Месть Ришельё. – Возвращение Двора в Париж. – Эдикт о преобразовании нравов духовенства. – Смерть маршала Орнано (14 сентября 1826 г.). – Интересное положение Мадам. – Письмо Ришельё купеческому голове. – Бал в ратуше. – Недоверие к властям. – Балет волшебников. – Ночное собрание у кардинала. – Герцог Орлеанский. – Осада Ла-Рошели. – Военная хитрость. – Письмо Анны Австрийской к герцогу Бэкингему. – Любовь Людовика ХIII к девице Готсфор. – Глоток вина на груди. – Прибытие короля в лагерь д’Этре (10 октября 1627 г.). – Намерение Орретенка. – Бесстрашный пловец.

Торжество кардинала не было неограниченно: самая полная победа не достается без жертв. Но если честолюбец потерпел неудачу относительно замужества его племянницы, то остался победителем на всех других пунктах. Людовик ХIII не сомневался, что королева посягала на его царствование, может быть и его жизнь, чтобы кинуться в объятия Монсье. Анна Австрийская, спрошенная в полном совете об этом мнимом покушении, отвечала, что она мало бы выиграла от этой перемены для того, чтобы запятнать себя преступлением. Ответ этот, и способный возбудить подозрение на счет строгого опыта, нисколько не утолил Людовика. Он возненавидел. Анну, и известно, что отдаление этого государя не имело надежды на возврат. Голос крови также умолк в сердце короля, задушенный мрачной ревностью, которая изгнала все другие чувства: Гастон сделался чуждым брату, скрывавшему под коварной маской, если не ненависть, то, по крайней мере, холодность, смешанную с недоверием. Орнано и Вандомы, обвиняемые в участии в нескольких заговорах, продолжали искупать в оковах злое мщение кардинала. Вечное заточение их казалось невозможными, не знали также, что для сокращения его существовали и другие средства кроме свободы. Наконец – и это собыутие составляло существенную часть торжества Ришельё – госпожа Шеврёз удалилась с поприща, на котором сражалась с таким превосходством: король сослал ее по настоятельным просьбам ее опасного врага. Кардинал постарался выставить эту даму, как главнейшую виновницу всех заблуждений королевы – портрет, который действительно не лишен был сходства.

Когда двор возвращался в Париж, бедный аббат-дон-Робер, довольно смущенный, хотя и не очень грустный – ибо грусть не могла одолеть его, – почти незамеченный, следовал в свите кардинала. По целым дням он читал Рабле, а вечером пробирался в трактир где втихомолку требовал себе вкусный ужин, обливая его старым медоком. По временам, для разнообразия, он ухаживал за хорошенькими и сговорчивыми служанками.

Первый министр очень хорошо знал, что пока у толстяка останутся подобные средства утешения, то трудно его наказать, если бы даже и заключить в темницу: «нет такой запертой двери, – говаривал обыкновенно Боаробер, – в которую не прошли бы удовольствия и доброе расположение, пока в доме имеются полные бутылки». Между тем его эминенции хотелось наказать своего шута, хотя последний иногда и забавлял его и писал мадригалы в пользу кардинальских любовных похождений. Ришельё не считал аббата главным виновником неудачи, понесенной его племянницей, но полагал себя в праве упрекать его за слишком легкомысленное доверие к обещаниям Монсье, чем он усыпил хитрость своего патрона. Министр же редко оставлял безнаказанными проступки своих подчиненных. После долгих поисков, душевленных злобой, государственный человек остановился на проекте преобразования обычаев духовенства, с целью привести последнее в границы воздержности, особенно целомудрия. План этот был секретно сообщен нунцию Барберини, который одобрил его во всех пунктах именем папы, и в то время как, никто не ожидал ничего подобного; в одно прекрасное утро появился эдикт, предписывающий всему духовенству строгие правила. Придворные аббаты, из которых многие носили султан и шпагу, в то время как наемные попы служили для них обедни, подняли громкий крик при виде такого рокового удара, но ни для кого он не был столь чувствителен, как для Боаробера. Эдикт связывал его жестоко, ибо толстяк имел несчастье подчиняться четырем главным слабостям человечества: вину, обжорству, женщинам и игре.

Несмотря на всю свою мстительность, кардинал, надо отдать ему справедливость, издал строгий закон не собственно для удовлетворения личной мести; между множеством преступных стремлений Ришельё питал благородное желание оставить по себе хорошие учреждения. Эдикт для преобразования нравов духовенства, ускоренный, может быть злобой автора, давно уже был вызываем скандальной разнузданностью всех, кто принадлежал к церкви во Франции. Духовенство жило еще, за исключением некоторых лицемеров, под благосклонным покровительством эдикта Людовика Толстого, который позволял попам иметь наложниц для обеспечения, как говорил он, их воздержности, с условием, чтобы они не держали женщины в одно время с бенефицией. Эта духовная привилегия категорически впрочем объясненная на Санском соборе в 1269 году, не находилась в пренебрежении: блуд шел мирно своим путем, не возбуждая преследований Рима. Попы не только содержали любовниц, но старались содержать их роскошно, и без зазрения совести шли в церковь прямо из их объятий. Среди подобной разнузданности монахи не могли оставаться непорочны под управлением своих духовников: они обыкновенно делались их фаворитками. Все мемуары, изданные в царствование Генриха IV, упоминают о связи этого государя с монтмартской абатиссой – примером которой быстро воспользовались все молодые монахини. Разгул этот дошел до такой степени к концу осады Парижа, что податливое аббатство считалось в числе магазинов армии.

При Людовике XIII разнузданность духовенства ни мало не ускромнилась; скорее можно было бояться быстрого увеличения, прогрессивного ее хода. Ришельё попытался остановить се. Новый эдикт в особенности определял строгие наказания попам, потворствовавшим любовным интригам в церквах, что происходило ежедневно. Часовни были лучше освещены, исповедальницы не столь уединенны, проповеднические кафедры запирались на ключ. В тоже время с оконных стекол стерли некоторые безнравственные изображения, хотя их содержание и взято было из истории.

Отмстив своим наиболее могущественным и наиболее ловким врагам, Ришельё задумал поставить себя вне будущих попыток против своей безопасности, даже против своей жизни, как говорил он, основываясь на ложных документах, введенных им в Нантский процесс. Он исхлопотал у короля дозволение содержать для своей личной службы роту гвардейцев, – отличие, не предоставлявшееся еще никакому министру.

В том же году маршал Орнано, заключенный в Венсене и у которого к несчастью вместо преданной гвардии были недоброжелательные сторожа, умер вследствие задержания мочи. По крайней мере, так записано в летописи замка; но смерть этого честного офицера была слишком быстра, слишком непредвиденна, чтобы казаться естественной. К имени кардинала присоединилось новое преступление, и все почти питали уверенность, что он должен был отдать в нем отчет перед Богом.

Орнано был нежно привязан к Гастону. Он терял в нем добродетельного советника, отоварившего его от интриг, в которые Гастон давал себя вовлекать в продолжение полжизни. Ветреный, беззаботный, без злых наклонностей, но также и без одобрительных качеств, Моньсе пролил несколько слез в память нежного руководителя своего детства; может быть он припомнил, хотя уже поздно, что если бы накануне своей женитьбы он показал себя настоящим принцем в продолжение часа перед королем, который был довольно слаб, чтобы терпеть иго своего министра, он конечно напугал бы кардинала тем легче, что последний вступил на более преступный путь. Тогда – и без сомнения эта мысль пришла в голову Гастону – свобода Орнани и принцев Вандомов могла быть исходатайствована; тогда эшафот несчастного Шалэ рушился бы при малейшем усилии его царственного покровителя. Но, по какому-то печальному предопределению брат Людовика ХIII не будучи никогда преступным, должен был способствовать несчастью и казни своих преданнейших слуг; так слабость и нерешимость бывают гибельны не менее преступления.

Радостное для Гастона событие скоро утешило его от скорби, причиненной потерей друга: Мадам объявлена была в интересном положении, и Франция возымела надежду на рождение принца, который мог заступить место Дофина. С тех пор принцесса возымела большое доверие у своего мужа и королевской матери. Но Людовик XIII с этих пор смотрел на невестку с досадой, которой даже не старался скрывать. Анна Австрийская, задетая не менее, но более терпеливая, томилась и обливала слезами письмо, которое писала к своей милой Мари. Все ответы изгнанницы могут быть переданы следующим образом: «То, что называется добродетелью женщины, должно подчиняться на троне требованиям высшего рода. К чему поведет ваша совестливость в виду события, которое на случай смерти короля, низведет вас в ряды подданных? Полагаете ли вы, что существовала бы самая бешеная ревность Людовика XIII, если бы ему во время внушили страх – видеть отрасль – продукт младшей ветви. Верьте мне, французская королева, не забывайте при случае этих важных обстоятельств, и если вы не возвратите ничтожной нежности короля, по крайней мере, и что гораздо лучше – приобретете вновь свое достоинство и свое положение». Герцогиня никогда не теряла из виду этих доводов более политических, нежели нравственных: она возвращалась к ним подобно цензору Катону с советом об уничтожении Карфагена.

Однако Мадам хотя простая и скромная выставляла на показ свое интересное положение в залах Лувра. Все высказывали ей свои пожелания, поздравления, похвалы. У Гастона сделалось более льстецов, чем у короля; эти поворотливые подсолнечники наклонялись к восходившему солнцу. Большие надежды основывались на Орлеанском доме, который на этот раз также, как и впоследствии, должен был снова заботиться об исполнении того, что обещав без меры. Но Монсье приобретал сторонников не в силу своих добродетелей: также разгульный как и до женитьбы, оп продолжал свои оргии с повесами, играл напропалую и предавался самому разнузданному разврату. Жена его будучи наделена необыкновенным долготерпением, не ограничивалась тем что смотрела сквозь пальцы на проделки мужа: когда он проигрывал все деньги, она давала ему своих и – странная вещь в супружестве – если она замечала, что ему нравилась какая-нибудь женщина, она употребляла все старания сблизить его с ней.

Интересное положение Мадам было отпраздновано многочисленными пирами. Парижские старшины собирались дать бал, но это намерение вызвало завистливый гнев Людовика ХIII. Оскорбленный предстоявшей второстепенной ролью на этом празднике, он хотел запретить его. Более ловкий Ришельё посоветовал ему употребить этот праздник в свою пользу. Вследствие этого он тотчас же надиктовал следующее письмо: «Господин купеческий голова нашего доброго города Парижа. Мы решились танцевать балет в ратуше 25 февраля настоящего 1627 года. Поэтому сделайте необходимые приготовления и пригласите всех самых красивых знатных дам, которых мы желаем почтить этим приглашением».

Откладывая так надолго этот бал, ко времени, когда беременность Мадам может быть не дозволить ей на нем присутствовать, ловкий министр положительно изменял цель этого праздника. Героем его становился Людовик ХIII, а не герцог Орлеанский. Ришельё даже улыбнулся своей лукавой хитрости.

Около 10 февраля Валлето, гражданский наместник, и Ласси, купеческий голова, начали заботиться о приготовлениях к празднеству 25; несколько подробностей оттенят современным колоритом начертанную нами картину. Старшины заказали огромное количество толстых белых восковых свечей для больших канделябр, какие видим теперь только в церквях у алтарей, а также и меньшого калибра для золоченых люстр, освещавших залы, прочие комнаты и галереи. Для угощения заказано было триста фунтов конфет. В тоже время столяру велено было приготовить подсвечники и стенные бра, – работа, которая в наш пышный век поручается серебрянику или по крайней мере хорошему бронзовщику.

Накануне заговенья, в день, назначенный для бала, чиновники пригласили кухмистершу, вдову Кроазье, которая взялась приготовить ужин. Вероятно, вдова Кроазье весьма славилась в Париже в 1627 году; но поразительно расстояние, существующее между этой кухмистерской знаменитостью и нашими гордыми поварами Сен-Жермэнского предместья. Лакост, прапорщик гвардейского корпуса, явился 25 к голове и потребовал ключи от всех дверей ратуши, которые немедленно заняли гвардейцы, – предосторожность, которая не доказывала большого доверия его величества к властям его доброго города Парижа.

Приглашенные начали собираться около пяти часов вечера; тысяча двести дам заняли последовательно места в амфитеатре; от яркого освещения резче выказывались красота, наряды и драгоценные каменья.

Всю ночь не начинались танцы, хотя и играли двадцать городских скрипачей. Дамы, желавшие видеть короля, отказывались сходить со своих скамеек, и в зале толпились только кавалеры и посматривали на красавиц, сидевших одни выше других вокруг комнаты. Эта пестрая толпа, над которой волновались султаны, представляла странную смесь знатности, щегольства, смелости и неловкости; это смешение окончательно характеризовала пестрота цветов, бивших в глаза, и соединение запахов, поражавших обоняние. Цветные ленты, кружевные воротники, золотые и серебряные галуны, белье, сапоги, отороченные кружевами, все это играло важную роль в щегольской толпе; не были забыты и длинные шали, украшенные вышитыми бантами.

Тон на, бале в ратуше заключался, как и везде; в том, чтобы подымать усы пальцами или с помощью тоненькой палочки, которую носили всегда при себе, или поглаживать слегка эспаньолку: и все это произнося ругательства, клянясь своим рождением, патроном, своей красавицей, своими подвигами, и безжалостно насмехаясь над женщинами, которые усиливались нравиться, но не были в своем цвете, т. е. взявшись за это неискусно.

В такое-то общество двор приехал в масках около четырех часов утра, и вскоре заявлено было о прибытии короля. Тогда купеческий голова и старшины, в своих мантиях, не смотря на маскарад, пошли на встречу к государю, предшествуемые городскими сержантами, тоже в мантиях и с белыми восковыми свечами. Людовика XIII немедленно провели в кабинет головы, где он переоделся, а Гастон переодевался в помещении актуариуса. Все принцы, которые должны были танцевать вместе с королем, переменили свои костюмы в разных предназначенных для них комнатах, а городские музыканты тотчас же уступили свои места королевским, которые и начали играть балет. В пять часов утра Людовик ХIII, переодетый волшебником, также как одиннадцать вельмож, составлявших его свиту, явился в залу и протанцевал в кругу их пляску волшебников, поставленную одним итальянцем, имя которого может и остаться неизвестным потомству. После балета, которым толпа любовалась молча, король и его вельможи танцевали с дамами, сидевшими в амфитеатре, ибо, как и предвидел кардинал, Мадам, находясь как говорится на сносях, не могла явиться на праздник, а королева, не прибывшая под каким-то предлогом, лежа в теплой постели, мечтала об амьенском бале…

В семь часов короля пригласили в столовую, где он ел стоя и довольно долго, по словам современных летописей, говядину и рыбу. Когда он достаточно занялся этими солидными блюдами, его привели к другому столу, уставленному конфетами, прикрытому двумя скатертями, которые и были очень ловко сняты при его приближении. Пораженный красивой установкой лакомств, Людовик ХIII отошел не много и воскликнул:

– Вот это хорошо!

И он выбрал себе три коробочки конфет. После этого принцы, вельможи, дворяне и пажи бросились на остальное. В минуту все было разобрано, опрокинуто на землю, потоптано ногами, что возбудило странное удовольствие л короле, которое однако же не совсем разделяли старшины.

По окончании пира этой грациозной шуткой, король собрался уехать из ратуши, не снимая своего маскарадного костюма. Голова, старшины и актуариус в своих мантиях среди блестящих масок проводили его величество до крыльца. В тот же момент раздались выстрелы городских пушек, что доставило королю большое удовольствие. Он долго оставался на ступеньках, доказывая свой, волшебный костюм громадной толпе, наполнявшей Гревскую площадь, среди, которой раздавались радостные восклицания: «Да здравствует король»! Шляпы летели в воздух, платки развевались в окнах, а между тем каждый хорошо знал, что волшебник, приветствуемый таким образом, не был великим волшебником.

По всему пути, по которому король возвращался в Лувр, в окнах горели еще разноцветные фонарики, – иллюминация предписанная обывателям под страхом денежного штрафа. Народ радовался по приказанию.

В то время как Людовик ХIII танцевал в ратуше и любовался грабежом конфет, кардинал тоже бодрствовал, но немного с большей пользой. Его эминенция, задумавшись, согнувшись над своим столом, в полночь между двумя восковыми свечами, протягивал по временам озябшие руки к камину, в котором горел яркий огонь. Великий политик составлял в это время план новой кампания, сделавшейся неизбежной. Могучая эскадра вооружалась в английских портах, чтобы идти на помощь мятежным ларошельцам; известно уже было, что она готовилась сняться с якоря весной, и кардинал получил известие от своих тайных агентов, что ею должен был начальствовать Бэкингем. Ришельё предвидел это обстоятельство: оно не могло не последовать за отказом в приезде влюбленному англичанину к луврскому двору. Несмотря на всю неполитичность этого отказа, кардинал именно не порицал его. Очевидно, что Франции вскоре предстояло выдержать страшную войну, что долженствовала политься кровь обоих храбрых народов, что сокровища, собранные их трудом, поспели может быть истощиться, и только вследствие того, что влюбленный министр не успел охладить своей любви у ног красавицы королевы.

Изгнанная фаворитка видела с удовольствием приближение бури, и все соединилось, чтобы возбудить в ней желание – видеть поражение собственного отечества. Кроме того, что она была связана узами крови с герцогом Роганом, вождем восставших кальвинистов, она надеялась, что несчастная война опрокинет наконец колосс, тяготевший над Францией, отомстит оскорбленную королеву, и что сама она, снова войдя в милость, будет иметь возможность выказать сколько угодно презрения своему побежденному неприятелю. Но одних желаний было недостаточно для тревожного духа герцогини; ей нужна была действительность, ей хотелось вести интригу, завлекать поклонников в свои сети. Соскучившись от томительно бездейственной жизни в своем замке, хотя она и устроила себе некоторый сердечные утешения, эта женщина, богатая на выдумки, оставила королевство и выехала в Лотарингию. Мысль об этом путешествии вдохнула ей политика: госпожа де-Шеврёз знала, что царствующий герцог, оскорбленный путами, которыми связал его Ришельё, с нетерпением ожидал, чтобы страшный неприятель объявил войну Людовику ХIII, располагая присоединить свою армию к английской. Прибыв ко двору Нанси, герцогиня легко снискала расположение принца и конечно не отказала ему в своем. Его высочество, упоенный подобно всем вздыхателям этой второй Армиды, обещал ей все, чего только она желала. Филипп IV, будучи оскорблен суровым с его сестрой обращением Людовика XIII, колебался относительно своего союза с Лувром, и именно на этого недовольная государя и обратила свои виды эта пронырливая герцогиня. Анна Австрийская, по наущению своей фаворитки, открыла маркизу Мирбелю, испанскому посланнику в Париже, воинственные намерения герцога Лотарингского, а этот дипломат обещал сообщить их своему двору. А в это время королева пламенно желала успеха англичанам, менее может быть потому, что Бэкингем должен был командовать армией в этом походе, чем в надежде видеть наконец падение этого деспота. Таково было направление, которое госпожа де-Шеврёз дала мыслям оскорбленной государыни: и вот слабости любви затмил справедливый гнев, и ее величество имела извинение до некоторой степени.

Однако значительное количество войск стягивалось к Ла-Рошели. Ришельё, которого Бэкингем предупредил в приготовлениях к войне, быстро превзошел его в результатах: большие силы заняли страну. Они прежде, нежели английский флот появились у западных берегов Франции. Во всяком случае, эти воинственные приготовления не были еще настолько окончены, чтобы туда мог отправиться немедленно Людовик ХIII, который хотел лично командовать армией. Кардинал предложил королю – вверить временно этот пост Гастону.

– Вы думаете, кузен? спросил король: – значит я могу рассчитывать на брата?

– Нет, государь, но именно потому, что вы не доверяете вашему брату, вы и должны поручить ему свою армию.

– Господин кардинал! вы обязаны знать, что я не охотник до шуток!

– Боже мой, ваше величество, кто же осмелился бы шутить в таком важном деле? Вот моя мысль Монсье, в то время, когда супруга его произведет на свет ребенка, который может быть будет наследником престола, небезопасно оставлять в Париже, когда война вас будет удерживать на окраине королевства. Его необходимо удалить из столицы, но удалить искусно, не показывая ни малейшего вида, что его опасаются. Поэтому весьма политично было бы избрать его высочество номинальным главнокомандующим под внимательным надзором маршалов Бассомпьера и Шомберга. Таким образом, находясь хотя и в голове армии, но под строгим наблюдением, продолжал кардинал со своей злой улыбкой, – его высочество будет, ручаюсь вам, под более надежной стражей, нежели в Венсенском замке.

– Да, клянусь св: Людовиком, я понимаю теперь ваш план, кузен; необходимо отправить немедленно Гастона.

– А пред отъездом, сказал, подумав кардинал: и в особенности с приближением родов Мадам, надобно обязать его высочество, чтобы он принес вам присягу в качестве герцога Орлеанского. В настоящее время присяга не слишком то связывает людей крепких умом и решимостью; но я знаю Монсье, – с ним удобно это средство.

– Употребим же его с завтрашнего дня, и пусть Марилльяк составит акт.

– Мессир де Марилльяк, отвечал сухо кардинал: – будет присутствовать при этой присяге, к чему обязывает его должность; что же касается акта, то это следует возложить на более преданного человека, который сумел бы рассчитать его выражения… Я сам займусь этим.

На другой день после обедни, Людовик ХIII, отправившись к матери, принял у нее в кабинете в присутствии этой государыни брата, который прибыл в Люксембург по извещению кардинала. Мы приводим буквально текст протокола, составленного по этому случаю.

«Восьмого дня мая, король, будучи в Париже, в своем замке Лувре, в кабинете королевы-матери, в присутствии кардинала Ришельё, хранителя печати Марилльяка, маршала Франции Шомберга и секретарей Валль-о-Клерк и Боклэра; его величество сидя в кресле, в мантии и шляпе и имея под ногами бархатную подушку, принял Монсье. Его высочество, без шпаги и шпор, отдав шляпу маршалу Шомбергу, счел обязанностью стать на колени на упомянутой подушке, в чем воспрепятствовал король его высочеству, хотя принц и настаивал на этом. Тогда король снял шляпу, принц сложил руки, которые его величество взял в свои, а хранитель печати сказал: «Ваше высочество приносите королю, нашему государю, присягу по поводу герцогств – пэрств Орлеанского, Шартрского и графства Блоа, полученных в удел от его величества. Вы обещаете и клянетесь его величеству в верности, повиновении и службе, какими верный и добрый вассал обязан своему государю, против всех, без малейшего исключения, а также и в том, что в упомянутых герцогствах и графствах никому из своих подданных не дозволите ничего противного службе его величества и будете сохранять его права во всем и везде. Во всем этом вы клянетесь». Его высочество отвечал: «Да, и от чистого сердца». Тогда король обнял и поцеловал его.

В тот же самый вечер супруга Гастона почувствовала позывы к родам: при этом известии Людовик ХIII удалился в свой оружейный кабинет – обыкновенное его убежище, когда он выпадал в мрачное настроение, духа. Король около двух часов предавался своим черным мыслям, когда кардинал отворив дверь, бросил в кабинет слово, заставившее короля подскочить на кресле:

– Государь! родилась принцесса, воскликнул Ришельё с одушевлением.

– Слава Богу! отвечал радостно король, подбегая к министру и обнимая его.

– Да, государь, ибо с этого дня Гастон перестает быть опасным – отец Луизы Орлеанской вступает в ряды подданных.

– Необходимо суметь поддерживать его там железной рукой. Когда вы вошли, я думал о гибельных последствиях подобного события. Мысль моя, стараясь проникнуть мрак будущего, начертала мня все роковые последствия бесплодия моего ложа… Я видел, продолжал король с неподвижным суровым взглядом: – я видел многочисленный ряд принцев Орлеанского дома… Они царствовали, кузен, царствовали.

– Но большая ли от этого была радость для народа?..

– Их приветствовали с восторгом… пажи, казалось, заботились только о царствовании… А вы знаете, кузен, прибавил Людовик с грустной улыбкой: – вы знаете, что значит царствовать.

Отлично знаю, государь, и не могу не вывести заключения, что Франция не сделает ни шагу к этой младшей линии, которой вы так опасаетесь. Верьте мне, всем нациям на земле известно из опыта, что значат поколения, вновь вступающие на царство: история полна обещаниями и клятвами, которые они дают – заботиться только о счастья народа; но не надобно оборачивать страницы.

– Пойдем навестить Мадам, сказал король вставая.

Кардинал последовал за ним.

Через несколько дней после родов супруги, герцог Орлеанский, отец не весьма довольный, отправился в Ла-Рошель; а смерть Мадам от родов не замедлила уничтожить надежды наследственности, которые возникли было в душе его. Гастон, мало сожалел об этой принцессе, достойной лучшей участии лучшего супруга.

Принц основал свою главную квартиру на равнине Эстре, откуда по личному повелению государя, он должен был ограничиваться наблюдением Ла-Рошели, когда жители этого города с высоты укреплений, увидели английский флот, шедший к ним на помощь. Океан был покрыт разной величины судами; в воздухе развевалось множество флагов, развертывая по ветру блестящий герб Англии, в то время как на вершинах мачт более мелкие вымпелы грациозно волновались на чистом фоне неба. Эскадра эта, под начальством великолепного Бэкингема, представляла роскошное зрелище, мало совместимое с необходимостями войны: щегольские уборы офицеров, изящный стол, музыка на кораблях, все это, по-видимому, скорее приготовлялось к веселым празднествам, нежели к ряду убийственных сражений и которых должно было ожидать. Генералиссимус был в богатом костюме, драгоценная его шпага висела на портупее, на которой был вышит алмазными буквами вензель Анны Австрийской. На роскошных своих обедах в виду французских берегов, он всегда говорил как влюбленный, и редко как воин; а если иногда и заводил речь о сражениях, то лишь со страстным увлечением хвастуна, который в благосклонности королевы видел награду несомненной победы. Узнав о таком порядке вещей, наши молодые офицеры назвали британскую армию флотом Клеопатры; но фаворит слишком доверчивого Карла I вскоре показал, что не был ни Антонием, ни Цезарем.

Французские войска, собранные на острове Ре, еще неготовые к его полной защите, должны были допустить Бэкингема высадиться на этом пункте, и заперлись в Сен-Мартене. Если бы в этот первый момент осада была поведена энергично, то плохо вооруженная крепость со слабым гарнизоном могла бы быть взята без затруднения. Королевская армия под стенами, Ла-Рошели, встревоженная близостью неприятеля, продолжала бы блокаду с большим затруднением; вероятно даже, что она сняла бы ее. Одна только хитрость Ришельё была способна устранить эту крайность; может быть это самая замечательная черта в характере коварного кардинала.

Прежде еще высадки английских войск кардинал знал, что главные их усилия обратятся на остров Ре; на это указывали самые простые правила тактики. Поэтому его эминенция чувствовал, что все его замыслы относительно Ла-Рошели должны рухнуть, если порт Сен-Мартен попадет в руки неприятеля. К несчастью не было возможности подать ему помощь: кардиналу необходимо было десять дней чтобы прибыть с королем в лагерь Эстре, снабженный всеми запасами, не достававшими еще в армии. Первый министр, не слишком-то советовавшийся с Людовиком XIII о государственных делах, имел, однако же, с ним совещание по этому щекотливому предмету; беседа была продолжительная и оживленная.

Королева, уединившись по обычаю в свою ванную комнату, мечтала о быстро блеснувшем и исчезнувшем счастье, как вдруг легкий стук раздался у ее двери. Она позволила войти и с неописанным удивлением увидела кардинала, своего злейшего врага, который не приближался к ней уже полгода.

Умоляю, ваше величество, сказал он: – и не гневаться на меня, за то, что я осмелился войти без доклада; мне крайне необходимо говорить с вами наедине, а как трудно удалить вполне слуг при встрече, которая может возбудить их любопытство…

– Не думаю, чтобы у нас с вами была какая-нибудь тайна; проговорила королева гордо, но с живейшим волнением.

Умоляю, ваше величество, выслушать и, может быть, ваши мысли переменятся.

– Слушаю вас, герцог, отвечала королева, указывая на стул.

– Не стану терять драгоценных минут для убеждения вашего величества, что я никогда не был относительно вас виновен в дурных намерениях, которые мне приписывают, но ограничусь только, сказав от искреннего сердца, что я никогда не отказывал себе в удовольствии и желании трудиться для вашего счастья. Если относительно этого в моем поведении и можно было заметить кое что не совсем достойное одобрения, то чувства мои, увы, были далеки от ненависти. Но вы тогда находились под влиянием советов женщины, которая много вредила вашему спокойствию, и советы ее навлекли глубокую печаль на ваше величество. Осталось вам сказать, положив руку на этот крест – символ нашего Искупителя, что я доказал свою преданность моей государыне, когда перестал защищать госпожу Шеврёз от весьма справедливых подозрений короля. Я и теперь нахожусь в этом кабинете по поводу обстоятельства, в котором не менее выкажется моя преданность, ибо я пришел предложить вам случай, и случай весьма верный снова приобрести доброе расположение и любовь вашего супруга.

– О, говорите, господин кардинал, говорите!

– Страшная армия под начальством герцога Бэкингема высадилась на остров Ре; она идет на город и крепость Сен-Мартен, которые не в состоянии еще защищаться, и если эта крепость попадет во власть англичан, великие несчастья не преминут последовать за этим взятием. Ла-Рошельские кальвинисты поднимут головы, войдут в сношения с монтобанскими, лангедокскими, свенскими и, будучи поддержаны иноземцами, могут нанести большой вред государству.

– Что я слышу?

– Страх этот весьма основателен, но во власти вашего величества помочь горю.

– В моей власти, господин кардинал?

– Совершенно верно. Удостойте ваше величество прочесть эту записку короля, моего государя.

И Ришельё подал листочек бумаги королеве, которая поспешно развернула его и прочла следующее: «Дайте нашему кузену, кардиналу Ришельё собственноручное письмо к герцогу Бэкингему, такова наша воля; и если, вы исполните это наше желание, мы можем позабыть весьма справедливые поводы к гневу.

«Louis».

– Право, господин кардинал, я не знаю, что думать о содержании этого письма. Герцог мог питать в душе смелые надежды во время своего пребывания во Франции; но огласка, которую они наделали – это крест, какой, подобно многим другим, я ношу незаслуженно. Итак, не подав никогда этому иностранцу ни малейшего повода тешиться моей благосклонностью, я не могу и не хочу ничего ожидать от него.

– А Боже сохрани, чтобы я считал ваше величество виновными в том, в чем обвиняла вас ненавистная злоба; сам король не верит более в подобную клевету.

– Зачем же его величество наносит мне новое оскорбление, прислав эту записку, ибо в ней очевидно мнение, что я нахожусь в тесных отношениях с герцогом Бэкингемом.

– Ваше величество изволите ошибаться в этом случае, и мнение короля противоположно чувству, столь расходящемуся с истиной.

– Как! Ожидать от женщины рекомендательного письма к человеку, которого гнусная злоба ославила ее любовником?

– Это значит – заявлять чувствительное доказательство, что не верят молве, или по крайней мере тому, что он был счастливым любовником.

– Свидетельство это может быть обманчиво.

– А между тем основано на опыте. Простите мне великодушно смелое слово в пользу лестной мысли о вашей добродетели. Король и его смиренный министр убедились, что именно вследствие того, что Бэкингем не пользовался вашими милостями, вам позволено надеяться всего от герцога.

– Разве полагают, что я теперь ободряю его надежды?

– О, его величество не думает этого.

– Ведь это предлагается мне гнусное коварство!

– Это называется военной хитростью, сказал Ришельё с улыбкой: – и для опытного человека прямота относительно неприятеля – это не необходимость.

– Подобная мысль, господин кардинал, может быть уместна в политике, но Боже сохрани, чтобы я разделяла ее.

– Берегитесь, чтобы король, узнав о вашем отказе действовать против Бэкингема в качестве неприятеля, не заподозрил, что вы надеетесь условиться с ним как с другом.

– Роковая необходимость!

– Он тем легче может быть убежден в этой мысли, что вы отталкиваете дружескую руку, которую он вам протягивает… Подумайте.

– Странно, что сам король побуждает меня вредить его доброму имени ибо письмо, которое вы у меня требуете, господин кардинал, останется доказательством моей неосторожности и ветрености.

– Нет, самое его содержание устранит вас от злоречия: нельзя не видеть в этом намерения спасти государство? Одна любовь, в своем ослеплении, могла бы допустить более смелую мысль… Притом же, если ваше величество дозволите мне, то я сумею надиктовать письмо таким образом, что оно исполнит наши цели, и не будет заключать в себе ни одного слова, оскорбительного для вашей чести.

– Господин кардинал, я не должна повиноваться приказаниям короля…

– Баше величество, сказал Ришельё, вставая с живостью и указывая на Сену: – вот Новый Мост.

– Какое ж он имеет отношение к нашему разговору?

– Весьма непосредственное, отвечал кардинал, глубоко вздохнув: – король, мой государь, отдал мне прискорбное повеление сказать вам, если не согласитесь…

– Продолжайте!

– Король приказал мне напомнить вашему величеству, что от Нового Моста начинается дорога в Мадрид…

При этих словах королева опустилась в кресло и долго оставалась в глубокой задумчивости. Наконец она встала, подошла к письменному столу, и обратив к кардиналу печальные, но сухие от слез глаза, сказала:

– Диктуйте, я буду писать.

И его эминенция надиктовал униженной королеве следующее:

«Господин Герцог,

«Если правда, что вы имели ко мне когда-нибудь уважение, вы можете это доказать теперь же, отложив на несколько дней нападение на форт Сен-Мартен. Это не помешает взятию крепости, ибо французы не в состоянии защитить ее. Но эта краткая отсрочка даст время королю, моему мужу, прибыть к армии и видеть собственными глазами дурные распоряжения первого министра относительно обороны. Сдача столь важной крепости наносит сильный вред доброму имени кардинала; это, при помощи людей, которые не могут выносить его деспотизма, облегчит мне средство подорвать его кредит, и мы отомстим нашему врагу. Поручаю вас, господин герцог покровительству Всевышнего.

«Анна, инфантина испанская, королева Франции».

– Вы сами надиктовали мне вещи неприятные для вас, сказала королева с легкой улыбкой, положив перо.

– И ваше величество не кричали «го-ля»! отвечал кардинал, также засмеявшись.

– Мне нечего было и хлопотать об этом, сказала Анна с некоторым родом лукавства: – ваша эминенция не были бы так неосторожны, чтобы допускать себе подобные раны, не имея, бальзама для их излечения.

Кардинал встал; он повторил Анне, что она оказала государству важную услугу, почтительно поклонился и вышел.

Хитрый министр не высказал при этом свидании всех поводов которые побуждали его просить у Анны Австрийской письмо к Бэкингему; ибо Ришельё редко употреблял какое бы то ни было средство, не обеспечив себя несколькими источниками. Для него не были тайной переговоры, начатые госпожою Шеврёз и герцогом Лотаринским с испанским королем; он знал, хотя и не положительно, об участии королевы в этих переговорах, от которых в результате можно было ожидать союза между Англией и Испаний, находившихся пока во враждебных отношениях. Основываясь на своих предположениях относительно этого будущего союза, его эминенция думал, что письмо, адресованное к английскому генералу, и первым последствием которого будет возможность французским войскам помочь Сен-Мартену, скоро примет в глазах Бэкингема характер коварства. По мнению великого политика, это обстоятельство было способно отдалить согласие между Карлом I и Филиппом IV; ибо благоразумие требовало заподозрить намерения Анны Австрийской, которую, перед тем должны были считать душой этого тайного договора. Один только, может быть, кардинал быть способен проследить даже до предположенных последствий, действие простого письма: таковы были вообще извилистые пути, на которых основывалось его огромное преимущество.

Письмо Анны Австрийской к генералиссимусу было вручено последнему таинственным образом; Бэкингем не мог иметь ни малейшего подозрения, что Ришельё принимал участие в этом деле. Будучи польщен до восторга доказательством доверия любимой особы, он решился, в доказательство своей безусловной преданности, исполнить ее просьбу: непонятная уступчивость в то время, когда менее опытный тактик увидел бы опасность отсрочки. Когда герцог, усыпленный любовью, дремал в сетях, расставленных ему его врагом, последний пользовался этим временем: огромные суда, из которых каждое поднимало по двести человек, переплывали под покровом ночи, узкий пролив, отделявший остров Ре от материка. Сен-Мартен снабжался съестными и боевыми припасами; укрепления вооружались пушками. По ночам исправляли поврежденные стены при свете фонарей, свет которых упадал только на работы, не будучи виден англичанами.

Однако Людовик XIII и его первый министр ехали к Ла-Рошели со всей поспешностью, какая только была возможна при тогдашнем состоянии дорог. В момент разлуки с мужем, королева легко поняла чувство, которое этот государь вносил в примирение, обещанное кардиналом: церемонная вежливость, холодный поцелуй, язвительные наставления – вот что сопровождало эту разлуку. Если бы должно было быть иначе, кардинал, конечно, не употребил бы с Анной Австрийской известного нам средства; для него составляло большую важность поддерживать неприятность между обоими супругами. Но он искусно исследовал рану, нанесенную его ядовитой рукой: он знал, что эта рана неизлечима. Притом же, если бы Людовик XIII мог победить свой гнев – чего не случалось с ним ни разу в жизни, – этот феномен не мог совершиться с ним посредством женщины: мы уже сказали, что этот желчный сын столь влюбчивого отца, ненавидел вообще прекрасную половину рода человеческого. Склонность, которую он чувствовал к девице Готфор, не опровергает этого убеждения, а напротив подтверждает чувствительным доказательством. Людовик привязался к этой молодой особе потому, что, будучи, по-видимому, организована одинаково с его величеством, она не обнаруживала ни малейшей слабости, свойственной дамам. Сердитое расположение, которое выказывала она, когда подходит к ней какой-нибудь кавалер, невежливые грубости, какими она платила за его любезности, заботливость, с какой она прикрывала прелести, которые так охотно выставлялись напоказ другими, – все в этой дикой красоте казалось симпатичным склонности, или скорее отсутствие склонности короля. Девица, Готфор настолько же казалась не женщиной, насколько он был не мужчиной, а льдины, плавающая по реке, могут также иметь сродство между собой. Один остроумный писатель сказал, что Людовик XIII был влюблен от пояса вверх, и что любовь его была платоническая.

Во время дороги, этот платонизм однако же дозволил себе одну невежливость, которую мы должны занести в свой летопись; она характеристична. В проезд короля, через Потьер, был дан большой обед, на котором кроме гостей были еще толпы любопытных. Одна молодая зрительница стояла с открытой грудью; увидев это, Людовик ХIII нахлобучил на глаза шляпу и не поднимал их во весь остаток обеда. До сих пор это – целомудрие, но досмотрим дальше. Выпивая последнюю рюмку, целомудренный король удержал глоток вина до рту, потом, прицелившись как искусный охотник, он пустил этим остатком в нескромно выставленные прелести. Бедная девушка совершенно смешалась, вышла и в следующей комнате упала в обморок…

Людовик ХIII прибыл в лагерь Эстре 10 октября. Гастон в тот же день сдал ему начальство и удалился в замок, стоявший в двух милях от берега. Наутро королю доложили о дворянине Фонтенаке, который восемь дней с живейшим нетерпением ожидал прибытия его величества, чтобы предложить, по его словам, несомненное средство взятия Ла-Рошели. К государю допустили этого изобретательного советника.

– Говорите, сударь, сказал кардинал, бывший у короля: его величеству будет приятно последовать вашему совету, если он удобоисполним.

– Ничто не может помешать его исполнению, и ваша эминенция более нежели кто другой может судить, что успех обеспечен, ибо зависит от благочестия короля.

– Если так, отвечал Людовик: – объясните нам ваш план.

– Вот он, государь: повелите, ваше величество вступить бойцам вашей армии в братство Четок, приказав каждому офицеру и солдату носить четки, освященные якобинским монахом, и сколько на них зерен, столько раз должна быть прочитана, молитва Ave.

– Без сомнения, сказал кардинал, едва удерживаясь от смеха: средство это, не применет доказать чудеса; но я имею верные сведения, что каждый кальвинистский воин носит под платьем листок из библии. Итак, вам должно быть понятно, что в виду равенства духовного оружия, Господь, по своему неизреченному правосудию, не может не остаться нейтральным между двумя лагерями.

– Ваша эминенция, конечно, не питаете мысли, чтобі Господь оказывал свое, божественное правосудие гугенотам.

– Это, мессир Фронтенак, послужило бы предметом прения на соборе, но не может быть допущено на военном совете. Богословские же споры чрезвычайно продолжительны, и, если не изменяет мне память, однажды полгода обсуждался вопрос, можно ли в крайнем случае употреблять при крещении скоромное масло. Подобная медленность мало принесла бы пользы при осаде. Если государю угодно будет последовать моему смиренному совету, то его величество в настоящее время предпочтет артиллерию и мушкеты четкам, освященным даже якобинским монахом. Видите ли, прибавил Ришельё, сколько для суеверного Людовика, столько и для набожного Фонтенака: – короли верят в чудеса, но не пользуются ими; ибо пути Господа неисповедимы, а пути государей должны быть открыты.

– Тем не менее мы вам благодарны, сказал Людовик дворянину: – за ваши добрые и благочестивые намерения. При этом мы должны вам сказать, что мы строго приказываем, чтобі наши войска, во всяком случае вели себя благочестиво, и что мои генералы будут наблюдать за этим перед Ла-Рошелью.

В тот же вечер представляли королю солдата, вышедшего из Сен-Мартена. Он переплыл через пролив для того, чтобі доставить важную депешу. Этот отважный воин, проплывший около двух миль, рассказывал, что для него труднее всего было отгонять рыбу, пристававшую ко всем частям его тела. Депеша, врученная, им королю, хранилась в свинцовой пуле, с пустотой внутри и привязанной ему на шее. В ней извещалось, что сен-мартенский губернатор намеревался сделать через день вылазку против осаждающих, которые не окружили себя никакими предосторожностями, употребительными в подобных случаях. Храбрый пловец был принят в гвардию с высокой платой – двадцати экю в месяц.

В это время в лагере делались самые быстрые приготовления для отважной атаки Ла-Рошели. Выехав из замка, в котором сперва поселился, Людовик XIII велел разбить палатку посреди, своей армии. С этого дня у него ежедневно происходили военные советы.