживаемый принцем Конде и знаменитым Монморанси, он не мог, как предполатал, сделать диверсии, напав на тыл королевской армии.

Однако ла-рошельцы, укрепленные спартанцем Гюитоном и возбужденные герцогиней Роган, которая поочередно командовала на укреплениях и в церкви проповедовала евангельское слово, ла-рошельцы с твердостью умирали с голоду. «Наши привилегии! Наша свобода»! вот были крики, раздававшиеся из каждого дома. Но вскоре воцарилась там тишина мертвая, зловещая, жители были свободны. Их освободила смерть. Мы с содроганием приводим свидетельство современника, сохранившееся в ла-рошельской ратуше; оно помечено 16 сентября 1628. «Умерло с голоду, говорит рассказчик: более 15,000 душ в течение 2 месяцев, а оставшиеся в живых, так тощи, слабы и изнурены, что смерть написана у них на лицах. Ужасные вещи совершались от голода: одна мать съела свою мертвую дочь; одна сестра изгрызла пальцы молоденького брата; другие пожирали разложившиеся уже трупы. Тела более не погребаются; их разрезают в домах, на площадях, на улицах. Слабость обывателей так велика, что отнимает силу и желание хоронить умерших. Многие, находясь при последнем, издыхании велят выкопать для себя могилу, ложатся в нее ожидать смерти, прося родственников засыпать их землей. Короче – это печальный образ кончины, да и невозможно, чтобы в крайностях голода не совершались вещи, превосходящие воображение[33].

Не смотря на эту отвратительную крайность, ни один голос до 15 октября не возвысился с требованием сдачи. Непреклонная твердость мэра, пример герцогини Роган и ее дочери, которые в продолжение месяца разделяли все лишения с осажденными, поддерживали бодрость в наиболее оробевших обывателях. Но после этого, времени некоторые ла-рошельцы начали поговаривать о сдаче; один старшина осмелился даже предложить этот вопрос в собрании. Придя в негодование, Гюитон схватывает кинжал, который со времени своего избрания положил на столе совета, поднимает его на трусливого чиновника, потом вдруг опустив клинок, вонзает его с необыкновенной силой в мраморный стол, вокруг которого происходило заседание. Ла-рошельцы и до сих пор еще с гордостью указывают на удар кинжала мэра Гюитона: след в три линии глубиной… Сомнительно, чтобы патриотизм придал столько силы в XIX столетии…

Происшествие; это породило некоторые недоразумения между членами городского совета; многие старшины приняли сторону своего собрата, с которым Гюитон обошелся грубо и даже нанес ему удар по лицу. Узнав об этих несогласиях, кардинал решился ими воспользоваться, чтобы послать ла-рошельцам требование торжественным образом. Бремон, король оружия Франции с титулом Мон-Жуа-Сен-Дени, надел свои латы, шлем, взял в руки скипетр и сопровождаемый двумя трубачами, отправился с этим требованием к ла-рошельскому мэру.

– Требую от тебя, Гюитон, во имя короля, моего государя моего и твоего единственного повелителя собрать немедленно городской совет, на котором каждый мог бы услышать из моих уст то, что я передам по повелению его величества.

Брут с берегов Океана отказался созвать требуемый совет. Бремон удалился, но бросил на пол следующее требование:

«Тебе, Гюитон, мэр ла-рошельский, всем старшинам, пэрам и вообще участвующим в городском управлении: приказываю именем короля, моего государя; моего и вашего единственного верховного повелителя, прекратить мятеж, отворить ворота и изъявить его величеству покорность, которой вы обязаны ему как вашему единственному повелителю и естественному монарху. Заявляю, что в таком случае он окажет вам милосердие и простит ваши преступления, вероломства и мятеж. Напротив, если вы будете упорствовать в своем ослеплении, отказываясь от милосердия такого великого. государя, объявляю его именем, что вам нечего надеяться на его милость, а вы должны ожидать за свои преступления – заслуженного наказания, одним словом всех строгостей, которым такой великий король может и должен подвергнуть столь преступных подданных. Гюитон боролся несколько дней против требований сдачи, поминутно возобновлявших слабой частью населения, требований, которые отвергало, стоя одной ногой в могиле, большинство обывателей. Отважный мэр все еще надеялся, что зимнее ненастное время, разрушив немного плотину, дозволит англичанам подать наконец помощь Ла-Рошели. Надежда была до такой степени вероятна, что она и осуществилась, но в то время, когда миновала надобность ей воспользоваться. 7 ноября страшная буря, поднявшаяся ночью, разрушила сорок туазов знаменитого сооружения, но крепость уже сдалась. Людовик ХIII торжественно вступил в эту великую гробницу в день Всех Святых.

После сдачи Ла-Рошели, Гюитон, принужденный переменить свои гордые привычки на пустой этикет, должен, был унизить свое благородное дело перед кардиналом и дошел с визитом к его эминенции, который рад был принять человека с таким возвышенным характером.

– Господин Гюитон, сказал министр: – я знаю победу, более лестную для его величества, нежели занятие города, который вы так мужественно защищали – это вы сами.

– Государь завоевал у меня все, что мог завоевать: моя рука безоружна, господин кардинал.

– Этого не довольно: его величеству будет приятно иметь у себя на службе вашу опытность и отвагу.

– Армии, монсеньер, способны только к покорению.

– По крайней мере, вы больше склонны к французскому королю, нежели к английскому.

– Конечно, гораздо же лучше сдаться королю, который умел взять Ла-Рошель, нежели тому, кто не сумел оказать ей помощи.

– И вы это изведали на опыте, отвечал Ришельё, напрашиваясь на комплимент: – фортуна государства немало зависит от достоинства его слуг: упорное сопротивление Ла-Рошели служит тому убедительным доказательством.

– А завоевание доказывает то же самое.

Но словно раскаявшись в этой похвале, откровенный рошелец прибавил:

– Господин кардинал, я часто сожалел, что такой гений, как ваш, не служит стране, но лицу.

– Мессир Гюитон, отвечал Ришельё, не колеблясь: – я не видел и истории, чтобы народы были менее неблагодарны государей. Фемистокл, Аристид, Камилл, Аннибал…

– Да, помню, они кричали о неблагодарности, ибо ценили как честолюбцы о делах мира; но если бы они отдали отечеству свои услуги вместо того, чтобы их продавать; разве они думали бы о наградах, которых им не доставало?

Ришельё не отвечал на этот порыв высокой философии, но с живостью поклонился, чтобы шепнуть что-то на ухо отцу Жозефу, который и вышел немедленно.

Выходя из дому кардинала, Гюитон, не нашел в передней алебардщиков, одетых в его ливреи, которые его провожали сообразно с привилегией мэров Ла-Рошели. Когда он искал глазами этих вооруженных людей, Ришельё сказал ему.

– Я вижу, чего вы ищите, мессир Гюитон, но государь отменил преимущество, которым вы пользовались – иметь вооруженную стражу.

– Если бы я предчувствовал подобное унижение отвечал мэр: – я вел бы осаду до тех пор, пока Людовик не нашел бы ни одного живого гражданина при своем вступлении в Ла-Рошель. Тогда была бы полнейшая покорность.

– По вашему расположению духа, сейчас выраженному, я вижу, что и вы, как и всякий другой, заражены страстью к почестям, даже самым суетным. Что ни делай, а человек скажется…

– Заключение ваше ошибочно: если я унижен, то не отношу этого лично к себе, но к большому городу, оскорбленному в моем лице.

И Гюитон вышел поспешно.

Таким образом окончилась Осада Ла-Рошели, предмет всех усилий, или лучше сказать, всех страхов Людовика ХIII. Действительно, надобно сознаться, что город этот, важный по числу жителей, а еще более по своему и положению, мог не только встревожить государство, но подвергнуть его значительным опасностям, открыв свой порт англичанам, уверенным найти во Франции грозную поддержку в протестантской партии. Кромвель сознавал это хорошо, и честолюбивый реформист льстил себя надеждой обратить эту иноземную помощь в пользу своих обширных замыслов. Поэтому для Ришельё было очень важно затушить, разрушить очаг какого страшного мятежа. Если ему оставалось еще захватить какое-нибудь могущество в королевстве, то он понимал, что победа, столь пламенно желанная королем, должна была доставить ему это желанное могущество. И он прилагал все свое знание, все свои богатые способности к распоряжениям относительно осады, пока она продолжалась, его эминенция положим, будучи смешон в своих притязаниях на воинские почести, тем не менее удивительные – мудрость, осторожность и деятельность. Благодаря этому необыкновенному человеку, еще в то время совершенно неизвестного во французских войсках, дисциплина появилась под стенами Ла-Рошели и поддерживала в лагере порядок, без которого продолжительная блокада была бы немыслима. Говорить о предупрежденных беспорядках в эту эпоху, когда армия по преимуществу состояла из нерегулярных банд, значит говорить, что жалованье выплачивалось аккуратно, и что в припасах никогда не было недостатка. Для удовлетворения нужд солдата, Ришельё взимал в соседних областях громадную контрибуцию деньгами и натурой; изобилие и веселость царствовали в лагере, а бедность возрастала и текли слезы в окрестных городах и селах. Но Людовик ХIII видел только благоприятные следствия, совершавшиеся у него на глазах, как бывает со многими государями, его взорам представлялась только красивая сторона призмы.

Кардинал получал блестящую награду за свою настойчивую заботливость: Людовик признал в нем единственного победителя Ла-Рошели. Маршалы Шомберг и Бассомпьер распоряжались военными операциями; герцог Ангулемский блистательно действовал во время осады; Марилльяк усиленной бдительностью удвоил полезность плотины; но их скупо вознаградили за такую энергическую деятельность. Героем кампании был Ришельё. Через несколько времени этот прелат получил звание генералиссимуса армии и суперинтенданта флота; господствуя таким образом над должностью коннетабля, если бы королю угодно было назначить кого-нибудь на это место, он подчинял себе в настоящем звании генерал-адмирала, которым облечен был принц крови.

Так поднимаются люди, которые умеют возвышаться над своим веком на крыльях гения и удивлять смелостью. Перед ними открывается бесконечное поприще; они одни назначают ему пределы там, где хочет остановиться их воля. Но честолюбие Ришельё представляло ту особенность, что он умел делать его более и более захватывающим, не боясь соперников и не страшась преграды даже со стороны верховной власти: ибо интересы трона – для него пустой предлог – были в глазах света существенным очевидным поводом…

Действительно Людовик ХIII по достижении совершеннолетия был управляем в совете Марией Медичи; он освободился от этого возраставшего регентства лишь посредством неблагодарности кардинала, позабывшего милости и интимную дружбу своей благодетельницы. Аристократия гордо поднимала голову: она становилась грозной, снова вооружала свои замки и собиралась свергнуть королевское иго. Этой высокомерной грубости министр противопоставил хитрость, коварство, измену: он обезоружил, обобрал, унизил вельмож. Убедившись наконец в их слабости, он свалил их и наступил им ногой на горло. Могущественная партия которую беспрерывно возбуждала несправедливая, пристрастная монархия, подняла против нее знамя Кальвина, которое каждый век обагрял новыми потоками крови. Ришельё, вооружившись отвагой дворянства, которое сделалось в его руках лишь пассивным орудием, срубил главную голову у мятежной гидры, и оставил ее угасать в бесполезных усилиях. Как результаты этих великих действий не могут подлежать ни малейшему сомнению ни восстановленная власть Людовика ХIII, ни обеспеченность его царствования. Какой моралист, какой законодатель осмелится отрицать эту поразительную двойную истину. Но есть другая правда, которой правители никогда не, должны упускать из виду, если хотите оставаться действительно владыками: господство над людьми и над вещами принадлежит только деятельному человеку: Ришельё безнаказанно сохранял и славу и силу; король уже не властен был отобрать их у него ибо министр мог сказать государю: «Я действую от вашего имени», когда было очевидно, что ему доставались все выгоды. Но всегда заставит идеи величия подавить память о преступлениях, совершенных этим, человеком, но удержит его постоянно в ряду наших. знаменитостей то, что, подчиняя своему деспотизму все классы во Франции, он никогда не угнетал Франции за ее пределами и всегда, выигрывал в политических играх Европы. Но в одно время с Ла-Рошелью не была еще покорена вся партия реформатов; герцог Роган собрал свои остатки в Лангедоке. Монтобан, Кастр, ним заперлись от королевских войск и знамя Кальвина развевалось на укреплениях этих городов. Принц Конде, Эпернон, Монморанси тревожили инсургентов с половины 1628-безславная и опустошительная кампания, заключавшаяся в том, что жгли хлеба, рубили, деревья и истребляли виноградники, для того, как говорилось, чтобы кальвинисты были не в состоянии снаряжать воинов. Нельзя не трепетать, упоминая образование отряда из тысячи гастадуров, которых генералы велели убивать как саранчу на жатве, чтобы истребить прежде достижения зрелости. Потомок первого христианского барона, достойный впрочем, удивления и жалости, приобрел себе страшную знаменитость в истреблении благ Господа, которому, безумный считал благочестиво угодить этим опустошением. Плодородные поля между Пимом и Узе были покрыты большими местечками, остальное население которых хотело защищать свои земли. Тогда Монморанси не будучи в состоянии опустошить без опасности равнину, решился сжечь всю страну. Забрав все свои войска, он жег местечки, села, деревни и буквально жарил всех, кому старость, детство или болезнь не позволяли убежать. Такова была система прозелитизма, пущенная в ход во имя Людовика Справедливого против французов, названных неприятелями только потому, что они хотели молиться Богу иначе, нежели кровожадные проповедники католицизма. Небо – мститель подобных святотатственных поступков, отложило на четыре года кару за такое страшное преступление. Вся кровь бедного Монморанси должна была вылиться в углу Лангедока искупительной жертвой и полить ограбленную землю несчастной провинции.

Эта громадная фортуна, эта знаменитая жизнь плавали между двумя бедствиями: одно клеймило его своим невидимым клеймом, как поджигателя, другое могло пролить на него смертельный яд вздохов Анны Австрийской, ибо Монморанси уже был и снова должен был очутиться под влиянием очарования, которое, убило Бэкингема.

В начале 1629 г. герцог Монморанси явился при дворе совсем обаянием знатного рода, блестящей храбрости и величественной, внушительной наружности. Чувства, порождаемые любовью, мимолетны в сущности; немного времени ценятся их самые нежные последствия; было бы грустно если бы сожаление о них продолжалось долее. Королева не забыла Бэкингема; но живая действительность, которая нам является прекрасной и нежной, по крайней мере, временно заменяет наш призрак, который мы видим только глазами души. Анна, Австрийская вероятно приняла одобрительно заявление почтения Генриха; может быть даже – так странно сердце человеческое – она подумала, что победитель Бэкингема, благодаря своей победе, приобрел права наследства над теми, кого прежде победил английский вельможа. Достоверно то, что дочь Фердинанда III увидела Монморанси с волнением, и это волнение не ускользнуло от Ришельё.

Пройдет ли другой счастливый смертный через Мост Вздохов темной ночью? Облечется ли верная Бригитта новым доверием? Наконец участится ли таинственная переписка между королевой и герцогиней Шеврёз? Утвердительные слухи носились тихонько при дворе, а подозрения ревнивого Людовика XIII заявлялись громко.

Кардинал немедленно послал герцогу Монморанси приказание принять начальство над корпусом войск в Виварэ, где еще были в силе кальвинисты. Генрих II отправился тотчас же. При дворе позабыли его ухаживанье, но он не изгладился из памяти короля, где живо начертался огненным резцом. Мы со временем увидим, как было горячо, глубоко и кроваво это впечатление 1629.

В предыдущем году в Испании вспыхнула война по поводу наследства герцогств Мантуанского и Монферратского, оставленных герцогу Наварскому – племяннику покойного государя. Герцог Гвастальский, дальний, родственник покойника, питал претензии на это богатое наследство, основываясь на странном поводе, что он родился в Италии, тогда как соперник его появился на свет во Франции. Таково было, однако же, мнимое право, которое решились поддерживать император король Испании и герцог Савойский. Но эта мнимая национальность, на которую опирался герцог Гвастальский, прикрывала другую причину неприязненных действий: на ту сторону Альп знали уже, что в минуту, когда новый владетель расставался с Людовиком XIII под Ла-Рошелью, его величество обещал ему помочь в случае надобности оружием. Поэтому испанский король и герцог Савойский нашли случай к разрыву с Луврским двором – постоянная цель новейших стараний Анны Австрийской, вспомоществуемой интригой фаворитки. Несколько раз уже госпожа Шеврёз, любившая более всего жизнь кочевую, исполненную, приключений, ездила в Англию, Италию, Савойю, ускорить сильный союз против Франции – идеал ее пламенных желаний, вероятная идея мнения, причина падения всемогущего кардинала. Везде она расточала неистощимый свой источник богатства – свою благосклонность. В Нан-си Мари очаровала великого герцога, в Лондоне не одного, государственного человека; в Турине Пьемонтского государя; в Мадриде самого Филиппа IV. Итальянские события начинали вознаграждать герцогиню за такую настойчивую деятельность, и надежды ее окрепли, при этом первом успехе.

Четырнадцать тысяч пехотинцев и три тысячи пятьсот кавалеристов собрались в Дофине в конце 1628 г., чтобы идти на помощь новому герцогу Мантуанскому. Они прошли по Франции, опустошая ее словно завоеванную страну, и маркиз Укзель, принявший начальство над этой армией, должен был ознаменовать свое прибытие расстрелом семнадцати грабителей.

Король в марте 1627 г. въехал в Савойю для личного командования французскими войсками; конечно не вопреки желаниям кардинала-генералиссимуса, который, одевшись в доспехи, как и при осаде Ла-Рошели, сопровождал Людовика XIII. Этот воинственный прелат решившись открыть проход через высокие Альпы подобно знаменитому карфагенцу[34], переменил впрочем намерение вследствие представлений военных инженеров: он имел в этом случае такт сознаться, что получил менее топографических познаний, нежели эти офицеры в фортификационных школах. Решено было идти обыкновенной дорогой на город Сузу, который и взяли приступом. Событие это испугало герцога Савойского; он поспешил в Сузу и обязался вопреки своим прежним обещаниям, пропустить через свои владения транспорты с припасами, необходимыми для короля, осажденного испанцами: более сорока тысяч Тойрас вел на помощь принцу Мантуанскому. Отпадение неверного Савойца замедлило действия союзников. Испанец Кордова принужден был снять осаду Казаля, а миланские войска, вступившие в Монферрарт, должны были там сосредоточиться.

Госпожу Шеврёз крайне огорчили эти известия, за которыми последовало новое, более грустное, по ее мнению: мир, подписанный в Сузе 24 апреля между Франциею и Англией.

Между тем кальвинисты владевшие еще частью Виврэ, ввели сильный гарнизон в Прива, под начальством младшего Монбрена. Людовик XIII сам хотел идти на этот мятежный город, который бомбардировал уже Монморанси и дядя его маркиз Порт перед прибытием его величества. При виде человека, возбудившего его ревность, Людовик XIII побледнел и его лицо приняло мрачное выражение; впрочем он усиливался улыбнуться, но только маркизу Порту, которого и поздравил маршалом Франции. Повышение это, надо сказать правду, было менее наградой дяди, нежели наказанием племяннику, ибо последний в двадцать раз более заслужил этого высокого звания. Но мстительный государь ошибся в расчете: Генрих, высказав большую радость при вознаграждении его дядя и сам горячо благодарил его величество.

В тот самый, день около полуночи Монморанси, уснувший в своей палатке, был пробужден голосом маркиза Порта, который нежно с ним прощался. Герцог раскрыл глаза; лучи освещали внутренность шатра, но он не видел дяди и уснул снова, будучи уверен, что ему грезилось. Но едва он сомкнул глаза, как те же звуки, только ближе, коснулись его слуха и пробудили его снова. Тогда Генрих явственно увидел маркиза, который и стоял у его изголовья: голова его была окружена кровавой полосой, и он нежно смотрел на племянника и несколько слез скатилось из глаз его. Приподнявшись на постели, герцог протянул руки к фигуре но она была неосязаема. Храбрый воин опустился на кровать в изумлении, но не в испуге.

– Да хранит вас Господь, милый дядя, – сказал Монмаранси, устремив взор на страшное видение.

– Я в ожидании его милосердия, – отвечал призрак медленно и кротко. – Но ты, друг мой, ты…

И тень, казалось, затрепетала, испустив вздох, как легкое пламя, колеблемое ветерком.

– Скажите, во имя Бога, зачем я вижу ваш образ в этот час? – спросил Генрих в волнении.

– Вспомни, как некогда пораженные до глубины сердца разговором философа Питара о разлуке души с телом, мы поклялись, что первый из нас, кого отзовет Господь, придет попрощаться с другим, если это будет дозволено. Я исполнил мое обещание… Прощай, милый Генрих, прощай, но не навеки: через тысячу двести семьдесят два дня, там…

Здесь голос умолк и видение исчезло. Вскочив с постели, разбудив слугу, спавшего возле, и несмотря на позднее время, он послал его осведомиться о маркизе Порте, палатка которого стояла на другом конце лагеря. Слуга возвратился через полчаса. Маркиз был ранен пулей в голову около восьми часов вечера и, не приходя в сознание, умер за четверть часа до полуночи[35].

Таким образом повторилось для одного из храбрейших французских рыцарей видение, явившееся Бруту накануне дня, в который погибла римская свобода. История подтвердила оба факта; мы останемся нейтральными между скептицизмом и легковерием.

11 мая Прива был взят приступом после геройской обороны. Гарнизон вырезали, жителей ограбили. Разнузданная солдатня прибавила к ужасам насилия факты, возбудившие негодование целой Европы: многие женщины подверглись последнему оскорблению, имея вместо подушки живых мужей, прослывших ревнивыми; чудовища искали наслаждения на груди, на которой десятая весна только что начинала еще зарождать неопределенную почку девичества; другие шпагой открывали путь для чудовищного сладострастия; иные бессильные развратники принуждали молодых еще матерей, принуждали в своем присутствии предаваться преступным ласкам сыновей… И люди, которые вели себя подобным образом, были провозвестниками лучшей религии, благочестивыми мстителями, которые истребляли мерзости проповеди, т. е. чисто евангельскую нравственность, заключавшуюся в соглашении законов божественных с социальными.