Посещение Оливером Кромвелем отца Жозефа. – Кинжал Мори Гюитона. – Воинственные прелаты. – Кардинал Ла-Валетт. – Острота Бассомпьера. – Флот Клеопатры. – Странного рода советник. – Образчик тонкости ума Людовика XIII. – Произвол королевы. – Фижмы. – Кавалеры. – Мальчики. – Забавник. – Сокровище. – Оскорбление красоты. – Статс-дама маркиза Сеннесай. – Садовница Бригитта. – Мнимый паж. – Анна и Бэкингем; – Мост вздохов. – Убийство Бэкингема (23 августа 1628). – Балет. – Мщение ревнивца.

Ночь была мрачная и бурная, и чуть-чуть белелись палатки, разбитые вдоль по берегу. На западной части королевского стана большая сероватая масса сливалась с ночным горизонтом, на котором, однако же, волновалось по ветру большое белое знамя с лилиями. Это был шатер французского короля. На восток и недалеко от глубокого рва, замыкавшего лагерь, готические башни, острые шпицы, и высокие здания вырезались на ночном небе, а по равнине тянулись двойные ряды сильных укреплений. С ровными промежутками волны прилива, ударяясь о скалы, заглушали протяжные оклики часовых; по временам на черной их поверхности сверкали фосфорические проблески – предвестники ночной бури. Проницательный взор мог открыть в море несколько отдаленных огней в уровень с водой; это были огни англичан, стоявших под Сен-Мартеном. Еще дальше на вершинах двух башен виднелся вертящийся свет, обозначавший оконечности островов Ре и Олерона; между ними находится узкий пролив, называемый Бретонской тесниной. Англичане овладели этим важным уголком и зажгли маяки для того, чтобы указывать путь кораблям, шедшим к ларошельскому рейду.

Недалеко от королевского шатра, две палатки, соединенные между собой, составляли квартиру кардинала. По движению вокруг них, по усиленной страже, по многочисленности прислуги, можно было подумать, что скорее тут находился Людовик ХIII, нежели в плохо охраняемом шатре, над которым развевалось знамя с линиями. Шагах в пятидесяти стояла скромная палатка в уединении, оберегаемая одним лишь часовым. В ней светился огонь.

Не смотря на непогоду, в которую самый смелый моряк не решился бы пуститься в море, небольшая лодка вошла в маленькую бухточку, между скалами. В ней было три человека. Один из них, пробравшись в темноте вдоль берега, вступил в квартал первого министра. Он смело пошел к уединенной палатке, в которой бодрствовал неизвестный еще нам человек, отвечая на многочисленные вопросы часовых пароль «Франция».

– От кардинала, сказал он резко последнему часовому и приподнял полушатра.

– Здравствуйте, отец Жозеф Трамблай, сказал незнакомец, снимая шляпу.

– Возможно ли! воскликнул капуцин, подпрыгнув на стуле: – вы, Оливер Кромвель!

– Будем-те говорить тихо, достойнейший. Я верю вашему благородству.

– Это справедливо. Но, Боже мой, в какое вы попали место!

– Будьте покойны, возразил английский реформист вполголоса: – разве вы не видите, что я во французском наряде? Скажу более – я сумел добыть ваш пароль, и за исключением измены, моя выходка не очень рискованная. Притом же наш разговор будет краток.

С этими словами Кромвель положил шляпу на стол и сел возле капуцина.

– Отец мой, продолжал англичанин дружеским тоном: – я пришел предложить вам Францию.

– Что вы хотите сказать? спросил Жозеф, улыбаясь, хотя поза его в этот момент выражала беспокойство.

– Мне кажется, возразил Оливер с досадой: – я вам доказал в Лондоне, что в моих замыслах нет ничего смешного.

– Но тот, о котором вы заявили сию минуту…

Очень легок и к выполнению, если вы захотите решительно.

– Я не страдаю нерешимостью, сказал монах, у которого фаталистическая восторженность начала овладевать рассудком.

– Если бы я не был в этом убежден, то пришел ли бы я в такую бурю и рискнул ли бы я появиться в стране, где с восходом солнца могли бы меня повесить?

– Говорите скорее, мессир Оливер; будет большое счастье, если вас не захватит какой-нибудь кардинальский посланец.

– Невозможно. Слышите, как стучит ливень над палаткой?.. Слышите, как западный ветер шумит соседними деревьями? Это может усыпить довольного честолюбца. Кардинал спит.

– Он бодрствует: разве еще нет перед ним цели Карла Мартела?

– Я полагаю, что человек может достигнуть выше, не принимая на себя рискованной заботы сделаться королем, возразил Кромвель с жаром. – Что касается вашего кардинала, то он ослабел стремиться на высоту могущества. Безумно, отец Жозеф, устремлять туда орлиный взгляд, когда не достает крыльев подняться на эту высоту, и сильных когтей, чтобы удержаться на ней. Действуйте заодно со мной, и мы повалим этого гордого титана. Я усилился в Англии со времени нашей разлуки у подножия Лондонской башни. Брошенный в один день народной бурей в нижнюю палату, я с особенной заботливостью собираю над двором все элементы бури, кипящие в сердцах реформистов: но этот ход вещей поведет слишком медленно к окончанию моих замыслов. Мне необходимо ваше содействие, и я пришел за ним.

– Разве минута вам кажется благоприятна для образования партии, последствия которой были бы скоры?

– Без сомнения, надобно действовать. Послушайте: герцог Роган, начальствующий в Ла-Рошели, очень отважен, человек с высшими взглядами, с беспримерными военными способностями. Одним словом этот вельможа доказал не при одном случае столько истинного величия, сколько ваш кардинал скрывает жалкого лукавства, но только под покровом захваченной славы. Я видел вчера этого превосходного человека: он высоко ценит ваши способности, отец Жозеф, он считает вас светильником министра, которого вы кажетесь простым агентом. Итак, проговорите только слово согласия, и Роган бросит вам великолепное наследство Ришельё; Людовик XIII сделается вашим невольником, каким служит этому интригану.

– Генрих Роган – кальвинист; вступив с ним в союз, я подвертку опасности спасение моей души.

– Мессир Трамблай, я сильно ошибаюсь в вашем характере, если вы это говорите серьезно. Но я лучше сумел прочесть под этой сутаной, которая лишь для одной толпы прикрывает ваше возвышенное сердце. Роган слишком велик, чтобы думал подчинить свой страну кальвинистским сектаторам. Он сражается лишь для того, чтобы завоевать веру свободную, мысль несвязанную, проявление которой католицизм отвергает. Вы дозволите, отец Жозеф, эту свободу, эту гарантию верований, которая должна быть в глазах благоразумных людей священным правом для каждого. Вы совершили бы столь желанную перемену, ибо, если судьба нам не благоприятствовала бы, Франция, которую ваше министерство сделало бы цветущей, сильной, спокойной, и Англия, которой религиозную свободу вы приняли бы под свое покровительство, в награду за такие важные услуги, дали бы вам тройную корону Римского Первосвященника.

– Тройную корону! воскликнул Трамблай, судорожно вскакивая со своего места.

– Время уходит, дождь перестает, буря удаляется; может быть я самонадеян относительно окружающих меня опасностей: берегитесь же перебивать меня. Если обсудить благоразумно источники нападения, находящиеся в руках Людовика XIII, и средства защиты, которыми Роган сумеет воспользоваться, то трудно допустить, чтобы Ла-Рошель сдалась в этом году, к этому ее может принудить лишь один голод; и когда шут наш Бэкингем потерпит неудачу против острова Ре, на что ваши генералы могут рассчитывать вследствие потерянного времени, я думаю, что ваш флот не будет в состоянии помешать нашему подвезти съестные припасы ларошельцам. Роган, ничем не рискуя, сделает вылазку из этой крепости с частью гарнизона под своим начальством. Кальвинисты могут довериться помощникам этого достойного человека, в особенности если он оставить в их стенах свою жену Маргариту Бетюн, благородную, великую дочь Сюлли, которая защищала в 1625 году Кастр, с большей действительностью, нежели ваша полубаснословная Девственница обороняла, некогда, Орлеан. В одну прекрасную ночь, продолжал Кромвель, приближаясь к капуцину: – шесть тысяч осажденных оставляют крепость, садятся на легкие суда нашего флота и отправляются в Англию. Кальвинистский вождь, увеличив свои силы англичанами, искусно выбранными из среды парламентаристов, снова снимается с якоря, высаживается на севере Франции и идет без остановки на Париж, в то время как королевская армия бомбордирует Ла Рошель в сто двадцати милях оттуда.

«Тайные воззвания, письменные и словесные делаются сторонниками королевы, матери Анны Австрийской, герцога Орлеанского, всем врагам кардинала. Сто тысяч хорошо вооруженных человек вступают в столицу и радостно принимают начальство славного вождя, который освобождает королевство от постыдного рабства. Королева Анна провозглашается регентшей. Явившись в благоприятную минуту в Лувр, вы захватываете бразды правления и даруете Людовику ХIII даже королевское рабство с условием прочной гарантии всем главным партиям. Гастон получает звание наместника, Роган надевает наваррскую корону и шпагу каннетабля, Ришельё подвергается гневу всех, кому он изменил или кого обидел. Кто может воспротивиться этим различным последствиям? Людовику угрожает высадка англичан, его страшит вылазка ларошельцев; Испания, Лотарингия, Савойя вооружаются против Франции: спасение в одной лишь покорности.

«Устроившись подобным образом подумывают о королевской отрасли. В этом щекотливом предмете вам окажет большую помощь герцогиня Шеврёз; но я должен прибавить, что первый танцор Англии примет хоть небольшое участье в этой комбинации. Теперь моя очередь. Тридцать тысяч человек под начальством герцога Рогана высаживаются в Англии, горячо поддерживаемые парламентаристами. Факелы раздора горят, как вам известно, на британских равнинах; трон колеблется под этим Карлом, которым управляет неспособный тщеславный Бэкингем. Решительный человек может теперь же обрушить эту подломленную монархию. Я буду этим человеком… Тогда моя судьба разоблачится: или я низвергнусь в пропасть, изрытую моею смелостью, или на челе Оливера Кромвеля блеснет венец славы, предсказанной уиндзорской сивиллой. Я знаю силу партии, страсти которой мне повинуются: участь моя в Англии не будет ниже той, какую я помогу устроить вам во Франции… По исполнении этого, пред вами может заблистать тиара. Кто будет столько смел в Европе, чтобы оспаривать ее у наших соединенных усилий?… Готовы ли вы последовать совету, взвесить в своей мудрости к осторожности, что я изложил вам? Я совсем не вижу препятствий на пути, который открываю мысленно для вашей и своей собственной фортуны. Мы с Роганом рассчитывали на ваш гений. Согласны ли вы?

Отец Жозеф был искусен, предприимчив, в особенности энтузиаст; но такой гигантский замысел затмевал ему рассудок, и он откровенно сознался в этом Кромвелю.

– Оливер, сказал он: – не будучи вещуном, вам можно обещать великое и близкое возвышение; блеск его написан у вас в душе, и ваши замыслы служат тому очевидным доказательством. Экспедиция, на которую вы надеетесь, может даже скоро осуществиться, и я считаю ее исполнимой, исключая одного сомнительного обстоятельства.

– Какого? спросил с живостью Оливер.

– Отъезда. От вашей опытности не ускользнуло, что Бэкингем пропустил случай атаковать с успехом Сен-Мартен. В эту минуту, крепость в состоянии защищаться, и вашему генералу предстоит, как я полагаю, сразиться в чистом поле с искусным маршалом Шомбергом. Если английская армия будет принуждена оставить остров? Сев на свои суда, он тотчас встретит нашу эскадру, которую, что бы ни говорили, я считаю очень значительной под командой, храброго Монморанси. Итак, успех вашей попытки зависит от исхода морского сражения. Если вы будете разбиты, план, составленный вами с Роганом, погибнет, так как вы ничего не можете сделать без кораблей. Весь вопрос в этом, мессир Оливер.

– Но если мы начнем действовать с завтрашнего дня?

– Вы могли бы сделать это, если бы были генералиссимусом; но ваш кредит в английской армии, менее обеспеченный нежели в парламенте – пропорционален только чину простого полковника; а Бэкингем, как он ни пуст, не отделит, по вашему совету, части от эскадры, даже в надежде полезных последствий, пока собственная особа его будет подвергаться какой бы то ни было опасности.

– Пожалуй, сказал Оливер задумчиво. Чтобы он решился на подобную неосторожность, ему необходимо увидеть юбку вашей королевы

– Талисман этот остался в Париже.

– Наконец, если Бог поблагоприятствует нам, могу ли я рассчитывать на вас, отец Жозеф?

– Не сомневайтесь в этом.

– Вот все, чего я имею право ожидать от вас, продолжал англичанин, пожимая руку монаха. Потом, приподняв полу, палатки и указывая рукой на вершину ларошельской башни, он прибавил: – На вершине этого старинного памятника появится необычный огонь в ночь отъезда. Через месяц потом грохот наших барабанов раздастся ворот Лувра.

– Вы меня там найдете.

Рассчитываю. Здесь два честолюбца снова пожали руки друг другу. Кромвель удалился. Буря уже утихла, когда он пришел к лодке, скрытой под скалами. Еще оставалось два часа ночи, и половины этого времени било достаточно, чтобы переправиться через пролив, отделяющий равнины Сен-Мартена от области Они. Когда реформист прибыл в свой лагерь, все еще спало вокруг его палатки, и сон солдат был вообще отягощен обильными возлияниями посредственного вина, туземного производства из винограда, растущего между солеными болотами, покрывающими остров.

В то время, когда Людовик XIII устроил свой лагерь под стенами Ла-Рошели, жители ее приступили к выбору мэра. Им нужен был человек с твердым характером и чтобы отвечал данной им клятве – скорее вынести все бедствия продолжительной осады, нежели потерять привилегии и свободу. Ла-Рошельцы обратили взоры на Гюитона, гражданина отлитого природой в ту форму, с тех пор уже разбитую, из которой вышли оба Брута. Он сперва отказывался от этой чести, но принужден был уступить настоятельным просьбам своих сограждан.

Исполняя ваше желание, сказал он, вынимая кинжал: – я мэр, но с условием, что буду иметь право вонзить этот клинок в грудь первого из вас, кто заговорит о сдаче. Все вы, избравшие меня, не преминете поступить точно так же и со мной, если я дойду до позора и предложу сдачу. Кладу это отостренное оружие на стол совета, чтобы оно всегда было готово наказать ларошельца, который захочет изъявить покорность тиранам.

Вечером в день избрания Гюитона один из его друзей заметил ему, что голод более страшен, нежели неприятельский меч, и может довести осажденных до крайнего отчаяния.

– Без сомнения, отвечал мэр спокойно: – я предвидел возможность умереть с голоду. Конечно, нам с вами грозить эта участь, если не придет помощь… Но Бог допустит остаться хоть одному гражданину, чтобы запереть ворота.

Крепость, управляемая подобным человеком и оборона которой была вверена герцогу Рогану, представляла, по-видимому, большие затруднения к взятию или по крайней мере осада ее казалась продолжительной. Этого ожидали в лагере Людовика XIII, и королевская армия приготовилась к энергическим атакам. Кардинал Ришельё, желая предоставить королю отличиться храбростью солдата, захватил однако же себе всю власть генералиссимуса. Маршалы собирались на военный совет к нему; у него же каждый вечер сосредоточивались все донесения, так как его эминенция, по его словам, брал на себя уведомлять короля обо всем, что было необходимо знать последнему. Для придания себе большего эффекта в этом случае, воинственный кардинал появлялся на смотрах в латах, в каске и при шпаге. Но как этот военный убор не мог изгнать из памяти генералов сутаны, наперсного креста и скуфьи, то они и подсмеивались иногда над этим клерикальным Ахиллесом, что втайне оскорбляло кардинала.

Этот в своем роде маскарад нередко подавал повод к комическим сценам. Епископ тулузский, кардинал Ла-Валетт, был также призван к командованию войсками; но смелый игрок, отъявленный мот и страшный любитель женщин, он в одно и тоже время появлялся в алтаре и на приступах, с целью получать духовные доходы и военное жалованье. Однажды во время осады Ла-Рошели, отслужив обедню, Ла-Валетт поторопился вооружиться, чтобы не опоздать на совет. В этой поспешности он накинул на себя только что снятый и орарь, вместо портупеи, продел свою шпагу в петлю предназначенную соединять оба конца этого левитского украшения. Маршал Бассомпьер, остряк, любивший посмеяться при каждом случае, первый заметил ошибку кардинала. Подойдя к нему и прикоснувшись в странной портупее, он спросил, не и решился ли наконец король последовать плану набожного Фонтенака.

– Я начинаю одобрять эту мысль, прибавил он: – и хочу заказать орарь, ибо он должен составлять часть генеральского убора.

Кардинал-генералиссимус не мог иметь адъютантом капуцина в настоящем виде. Поэтому отец Жозеф, будучи призван к исполнению этой обязанности, должен был изменить не мало свой обыкновенный костюм: и он подпоясался шарфом с серебряной бахромой, к которому прицепил свою шпагу, почти так как в наше время арлекин прицепляет свою деревянную шпагу, к кожаному поясу. Не смея довести маскарад до надевания каски, капуцин завернул свою, совершенно выстриженную голову в кусок красной материи так, что францисканский монах не мало измененный в костюме, головой почти походил на мусульманина.

Флот Клеопатры не удалялся от берегов, и великолепный Бэкингем должен был обрадоваться этому обстоятельству. Будучи разбит сперва под стенами Сен-Мартена, английский главнокомандующий принужден быль отступить в беспорядке к голове острова, где ожидал его Шомберг. Бэкингем обладал той храбростью, которая составляет главную храбрость солдата, но служит последним качеством для военачальника. Видя грозные распоряжения французского маршала, этот воин парадов убедился немного поздно в своей неопытности, не сознавшись однако же в этом своим помощникам. Привыкнув господствовать над всеми окружавшими, он не мог терпеть ни малейшего совета, Бэкингем принял весьма опасное положение, даже не заметив, что Шомберг, искусным движением, назначил позицию своему неприятелю. С тех пор герцог отдался рыцарской уверенности, удивительной в балладах, но недостаточной на войне и заключавшейся в мысли, что храбрость единственная сила в сражениях. Веруя в непобедимость своих войск, он принял бой с поспешностью и поддерживал его с отвагой. Но военное искусство, это знание, которое заставило Тюренна предпочесть малые армии большим; этот такт, выработавшийся из опыта и обдуманности, вскоре восторжествовал над отчаянными усилиями британской армии: она была разбита и, понеся огромные потери, принуждена сесть на свою эскадру. Счастье снова изменило Бэкингему и на этом плавучем театре. Генрих II, герцог Монморанси, назначенный французским генерал-адмиралом в восемнадцатилетнем возрасте, герой и великий вождь по наследству, дал несколько сражений флоту Клеопатры, который, будучи разбит и при каждой схватке, нашелся вынужденным удалиться от Ла-Рошели. Но если английский флот не выказал в этом случае своего превосходства, сделавшегося потом постоянным и безупречным, то, тем не менее, продолжал поддерживать с осажденной крепостью правильные сношения, которые давали ей возможность отразить повторенные нападения королевских войск. Зима застигла Людовика, а он не приобрел никакого заметного преимущества над кальвинистами.

Ярые ветры дули с бушевавшего моря и каждую ночь колебали французские палатки, обдавая их потоками соленой воды. Иногда целые ряды этих палаток срывало бурей, и бедные солдаты оставались под открытым небом. Король решился сняться с лагеря, не оставляя однако же осады. Войско разместилось полукругом около двух миль. Край был бедный с редким замком и даже буржуазным жилищем: армия ни мало не находила в нем наслаждений Капуи. Высшие офицеры, даже маршалы Франции квартировали в простых хижинах, и беспрерывные столкновения с жалкими обывателями подвергали их различным неприятностям. Однажды маршал Бассомпьер явился в совет с вошью на платье. Людовик XIII заметил первый этого необычайного члена королевских конференций.

– Клянусь св. Людовиком! воскликнул король, указывая пальцем на плечо старого воина: – мне кажется, кузен, вы привели с собой советника странного сорта.

– Какого, государь?

– Покажите его маршалу, сказал король, показывая знаком молодому пажу взять насекомое.

– Вошь, молвил спокойно Бассомпьер, рассматривая ее на листе бумаги: – по-моему она отличной породы. Государь, это обычная пожива войны, и я помню, что ваш знаменитый отец не раз получал ее на свою долю. Этот знаменитый король ловко умел отделываться в подобных случаях.

– Клянусь душою, любезный кузен, продолжал Людовик, рассматривая внимательно гнусное насекомое: – вы порядочно ее упитали.

– Из боязни, государь, возбудить мысль, что одни вши достаются в награду на службе вашего величества.

– Но ваша полнота во всяком случае служила бы доказательством противного, отвечал Людовик XIII с легкой досадой, но с улыбкой. – Я утверждаю даже, что вы были всегда в хорошем теле, и если память меня не обманывает, вы уже были жирны в 1620 году, когда вы служили посланником в Мадриде, рисуясь на муле… Должна была казаться смешной фигура толстого осла на муле[31].

– Ах, государь, слово очень уж забавно: не забывайте, что я имел честь представлять ваше величество.

При этом остроумном ответе все закусили губы, чтобы удержаться от улыбки, и король, переставь смеяться, сердито нахмурил брови.

Поражение английской армии парализовало смелые замыслы Оливера Кромвеля; напрасно, с наступлением каждой ночи, отец Жозеф обращал взоры на самую высокую ла-рошельскую башню; желанный сигнал не появлялся. Капуцин втайне сожалел о поражении англичан – единственной причине его неудачи. Трамблой впрочем надеялся, что следующая кампания будет благоприятнее для его видов. Бэкингем удалился от берегов Франции, но грозил возвратиться во главе таких страшных, непобедимых сил, что никакая армия не могла оспорить у него победы, и которые без труда могли освободить ла-рошельцев.

Король, Гастон, Ришельё и многие придворные возвратились в конце декабря в Париж. Придворные красавицы очень этому обрадовались, а как зима была теплая, то наши воины, гордясь кампанией, весьма впрочем незначительной, являлись во множестве в публичных местах перед дамами, которые долго были лишены этого привлекательного зрелища.

Тогда считалось признаком хорошего тона являться на так называемую Королевину прогулку на берегу Сены, введенную Марией Медичи во время ее регентства. Женщины высшего класса приезжали туда в каретах или верхом на богато-убранных лошадях. С некоторых пор кокетство восторжествовало над суровостью духовников и женщины появлялись без масок, чего прежде не смели они делать. Гулянье состояло из трех параллельных аллей, в полторы тысячи футов длины каждая; оно было окружено рвом и входило на двух оконечностях в ворота, запиравшиеся железными решетками. Место это, куда не слишком смела появляться буржуазия, служило при малейшей хорошей погоде, сборищем большого света. Одно только счастливое волокитство оставалось верным Сен-Бернардским воротам, Веслену, Лугу Клерков, названному меланхолической прогулкой.

На модном гулянье раскланивались даже с незнакомыми. Кавалеры почти что ходили без шляп. Если дамы выходили из карет пройтись пешком, иностранца поразили бы необыкновенный объем фижм, которые едва позволяли прогуливаться двум женщинам рядом в аллеях шириной в десять футов. Эта принадлежность костюма, придуманная без сомнения для прикрытия частых последствий податливой любви, получила название покрышки незаконнорожденных[32]. В описываемую эпоху вещи назывались настоящими именами.

При переходе из Флоренции в Париж придворные правы не изменились: как и на душистых берегах Арно, женщины, появляясь на прогулку, подавали своим любовникам сигналы бантами или другим нарядом, цвет, положение или форма которых, будучи условленны заранее, составляли тайную речь, неизвестную мужьям. На этом нежном языке бант, приколотый к сердцу, назывался любимцем, другой, пониже, у конца корсета – фаворитом. Пучок розового шелка на голове – любезник. Но счастлив смертный, который видел на груди своей красавицы дюжину жемчужин – это убийца, и Гименей положительно беззащитен против наносимых им ударов. В царстве тогдашних мод существовали еще и другого рода убийцы – это, между мушками, которыми женщины покрывали себе грудь, небольшие продолговатые полоски, словно положенные для защиты сердца.

Вообще все дышало кокетством и стремилось к одной цели: волосы, завитые на висках, это кавалеры; висевшие вдоль щек назывались проще мальчиками. Бантик, висящий внизу веера – забавник. В церковь не ходили, не запасшись сокровищем, – маленькой книжечкой, в которой чаще всего заключались не молитвы, а картинки, более способные заставить сердце биться, нежели внушить ему благочестие.

В то время как блестящее дворянство, возвратившееся из Ла-Ро-шели, встречало после долгой разлуки ободрение любимцев и убийц, Людовик XIII иногда посещал по утрам королеву, но посещения эти бывали кратки, едва вежливы и наполнялись зевотой, которая у этого монарха была частым физиологическим явлением. За исключением этого несносного общества, Анна Австрийская всегда была одна, предавалась воспоминаниям или занималась перепиской со своею милой Мари. Один раз впрочем во всю зиму король, неизвестно уже каким руководимый побуждением, увозил королеву в Версаль и провел с ней двадцать четыре часа в небольшом замке, построенном по его повелению.

Госпожа Ленной, удерживаемая в постели болезнью, в редкие промежутки исполняла свою должность статс-дамы, служившую притом для нее обильным источником неприятностей. Анна не могла забыть, что эту женщину поместили к ней в качестве шпиона, и обращалась с нею с молчаливым презрением. Маркиза Сеннесай исполняла уже ее обязанности. Ее молодость, приветливость и грация доставляли столько удовольствия королеве, сколько причиняла последней служба предшественницы. Эта дама выказывала много преданности Анне Австрийской; она старалась развлекать ее, выслушивала ее жалобы, пыталась утешить и, не успев в этом, плакала иногда вместе с ней. Госпожа Сеннесай не замедлила внушить некоторого сочувствия одинокой государыне, но королева не открывала ей всего, и истинные тайны ее сердца изливались только в письмах к ее возлюбленной Мари Шеврёз.

Как-то раз вечером, окончив одно из этих утешительных посланий, Анна Австрийская призвала Бригитту, свою верную горничную, которая обыкновенно отправляла эту тайную переписку. Бригитта для читателя уже не новая особа. По обещанию герцогиня взяла к себе в услужение эту девушку, сметливость и ловкость которой, выказывавшиеся так резко под соломенным кровом отца, еще более развились в новой должности. Девушка эта вскоре приобрела ловкость и опытность, достойные службы в самом Лувре. Герцогиня вручила ее, как драгоценный подарок супруге Людовика ХIII. Королева чрезвычайно полюбила ее: действительно, со времени ссылки. Мари, Бригитта, была истинной поверенной Анны, и только она одна ночевала у нее в комнате. Одним словом, если бы эта государыня пользовалась преимуществами своего звания, дочь садовника играла бы роль покровительницы у интендантов, генералов и даже маршалов Франции. Но судьба распорядилась иначе: Ришар продолжал возделывать валь-де-грасские огороды, впрочем живя в большой независимости; и кто осмелился бы приказывать отцу девицы Бригитты? В монастыре он имел все манеры советника и, может быть, в некоторых случаях делался им на самом деле: в этом таинственном царстве он был маленьким Ришельё, за исключением коварства. Наконец, когда дочь приходила к нему, ее постоянно посещали монахини с настоятельницей: добрые сестры умели вести себя, и зато их церковь была лучше украшена.

Когда Анна кликнула Бригитту, последняя вошла не одна.

– Я не исполнила бы своей обязанности, сказала дочь Ришара, если бы не представила вашему величеству одного моего родственника, пажа при Лотарингском дворе, и которого призывают в Париж сердечные обстоятельства.

– Боже! воскликнула королева: – черты этого молодого человека…

– Очень сходны с чертами вашей преданнейшей слуги, перебил паж, кафтан которого, сильно отдувшийся на груди, изобличал его.

– Возможно ли? ты, милая Мари!

– Я сама, отвечала герцогиня, обнимая Анну.

– Ах, Мари, теперь я более чем когда-нибудь нуждаюсь в утешении, сказала королева, после долгих поцелуев: – и само небо посылает мне тебя.

– А может быть, добрейшая государыня, оно в неизреченной благости готовит вам более трогательные утешения.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Послушайте, время дорого, ибо ночь может быть быстрее обыкновенного, а потому речи мои должны быть кратки. Письмо ваше к герцогу Бэкингему, вынужденное коварством гнусного кардинала, представило в дурном свете намерения вашего величества в глазах английского вельможи после неудачи, которую он потерпел через него. Мой добрую государыню, чуждую самомалейшего коварства, считали однако же способной на обман относительно человека, который больше всех в мире ценит ее прелести и душевные качества. И вот в конце осени я оставила Нансийский двор, где моему сердцу начали уже понемногу надоедать вздохи герцога, и отправилась в Англию. Бэкингем формировал уже в Портсмуте вторую очень грозную экспедицию на помощь Ла-Рошели.

– И я надеюсь, перебила с живостью Анна Австрийская, – ты употребила все старания уверить герцога, что это несчастное письмо было писано без малейшего дурного умысла с моей стороны, и что виной всему коварство кардинала.

– Я для этого ездила в Англию отвечала герцогиня, которая солгала немного, скрыв приятное сообщество графа Голландского в этом путешествии.

– Скажи мне, милая Мари, уверен ли теперь Бэкингем в моей невинности?

– По крайней мере, отлично расположен убедиться в этом. Но ваше величество поверите с трудом, как легковерны мужчины, если дело идет о чувствах женщины: им постоянно нужны доказательства… Герцог придет потребовать их у вас, прибавила тихонько госпожа Шеврёз.

– Он придет! воскликнула с жаром королева, лицо которой покрылось живейшим румянцем… Неужели для того, чтобы показаться ему невинной…

– Необходимо быть виновной во мнении казуистов. Так создана любовь – ей ничего не докажешь без пожертвований.

В эту самую минуту Анна Австрийская припомнила унизительную сцену, происходившую в то же утро в Версале; лицо ее из легкого розового цвета перешло в пурпурный.

– Где теперь Бэкингем? – воскликнула королева, взор которой горел и стыдом и любовью.

– Вы его увидите, – отвечала герцогиня с некоторой торжественностью.

И подбежав к окну, выходившему на «Мост вздохов», и отворив его, Мари ввела кавалера, который, скинув широкий темный плащ, явился по всем блеске богатого и роскошного костюма… Это был фаворит Карла I.

– Ах, Жорж! Жорж! – говорила королева задыхающимся голосом и почти без сознания упала на руки Бэкингема.

– Анна! милая Анна! – сказал англичанин, покрывая поцелуями дочь Филиппа II: – твой до последнего вздоха!

Едва герцог, проговорил эти слова, которые обнаружили для нас амьенские тайны, как уже мнимый паж, Бригитта, и свет исчезли из комнаты. Мягкий луч месяца, подернутого прозрачным облаком, слабо освещал эту страстную сцену.

– О, да, мщение! мщение за ужасный позор, – говорил страстный голос особы, которой не было видно: – потом умереть, если нужно, но умереть отомщенной!..

И голос смолк… и только бледный луч месяца, косвенно упадая на занавески, озарял этот очарованный полог.

Наслаждение бодрствует настойчиво, но это не благоразумно. Кроткий, но докучливый голос должен был несколько раз подавать совет осторожности за занавес, где слышны были вздохи о быстро пролетевшей ночи. Несколько ярких полосок показались уже на востоке. Ночной покров едва только был в состоянии покровительствовать уходу Бэкингема между обнаженными деревьями, окружавшими «Мост вздохов». Чтобы достигнуть до комнаты Анны Австрийской, герцог усеял пройденный путь гинеями; но с восходом солнца ничто не могло бы его спасти от неминуемой опасности. Он ушел… Прощание было продолжительно, не смотря на благоразумные просьбы Мари, которая тоже уходила. Последний поцелуй длился, усложняясь и последним восторгом и невыразимой тоской. Слово «навсегда» замерло на губах Бэкингема, – оно болезненно встретилось с таким же словом возлюбленной… Наконец они расстались.

Долго королева, стоя одной ногой на «Мосту вздохов» и другой на окне, пристально смотрела на точку, где английский министр сливался с темнотой. Вдруг группа облаков прикрыла отчасти солнечные полосы, выраставшие на востоке; потом, вспыхивая огнем, эта прозрачная масса вскоре образовала ореол, подобный тем, какие рисуют над головами угодников. Дойдя до экстаза от собственного волнения и будучи поражена поэтической формой облаков, Анна вообразила, что за этим фантастическим ореолом она увидела великолепного Бэкингема, блестящего от драгоценных камней, одним словом такого, каким он появился первый раз в Лувре. Он величественно поднимался в пространство; но лицо его было бледно, и кровавая струя бежала из левого бока… Необъяснимая иллюзия, непостижимое предвестье! Через шесть недель после этой упоительной ночи королева узнала, что Бэкингем пал под ударами убийцы (23 августа 1628).

Говорили, что герцог, жертва фанатизма, поплатился жизнью за свое отдаление от доктрин пуританизма. Но это кажется мало вероятным: надобно искать другой причины его смерти.

Мы уже сказали, что Ришельё имел обычай везде наблюдать за своими друзьями и недругами; тайные агенты, которых он содержал при всех дворах, сообщали ему самые подробные сведения, и, зная таким образом, что за границей затевалось более в пользу Франции, или против нее, он и действовал, соображаясь более с этими таинственными данными, нежели с подлинными документами посланников. Поэтому кардинал знал, что по возвращении из своего несчастного похода Бэкингем отправился в Портсмут ускорить вооружение нового флота, который еще раз хотел привести к нашим берегам. Когда он перед тем появлялся в Лондоне, придворные осыпали его горькими насмешками… Господствуя безусловно над умом короля, а следовательно и над источниками Англии, он хотел опровергнуть во что бы то ни стало эти критики и решился употребить все для достижения победы. Этот верховный министр поклялся утопить на ларошельском рейде последний корабль, последнего человека, последнюю гинею скорее, нежели потерпеть вторичное поражение.

Решимость эта не замедлила встревожить кардинала. Его эминенция чувствовал все, чего надобно было страшиться от человека, не щадившего ни золота, ни крови, и отчаянные усилия которого могли надолго отсрочить сдачу Ла-Рошели. В неверной игре судеб достаточно одного удара кости, чтобы разрушить кредит человека; столько же нужно, чтобы и утвердить его навсегда. Ришельё в своем фаталистическом предвидении уверил себя, что или ла-рошельская пушка убьет его фортуну или на дымящихся развалинах этого города воздвигнется несокрушимый памятник его славы: последнее предчувствие должно было осуществиться. Среди этих опасных страхов министр Людовика ХIII не раз испытывал желание принести в жертву Бэкингема, однако удерживался, пока действовало лишь политическое вдохновение. Но когда агент его эминенции, скрытый в Портсмуте, донес, что герцог выехал из этого города с госпожою Шеврёз; когда этот шпион видел корабль, увозивший их через Океан, когда кардиналу стало известно, что эти путешественники подошли к французскому берегу, боязнь прелата превратилась в бешенство. Он тотчас же объяснил замысел изгнанницы: одна ночь, один час, наконец, одна благоприятная минута могла дать наследника престола, примирить королеву с мужем, довольно доверчивым, чтобы считать себя отцом, и в одно и то же время обмануть ненависть, надежды и ревность первого министра. К несчастью для него, открытие этого замысла не могло быть так быстро, как исполнение: шаги Бэкингема и Мари были известны до ворот Лувра, до восхода на «Мост вздохов»; но в момент, когда факт был засвидетельствован, – все совершилось уже… и Ришельё, с пеной у рта, повторял это роковое слово с мыслью о последствиях, которые с ним связывал.

Не имея возможности предупредить гибельных последствий интриги, которую государственный человек называл дьявольской, он хотел ответить, по крайней мере. Уверяют, что за несколько дней до убийства Бэкингема видели его убийц у Фельтона в окрестностях Рюэля; иные писатели даже прибавляют, что Людовику XIII не было безызвестно поручение, данное этому злодею. Как бы то ни было, но Фельтон, будучи введен в комнату любимца Карла I под предлогом вручить ему записку, ударил его кинжалом в то самое время, когда герцог читал это послание. Всегда верный своей роли, Ришельё, узнав о смерти соперника, выказал сожаление, может быть даже заплакал. У короля при этом известии заметили горькую улыбку, которая скользнула у него по лицу каким-то адским блеском.

Но как ужасно было положение Анны Австрийской! Она обожала Бэкингема, единственного в мире человека, который дал наслаждение ее сердцу. Ибо, если допустить, что герцог Монморанси любил ее перед этим, то любовь его, прекращенная немедленно, не могла сделаться предприимчивой. Что же касается до Гастона, то хотя еще мальчиком в 1624 он и ухаживал за невесткой, однако действие, какое он производил на нее, может быть сравнено с действием легких горючих материалов, которые, будучи брошены в огонь, вспыхивают бесполезным пламенем.

Людовик XIII узнал о душераздирающей скорби Анны Австрийской, о ее вздохах, бессонных ночах, одним словом, о ее глубоком трауре, не смевшем выразиться в одежде, но сосредоточенном в ее сердце. Убеждение это довело его ревность до степени бешенства; тысяча мстительных замыслов пробегали у него в голове, но как исполнить их открыто? Недоставало улик, даже самых простых вероятий преступления; существовали только предположения, основанные на путешествии, цель которого не была так ясна для общественного мнения, как для ревности Людовика. Наказание, придуманное королем, очень хорошо выражает его характер, этот мрачный характер, сформировавшийся из страстей десятого столетия. Однажды ранним утром Людовик вошел к королеве; он сочинил себе выражение лица, смягчив его суровость; его манеры обнаруживали необычайную ласковость.

– Я самый счастливейший человек в мире, – сказал он, входя и словно не замечая, что лицо королевы было мертвенно: – ко мне дошли счастливые вести – ла-рошельцы разбиты во многих вылазках, и я хочу отпраздновать в моем Луврском дворце это великое событие. Я пришел сказать, что желаю танцевать с вами балет двадцатого числа этого февраля месяца.

– Я разделяю радость вашего величества о победе над вашими врагами, – отвечала Анна Австрийская, силясь улыбнуться: – но я уже отвыкла от танцев – моя молодость прошла…

– Прошла! Клянусь св. Людовиком, я не могу поверить этому, – возразил король со своим громким смехом, обозначавшим адскую злобу. – Вы молоды, всегда молоды.

– По крайней мере, государь, я позабыла балетные обычаи…

– Чистейшая скромность! Двор еще полон воспоминаний о вашей прелестной грации, с какой вы танцевали в Амьене… Такой дивный талант не может исчезнуть в течение нескольких лет. Я очень надеюсь на ваше искусство в предложенном мной балете… Мы желаем, чтобы вы танцевали.

– Я буду танцевать, государь.

Королева произнесла это слово таким тоном, как бы она говорила:

– Я умру.

* * *

Все придворные, у кого только не заглохла душа, были проникнуты состраданием в день балета. Анна Австрийская, слабая, убитая, едва держась на ногах, с поразительной бледностью на лице, но в роскошном костюме, вошла в огромную луврскую залу, где были собраны тысячи свежих, блестящих красавиц. Казалось, прелестная женщина, только что сошедшая в могилу, явилась протанцевать ночную пляску на лужайке кладбища.

– Я с нетерпением ожидал вашего прибытия, – сказал Людовик ХIII, взяв королеву за руку, которую пальцы его сжали словно клещами.

– Я пламенно желала доказать вашему величеству всю мою покорность, – отвечала Анна тихим голосом: – но я чувствую себя слабой… я больна.

– Танцы восстановят ваши силы, – возразил король со своим сатанинским смехом. – Пора, музыка начинает играть балет.

После получасовых движений усиленных, королева, которая напрасно предупреждала своего ужасного кавалера, что не в состоянии держаться на ногах, в изнеможении упала на пышный паркет.

– Подымите ее! – воскликнул Людовик ХIII странным голосом и показывая свои стиснутые зубы. – Но, клянусь душой, лекарство хорошо, и мы возвратимся к нему… Я лучше, нежели кто бы то ни было в мире, умею лечить подобные болезни.

Когда королеву унесли без чувств, без движения, Людовик, отведя Ришельё на сторону, сказал ему:

– Полагаете ли вы, кузен, что монастырь, даже тюрьма могла бы наказать подобным образом?… Да, для того, чтобы отомстить оскорбление, необходимо обратиться к оскорбленным людям.