Раcкрытый заговор. – Обличительное письмо. – Обещание прощения. – Записка в землянике. – Смущение кардинала. – Два брата. – Женитьба Монсье. – Шалэ в тюрьме. – Процесс. – Заключение Марилльяка. – Казнь Шалэ (19 августа 1628 г.). – Страшные подробности.

Кардинал сидел за столом, покрытым бумагами, которые он перечитывал поочередно и с вниманием. Несмотря на неоднократные доклады толстяка Боаробера, он позабыл, что суп дымился возле него в серебряной чаше. По-видимому, его эминенция был сильно озабочен; по временам глаза его останавливались на настенных часах – почтенном памятнике XV столетия. Того же характера была и вся меблировка комнат. Министр находился в то время в старом Нантском замке, называемом королевской резиденцией, но куда короли приезжали очень редко.

– Ну, аббат, сказал наконец кардинал: – ты его видел! Какие же новости?

– Мы достигнем своих намерений, монсеньер; но я хотел бы, чтобы ваша эминенция прежде скушали свой бульон… Поддерживать жизнь гораздо важнее, нежели заботиться о ее занятии.

– Говори скорее, или клянусь…

– Успокойтесь, монсеньер! Смотрите, чтобы вспыльчивость не придала вам столько жару, сколько испускает напрасно этот бедный консоме. Я видел Монсье; он очень скучен, очень обескуражен тем, что открыты его намерения.

– Понятно. Если бы я шел против него, то ему не скоро бы выйти из заключения.

– Он это знает, и решился следовать во всем вашим приказаниям, если вы не скажите его величеству о письме, попавшем к вам в руки.

– И ты можешь считать его боязнь весьма основательной, из содержания этого письма, сказал Ришельё с горькой улыбкой. Вот послушай:

«Любезный граф Шалэ, настала пора для осуществления наших замыслов. На правом берегу Лоары тянется обширное пространство твердой почвы, на котором лошадиные копыта не оставляют никакого следа. По нему мы можем отъехать на шесть миль от реки, не боясь, чтобы выследили наше направление, а оттуда на рассвете мы выберемся на дорогу и направимся к Нормандии. Полтораста дворян, преданных нашему делу, ожидают нас на упомянутой местности, хорошо вооруженные, на добрых конях, и мы можем рассчитывать еще на восемьсот других. Этого достаточно, чтобы надеяться достигнуть Лотарингской границы. Привозите же скорее принца, в силу принятого вами обязательства. Мы все должны собраться на берегу реки в урочище «Гусиная Лапа»: факел, привязанный на вершине дерева послужит сигналом всадникам, если погода будет благоприятствовать, а в противном случае пустим ракеты.

«Перед отъездом было бы отлично сделать маленькую петлю на левом боку красной сутаны; но к этому еще можно будет воротиться.

«Приезжайте скорее.

«П. – Р. – К».

– Клянусь мощами св. Женевьевы! случай, достойный виселицы даже и для королевского брата! – воскликнул аббат.

– Я даже не думаю арестовать троих, подписавших это письмо, – сказал холодно кардинал: – я откладываю до другого времени расчет с ними, и не бойся, Боаробер, чтобы я позабыл об этом. В настоящую минуту шалость принца должна только послужить мне к выдаче его, связанного по рукам и по ногам моей племяннице.

– Я вам сказал, монсеньер, что он ваш.

– Возвращайся к его высочеству, аббат, и уверь, что я не сержусь на него за то, что мне известно об его замыслах; но как бы по собственному вдохновению постращай его строгостями короля, и в заключение прибавь по секрету, что свадьба может все уладить по желанию его величества… Ступайте, господин будущий епископ, работайте как лучше для своей карьеры: пример кардинала Ла-Валетта служит вам ручательством, что для этого не нужно ни ума, ни пламенного благочестия.

– Ни укоров совести, монсеньер… Спешу исполнить ваши приказания.

Едва удалился веселый аббат, как в кабинет вошел Шалэ в сопровождении капитана гвардии Галлье.

– Узнаю ли я наконец, милостивый государь, – сказал Талейран с гордостью: – в силу какой необходимости, я, высокий сановник королевского двора, арестован, без объяснения даже причины за что?

– Последнее предоставил себе, граф.

– О, без сомнения вам, господин кардинал, угодно выразить мне признательность за то, что я постарался в ущерб моему счастью спасти вашу свободу, а может быть и жизнь.

– Мессир Галлье, – сказал кротко Ришельё, обращаясь к капитану гвардии: – потрудитесь подождать в соседней комнате приказаний, который я вам отдам по службе его величества.

Капитан поклонился и вышел.

– Вот, господин Шалэ, – сказал его эминенция, подавая графу перехваченное письмо: – прочтите внимательно и скажите мне со всею откровенностью, как бы вы поступили на моем месте?

Шалэ по прочтении молчал в сильном смущении.

– Что же, граф, – продолжал Ришельё: – не доказывает ли это, что вы шли прямо, к открытому заговору?

– Оспаривать нельзя, монсеньер…

– Теперь вы можете судить – позабыл ли я оказанную мне вами услугу. Этого письма достаточно, чтобы вас повесить: это неопровержимое доказательство; а между тем, если хотите, то огонь, пылающий в этой комнате[27], может уничтожить эту страшную улику, прежде чем вы выйдете из моей комнаты.

– Возможно ли!

– Я готов от чистого сердца; но я должен вам сказать, что считаю необходимым предложить вам условия. Слушайте же, что я буду говорить и не отрешайтесь от своего доброго характера. Королю известно, что против его службы затеялся заговор, ему необходимо сообщить имена: я могу их выбрать, и прошедшее должно было убедить вас, что виновными или невинными бывают те, кого я объявляю такими. Но ни вам, ни гг. Пюилорану, Колье и Рошфору нечего бояться, если вы войдете в союз со мной. Обвинены будут только Монсье и королева. Из этого уже должно быть очевидно, что ни кто не будет наказан; не потому только, что нежность питаемая его величеством к супруге и своему брату, обеспечивают его милосердие, но также и потому, что я употреблю все усилия внушить государю все, что подобное прощение заключает в себе политичного в эти смутные времена, когда партии готовы взволноваться. Этот заговор послужит средством – положить конец неправильному и неосторожному поведению Гастона. В то же время оно послужит лекарством от маленьких глухих замыслов Анны Австрийской, поддерживаемых посланником короля ее брата. Произойдет много шума, будет следствие, нарядится судная комиссия, приготовления к суду; потом все кончится выговором королеве и герцогу Анжуйскому, конечно даже без оскорбительно-строгих выражений, которые были бы мне нежелательны. Я ограничусь кратким и ясным выводом: необходимо уничтожить всякий документ, относящийся до действительного заговора, вследствие которого ваша голова и многих других подвергались бы серьезной опасности, и выставить напоказ такой заговор, который компрометируя, и то не слишком, только двух неприкосновенных особ, улетучился бы в напрасных выговорах канцлера, и следствием чего было бы прощение короля. При настоящем открытом заговоре я не могу вас спасти; если же заручусь вашей помощью для моего дела, – ваша жизнь не подвергнется ни малейшей опасности.

– Что же мне прикажете делать, монсеньер?

– Вещь самую простую, и последствия которой, как я уже вам сказывал, будут настоящей детской игрушкой… Обещайте мне подтвердить, что на совете в комнатах королевы было решено в присутствии Анны Австрийской, Гастона и вашем – объявить Людовика ХIII в состояли импотенции, разрушить его брак, заключить его самого в монастырь, а Монсье женить на королеве.

– Неужели я должен утверждать такую ложь?

– Ложь! это, слишком сильно сказано, господин Шалэ. У меня есть по атому поводу сведения…

– В таком случае, монсеньер, употребите их в дело, а меня оставьте.

– Взойти на эшафот… Делать нечего – придется предоставить вам это потому, что вы так хотите. По крайней мере, меня никто не обвинит, что я оставался равнодушен к вашему спасению. Оно было бы совершенно обеспечено, если бы вы захотели понять мои доводы. При мысли об участи, вас ожидающей, у меня навертываются слезы на глаза.

– Накликать бурю на королеву, мою государыню! на герцога Анжуйского, моего благодетеля!

– Как! неужели вы такой невеж да в делах мира сего и не видите; что, тронув один волос с головы сестры Филиппа IV, мы восстановим всю Европу против Франции, и что простой арест Монсье кинет нас в междоусобную войну.

– Это двойное последствие неизбежно.

– Поэтому вы не должны думать, возразил кардинал с улыбкой: – что я, Ришельё, не предвидел его. И так если вы согласны действовать совместно со мной, вы будете единственно способствовать юридической шутке, о которой я сейчас говорил. Соглашаетесь?

– Если вы дадите мне слово, спасти жизнь и свободу как мой, так и подписавших это письмо…

– Боже мой! любезный граф, – продолжал коварный министр, пустив в ход способность плакать когда угодно: – как мне тяжело видеть в вас подобное сомнение. Даю честное слово священника! Вы получите полное прощение и за вашу жизнь я ручаюсь своей собственной[28].

– Я считаю ненарушимым это обещание, подкупленное духовной клятвой. Велите составить объявление, я готов подписать.

– Я должен прибавить одно слово. Вы сознаетесь, что вас, графа Шалэ, заговорщики избрали для ареста особы короля во время настоящего путешествия.

– Как, монсеньер! Обвинить себя до такой степени!

– Чего же вы боитесь? Разве я не дал слова священника!

– И вечное проклятие накажет вас за нарушение.

Ришельё отвечал только горькой улыбкой.

– Секретаря! – сказал его эминенция слуге, который явился позвонку.

Секретарь вошел и, под диктовку Шалэ, написал объявление о мнимом заговоре против Людовика XIII со всеми условиями, обсужденными предварительно. Акт был потом прочтен громко доносчику, который, не задумавшись, подписал его. После этого кардинал знаком велел секретарю удалиться.

– Граф, – сказал Ришельё, положив бумагу на стол: – мне очень приятно исполнить относительно вас наше новое условие. Вот роковое письмо: удостоверьтесь в его подлинности, прибавил кардинал наклоняясь, чтобы показать ему.

И министр бросил обличительное письмо на огонь, который мигом уничтожил его. Пламя камина увлекло потом и легкие остатки сгоревшей бумажки.

– Вы возвратитесь в вашу темницу, – продолжал кардинал. – Я отправляю вас туда с величайшим прискорбием, но это необходимо, чтобы не возбудить никакого подозрения о соглашении между нами. Теперь дело на хорошей ноге и не далее как через неделю оно будет забыто.

Талейран не отвечал ни слова министру, и ему казалось, что на лице его он заметил странное выражение, когда он оканчивал последнюю фразу. В нем шевельнулось зловещее предчувствие.

Сжигая перехваченное письмо, кардинал лишь уничтожил документ, сделавшийся бесполезным. Лафейма, которого читатель, вероятно, узнал в грубом деревенском извозчике, отнял письмо у слуги, которому поручено было отвезти его к Шалэ, и передал Ришельё. Но кардинал не говорил о нем королю. Он только постращал Монсьё посредством послушного Боаробера, что будет принужден представить королю неопровержимое доказательство. Этого достаточно было для обуздания Гастона, и Ришельё даже думал, что это средство толкает его высочество в супружеские объятия госпожи Комбалле. Он смотрел уже на этот результат, как на неизбежный, когда его покорный агент войдя запыхавшись сказал, что герцог Анжуйский согласен на брак через неделю, если согласятся королева-мать и Людовик XIII. Кардинал взял на себя исходатайствовать это двойное согласие.

– Все идет отлично, аббат! – воскликнул министр, подпрыгнув несколько раз на кресле, что выражало высшую степень удовольствия у его эминенции.

– В таком случае я закажу себе посох и митру.

– И в знак умерщвления плоти запрешься на две недели в уединение, где рекой будет литься шампанское.

– Но куда также свободно допускается бургонское и бордо.

– И где будет соблюдаться самый строгий пост, продолжал Ришельё в припадке веселости.

– Лишь бы только находились в изобилии угри, камбала, тюрбо и другие рыбы подобного качества.

– К которым не допускались бы христиане ниже шестидесяти лет.

– Ваша эминенция дорого продает епархии.

– Не могу дешевле.

– Красная шапка никогда не осеняла бы вашей головы, если бы папа держал пирожное так высоко.

– Твое поручение у Гастона ни в каком случае еще не окончено, сказал кардинал, приняв серьезный тон, даже с легким оттенком неудовольствия: – мы подумаем о посвящении твоей тучной особы, когда увидим хоть малейшую причину к такой широкой награде. А в ожидании пусть твои сальные шутки, неблагопристойные остроты, любовь к бутылке – единственные твои, до сих пор обнаруженные качества, твердо поддерживают Монсье в его добром расположении. А я довершу дело, которое непременно поставить фортуну под наше знамя.

Очевидно, Ришельё считал себя близким к достижению двойной цели своего пламенного честолюбия: замужества племянницы с Монсье, и развода Анны Австрийской. Он теперь занялся своим делом.

Коварный прелат не все сказал графу Шалэ: кроме зловещей запасной мысли относительно этого вельможи, он намеревался также отомстить и госпоже Шеврёз. Нант казался удобным местом для выполнения его черных замыслов.

Но герцогиня не дремала в виду вулкана, разверзавшегося под ногами многих особ; не зная в точности проделок Ришельё, она объясняла отчасти его виды. Проницательная эта женщина крайне удивлялась, что его эминенция до сих пор еще не принимался за людей, скомпрометированных по поводу побега принца; она уже остановила свои подозрения на близкой свадьбе Гастона с нужной Комбалле, – поставленной условием прекращения дела. Поэтому она не удивилась, когда однажды вечером у королевы Гастон жаловался на предстоявшее супружество, которое предоставляло ему нового – только название мужа…

– Кто же принуждает вас к этому постыдному союзу? воскликнула фаворитка.

– Осторожность, Боже мой, одна только осторожность. При этой дерзости кардинала, разве я уверен, что голова моя не висит на волоске? Мне пришла превосходная мысль свергнуть иго этого вероломного попа: двадцать добрых эскадронов мне доставили бы его, и я поместил бы его красную шапку на такой высокой виселице, на какой не болтался еще ни один негодяй. Но мои ветреные заговорщики испортили все дело, и я снова покорнейший слуга этого мерзавца.

– Не думайте этого, ваше высочество: не все сбудется так как вы ожидаете. Проект его соединит вас поскорее с племянницей под предлогом положить конец, как он называет вашим интригам; рассчитан не дурно. Но во всяком случае можно вам найти спасение, и у вас есть превосходный случай объявить войну кардиналу. Он считает свое дело выигранным, потому что у него под рукой госпожа Комбалле, в то время как ваши различные претендентки, Маргарита Медичи, Мария Мантуанская и девица Монпансье, находясь вдали от вас, не могут, по его мнению, помешать его хитростям. Но послушайте, ваше высочество, и будем говорить тише. Последняя, которая, как мне кажется, имеет больше права на ваше сердце, находится не далее как в двадцати милях отсюда в имении своей матери. Скажите мне одно только ободрительное слово, я напишу к своей родственнице госпоже Гиз, и завтра утром эти дамы будут в Нанте.

– Вы ничего не могли выдумать лучше, герцогиня: девица Монпансье недурна собой, знатного рода и, сколько мне известно, скромница, что мне очень приятно, так как я сам не имею претензии на скромность.

– Женитесь, братец, – сказала серьезно Анна Австрийская. – Я ничего больше не желаю, как видеть вас счастливым.

– Чтобы избегнуть недостойного союза Монсье с кардинализированной племянницей, – вмешалась госпожа Шеврёз: – я считаю благоразумным не терять времени; ибо чрезмерно боясь мнимой измены брата, король женит принца на первой трактирной служанке, покровительствуемой кардиналом. Мы знаем, как Ришельё умеет пользоваться обстоятельствами… Предупредим же его в быстроте.

– Пишите скорее к госпоже Гиз, – сказал Гастон с живостью. – Я усиленно буду просить согласия матушки; а у короля, пока он мае всего не выскажет, я буду сторожить кабинет таким образом, чтобы старая лисица не имела ни минуты разговора, который не был бы мне известен… Я послушаю, что он будет говорить обо мне…

– Он будет говорить именно, – отвечала герцогиня: – пользуясь вашим присутствием и чтобы видеть эффект перехваченного письма. Произнесите внезапно имя девицы Монпансье во время разговора, когда кардинал произнесет слово женитьба, но только будьте тверды, без боязни, без уверток, и победа останется за вами.

– Не премину последовать вашим советам, герцогиня. Идите же отправлять нарочного.

– Бегу.

Придя к себе, госпожа Шеврёз узнала, что кардинал секретно допрашивал Шалэ; весть эта сильно обеспокоила ее. Она льстила себя надеждой, что граф мог положиться на судную комиссию, которую собирали и состав которой, ручался немного за безопасность. Канцлер Марилльяк, строгий, но честный законник, был назначен президентом; советники и следователи были из британского парламента, и с которыми уже ловкая, фаворитка кокетничала. Все уверяли ее, что жизнь подсудимого не могла находиться в опасности, будучи убеждены, что дело шло о побеге принца. Но, во всяком случае, герцогиню сильно беспокоило свидание Шалэ с кардиналом, хитрое влияние которого на человека слабого и переменчивого могло повести к грустным последствиям. Но по крайней мере надеясь, что граф не был так неосторожен, чтобы скомпрометировать себя с первого же раза, она решилась написать к нему, чтобы воспрепятствовать его дальнейшей нескромности. Трудно было доставить записку арестанту, которого содержали строго и в секрете. Долго ломала госпожа Шеврёз свою находчивую голову в приискании средства, наконец, вспомнив, что графу посылались изысканные обеды, она призвала лакея, который прислуживал ему, подкупила его без труда и вложила в искусно вырезанную большую ананасную землянику следующего содержания записочку: «Берегитесь делать какое бы то ни было признание кардиналу. Одно рискованное слово ухудшит вашу участь. Надейтесь. У вас есть друзья и нежная подруга, – они бодрствуют».

К несчастью слуга, щедро сплоченный герцогиней, надеялся получить еще более щедрую плату от кардинала, и две эти награды превозмогли укор совести. Подозрение Ришельё простиралось до таких мелочей, что он даже свидетельствовал пищу, предназначенную для Шалэ; но вероятно крошечная бумажка, вложенная в землянику прошла бы незамеченной, если бы жадный слуга не поторопился надоумить его. Его эминенция ловко вынул записочку, прочел и вложив снова под румяную оболочку, сказал с улыбкой:

– Отдай ему это послание, любезный; эта милая находчивость доставит ему удовольствие, без вреда для меня[29].

Известно, что осторожный совет Мари – увы, опоздал. Но граф, льстя себя надеждой, что спас свою голову, согласившись на требование кардинала, ни мало не беспокоился. Бедняга полагал, что поступил в высшей степени политично; он пытался доказать это своей подруге, отвечая посредством того же курьера: «Я говорил, скажу больше – я писал; но успокойтесь, милая Мари, голова моя спасена; я видел собственными глазами, как сгорело письмо».

Хотя этот ответ и не совсем успокоил герцогиню, однако, во всяком случае, уничтожение такого опасного документа как письмо, перехваченное Лафейма, каковы бы ни были поставлены условия за его уничтожение, могло иметь только благоприятное влияние на исход начатого следствия. Притом же оно должно было обеспечивать положение Гастона перед Людовиком XIII. Фаворитка не хотела ложиться спать, не уведомив его высочество о таком счастливом обстоятельстве, верному пажу поручено было отнести к принцу следующую записочку: «Госпожа Гиз вытребована, не оставляйте короля и укрепляйте свой твердость воспоминанием о великом Беарнце. Известное письмо беглецов Пюилорана, Колье и Рошфора сожжено: если вам будут угрожать его представлением – это пустые слова, письма не возрождаются подобно Фениксу из пепла».

Госпожа и девица Гиз с радостью получили известие от своей родственницы. Первая давно уже, хотя и не с большой надеждой, ожидала заключения брака, который мог еще увеличить блеск ее знаменитого семейства; вторая нежно любила Гастона, и разгульная жизнь этого принца, удалявшая его от нее, стоила ей многих слез. И той и другой было не безызвестно, как трудно переделать ветреный характер Монсье; но девица Монпансье обладала высшим стоицизмом, и блестящая перспектива произвести на свет наследника престола, устраняла пред ней всякую грустную мысль. Мать и дочь проехали в десять часов двадцать миль, отделявших замок Гиз от Нанта – обстоятельство замечательное, если принять во внимание тогдашнее состояние дорог и тяжесть экипажей.

Свадьба была решена, как могла быть решена, без согласия короля, в покоях королевы-матери, которая, жертвуя необходимости своими видами на принцессу своего семейства, была счастлива женитьбой принца Анжуйского. Ей казалось, что под узами Гименея, принц откажется от порочных привычек. Покончив дело таким образом; и ожидая только утверждения государя, Гастон с большей уверенностью, какой можно было ожидать от его характера, в особенности при тогдашних обстоятельствах, явился утром к королю, решаясь не отступать от своего намерения. Несмотря на поводы к неудовольствию брата, которые казались королю основательными, последний принял его с кротостью, которая ему была обычна, даже с людьми, имевшими быть арестованными по выходе из комнаты, по его же приказанию. Рабский подражатель коварства первого министра, этот государь был опаснее всего, когда рассыпался в любезностях: он, подобно Ришельё, под ласками кошки, скрывал свирепость тигра.

Кардинал нахмурился при виде Монсье в комнате короля, но умея быстро овладевать собой, он с улыбкой подошел к принцу, поклонившись Людовику. Два дня уже Ришельё занимался почти исключительно замужеством племянницы с Гастоном; он придумывал различные средства представить этот вопрос Людовику XIII, и в тоже утро решился ловко предрасположить короля к этому союзу, чтобы иметь время уничтожить его сопротивления, если бы они, возникли, в течение восьми дней, просимых принцем. Но встреча с Монсье у короля и видимая решимость его оставаться, не смотря на прибытие кардинала., тот час же подали последнему мысль изменить план и действовать устрашением. Удар был дерзок, но ловкий прелат рассчитывал, что в его руках он будет неизбежными

– Вижу с радостью, сказал кардинал, смело приступая к щекотливому вопросу: – что доброе согласие восстановилось между августейшими братьями, и…

– Ради всех святых! – перебил Людовик ХIII, устремив свой сверкающи взор на кардинала: – мы уже высказали вам все неудовольствие – касаться прямо этого дела…

– Я этого не забыл, ваше величество, но возвратимся к нему в полном убеждении, что оно уже обсуждалось до моего прихода.

– Любезнейший брат мой, продолжал король мрачно и с досадой: – недостаточно защищал свой слух от дурных советов; но если по неосторожности, главнейшей причиной которой его молодость; он на несколько минут и позабыл свои обязанности к нам, то он не может сомневаться в настоящем королевском милосердии… Что же касается его веромных слуг, клянусь Богом они будут наказаны… А Шалэ, прибавил Людовик ХIII, снова сверкая глазами: – змея, которую мы отогрели у себя на груди…

– Государь! у графа также были советники! перебил Ришельё в момент, когда король по обычаю начал заикаться. – Такой нежный голос, продолжал с улыбкой предать: – такой убедительный голос звучал его слуху, что нужна была добродетель святого противиться ему – Я вас понял, кузен! воскликнул Людовик. – Клянусь честью, оскорбления с этой стороны возобновляются слишком часто, и я твердо решился положить им конец.

– Я пришел, государь, сказал Гастон скромным тоном, но с уверенностью: – исповедать перед вами мои заблуждения. Я хочу представить вашему величеству ручательство, что они более не возобновятся, и обещаю через восемь дней исполнить одно намерение…

– Он мой! подумал кардинал.

– Мы вам верим от чистого сердца, любезнейший брат, отвечал с кротостью король. – Но ваши приятели, прибавил он, разгорячаясь…

– Их прощение, ваше величество, условие, в котором государь, не откажет моей мольбе. Маршал Орнано…

При этом имени кардинал сделал невольное движение.

– Маршал Орнано, продолжал принц: – рвение которого к моей службе могло не понравиться в некоторой, степени, никогда не выходил из повиновения к вам, и его долговременный арест весьма суровое наказание… Удостойте приказанием освободить его.

– Какой же залог представите мне, любезный брат, требуя от меня столько?

– Не объясню прежде, пока не доложу вашему величеству, что Вандомы, теперь арестованы…

– Ну, перебил Людовик XIII с нетерпением.

– Государь, продолжал Гастон голосом, вырывавшимся из сердца: – ваше величество могли позабыть, что они наши братья… сыновья Генриха Великого.

– Незаконные, пробормотал Людовик ХIII.

– Разве у крови два источника?

Слова эти произвели взрыв.

– Наконец, кто же мне будет порукой? сказал король, помолчав и с горькой иронией.

– Еще одно слово, ваше величество, и я к вашим услугам. Господа Пюилоран, Рошфор и Колье в отсутствии; позволите ли вы мне быть не только их другом, но и защитником, чтобы умолять о милосердии ваше величество о прекращении преследования их. Что касается графа Шалэ…

Кардинал снова вздрогнул.

– Этот, перебил король: – пользовался слишком большой моей доверенностью, которой изменил недостойным образом. Его вероломство нанесло глубокую рану моему сердцу… необходима кровь, чтобы залечить ее, прибавил Людовик ХIII, лицо которого судорожно передернулось.

– Надеюсь, что Бог переменит ваш гнев на милость, сказал Гастон. – Вы простите даже истинно виновных, когда я попрошу вашего прощения, у подножия алтаря, куда с дозволения моего государя поведу супругу – избранницу моего сердца.

– Действительно, намерение благоразумно, сказал король смягчаясь.

– Очень благоразумно, а в особенности политично! воскликнул Ришельё с жаром. И если я осмелюсь высказать свое мнение, без приказания моего государя, я скажу, что во внимание подобного события, полное прощение может быть оказано лицам, впавшим в справедливую немилость вашего величества, на которого требуют интересы его высочества.

– На ком же вы намерены женить любезный брат?

– На девице Гиз, отвечал Гастон с живостью.

– На девице Гиз! повторил невольно кардинал, пораженный вестью тем более страшной, чем менее она была ожидаема.

– Против этого выбора нечего сказать, молвил король. – Мы желаем благоприятствовать, сколько это зависит от нас дому Гиза. Мы даем вам, брат, наше королевское согласие; а что касается до лиц, в пользу которых вы взываете к нашему милосердию…

– Государь! перебил Ришельё, не обнаружив ни малейшего следа досады, его пожиравшей: – следствие производится… я это позабыл в порыве живейшего удовольствия… Но Людовик справедливый не остановит священного действия законов.

– Гастон! продолжал Людовик XIII с улыбкой: – не позабудьте же мне представить госпожу и девицу и Гиз, как только они приедут.

– Они уже приехали, государь.

– О, у этих дам, сказал кардинал с действительно дьявольской усмешкой: – у этих дам есть при дворе родственница, рвение которой не дремлет.

– Также как и рвение вашей эминенции не дремлет относительно интересов вашей племянницы, возразил Монсье.

При этом ответе пурпуровая краска, одного цвета с его одеждой, мгновенно покрыла лицо кардинала. Держаться далее было невозможно. Он решился выйти.

– Ваше величество не имеете больше приказаний? спросил он с чрезвычайно принужденной улыбкой.

– Нет, кузен.

Его эминенция вышел из комнаты, поклонившись королю и его брату.

– Адская свадьба! воскликнул первый министр, входя в свой кабинет. Она сбудется… я не могу воспрепятствовать; но, прибавил разгневанный прелат с ужасным криком: – на свадьбе у Гастона ливреи будут очень красны. Гнусная фаворитка! Я открою в твоих глазах обильные источники слез. Если я не могу выкупать твою хорошенькую головку в крови Шалэ, я по крайней мере, силой мучений сотру розы на твоем лице и наведу горесть на твои черты, которыми ты так гордишься; я потушу этот очаг стольких нечестий… Но все это принесет ли какую-нибудь усладу в горечи, которую женщина и ребенок с таким злобным удовольствием влили в мое сердце? Буду ли я менее глупцом, над которым позабавились эти негодяи? Нет, нет… Это пятно, неизгладимое пятно, новая жизнь! Как бы я ни поливал его кровью, я его не смою…

И Ришельё впал в глубокую скорбь.

Он надеялся однако же вечером дать ход обвинению королевы и Монсье, такой быстрый, чтобы помешать женитьбе принца. Желая по этому поводу обойти действия правосудия, которого сам требовал еще утром, он попросил у канцлера Марилльяка обратно показание Шалэ, чтобы представить его королю; но этот сановник железной рукой удержал требуемую бумагу, предвидя беззаконное ее употребление. Таким образом этот отважный человек с той минуты приготовил собственную гибель; он, может быть, чувствовал это, но остался верен своей обязанности.

Не будучи в состоянии представить королю ничего, кроме неопределенных намеков, так как дело подкреплялось единственной уликой, удерживаемой Марилльяком, он принужден был согласиться на бракосочетание, предоставил себе постараться немедленно же устроить так, чтобы Мадам опротивела Гастону и таким образом отомстить этой принцессе за унижение Комбалле.

Ливреи на свадьбе Гастона не были красны, как предполагал разгневанный кардинал, пародируя фразу несчастного Колиньи[30]; но никогда еще при дворе не праздновалось такой печальной свадьбы. Монсье не надел даже нового костюма; на принцессе было белое гладкое атласное платье, и непышное жемчужное украшение, да и то позаимствованное у обеих королев. Убранство брачной комнаты тоже было занятое, и ему вряд ли позавидовал бы городской лавочник. На празднике не было ни пения, ни музыки. Король показался на несколько минут. Так как известно уже было кое-что о процессе, то Людовик с мрачным видом проводил брата в спальню к молодой супруге.

Около десяти часов не было уже света в окнах дома, занимаемого новобрачными. По обязанности правдивого историка я обязан прибавить, что счастье молодых супругов не прошло без смятения, ибо собака, оставшаяся в их комнате, до такой степени начала выть и визжать, что госпожа Гиз, ночевавшая возле, должна была встать и выгнать ее.

Несчастный Шалэ, в глубине тюрьме, в которую угодил по милости кардинала, узнал о свадьбе Монсье по выстрелам из орудий. Этот знак веселья казался ему добрым предвестьем; он полагал, что Гастон наконец устроился и, обещая наследника престола, будет с этих пор предметом хоть притворного уважения могущественного кардинала. Граф тем охотнее лелеял эту мысль, что не считал Ришельё способным упустить случай выдать племянницу за принца. Независимо от торжественных обещаний министра, Шалэ был убежден, что такой тонкий человек не захочет навлечь неудовольствия принца, преследуя людей, которые виновны лишь в том, что усердно служили его высочеству. Впрочем бедный узник льстил себя еще одной надеждой, что Монсье потребует при этом благоприятном обстоятельстве освобождения маршала Орнано, Вандомов и его, Шалэ.

– Нет, восклицал он не раз во мраке своей темницы: – как бы ни был зол Ришельё, он не заставит пролить нашей крови. Он сам предаст это дело забвению. Королева, которой он хотел отомстить, теперь сильно унижена: женщина не от королевского рода обещает монархии наследника, которого не могла дать ему она, Анна Австрийская.

И бедный узник внимательно прислушивался к малейшему шуму: каждую минуту ему казалось, что раздаются шаги освободителей… И эта надежда сбылась наконец – дверь его тюрьмы отворилась. Его отвели в суд, собравшейся в старинном Нантском замке. Там только он узнал, что Гастон женился не на госпоже Комбалле, а на девице Гиз, что в продолжение сватовства дело приостановилось, и что только после свадьбы Людовик ХIII, узнав о заговоре, предавался всей своей мрачной ярости на королеву, Монсье и всех мнимых сообщников покушения, выдуманного кардиналом. Правда, у Шалэ было ручательство-слово первого министра; но, будучи унижен неожиданным поворотом Гастона к девице Гиз, этот государственный человек, непривыкший к неудачам, не схватится ли за мщение к существу, которое может сделаться его жертвой. Вид судей был способен подтвердить и это гибельное предчувствие: лица их вообще были серьезны, свирепы, суровы. Один президент Марилльяк, очевидно задобренный, обнаруживал своими печальными чертами и тоном отвращение к этому роковому процессу, в котором его единственный голос, увы, не мог оправдать обвиненного.

Шалэ подвергся продолжительному допросу. Процесс опирался на одной почти единственной улике, на показании обвиненного. И только было еще мнимое обвинение, что прежде чем овладеть королем, Шалэ должен был умертвить кардинала. Несчастный граф не смел опровергнуть этого подложного документа, из боязни разгневать могущественная деспота и таким образом подрезать единственную нить, на которой висела его жизнь. Сторож увел обвиненного по окончании допроса, но заседание еще продолжалось. Требованы ли были свидетели, давались ли им очные ставки, появлялись ли другие лица на скамье подсудимых? Вот вопросы, оставшиеся нерешенными не только для невинного Шалэ, но и для всей Франции. Никто никогда не узнает этого странного процесса, бумаги которого были изъяты и как говорят, сожжены в комнате кардинала.

На рассвете суд произнес смертный приговор Генриху Талейрану графу Шалэ, за оскорбление величества. Судьи решили единогласно за исключением троих, в числе которых потомки Марилльяка с гордостью встретят имя своего предка.

– Господа, сказал этот сановник, сходя с своего места и указывая рукой на бурное море, видневшееся вдали: – этот океан, лишенный солнечных лучей скоро избавится от мрачного цвета, его покрывающего; но, господа, не то будет с совестью судей, которые осудили: она останется черной и мятежной, подобно этим волнам… буря укоров вечна. Слава Богу, жизнь моя сохранится, однако от подобного бесчестья; скажу более, я не премину подвергнуть ее опасности, если нужно, чтобы сорвать мрачную повязку, накинутую на глаза государю. Дай только Бог мне отнять жертву у Ришельё и стереть пятно с царствования Людовика XIII.

Приговор узнику был прочтен с восходом солнца; граф выслушал его с совершенным спокойствием. Несчастный все еще видел священное слово кардинала между собой и эшафотом; он считал его талисманом. Казнь Шалэ должна была совершиться немедленно, но друзья его скрыли палача. В то время как разыскивали последнего, часть двора наполняла апартаменты короля с воплями: «Простите! простите! он невинен»! В этот самый момент Марилльяк с расстроенным лицом, с растрепанными волосами и еще в своем судейском платье, растолкал умолявшую толпу, чтобы приблизиться к королю, который ходил по комнате, совершенно закрыв глаза своими густыми бровями. Увы, этот государь был прикрыт жесткой броней ревности, а в подобный минуты сердце его было недоступно никакому человеческому чувству.

– Что вам угодно от меня? спросил Людовик, приподымая судорожно свои страшные веки.

– Государь! Простите человека, важного придворного сановника.

– Скажите лучше чудовище измены, которое хотело растерзать мне грудь в то время, когда я заключал его в объятия.

– Ваше величество сильно встревожились бы, если бы увидели слабое основание, на котором утверждается обвинение.

– Разве не вы его осудили? спросил Людовик с яростным взором.

– Я, государь! Да сохранит меня Бог от подозрения в таком ужасном убийстве. Если бы я мог разделять этот нечестивый приговор, я в эту минуту явился бы перед вашим величеством только для того, чтобы заколоть себя в вашем присутствии.

– Господин Марилльяк! Бесчестный Шалэ должен погибнуть! воскликнул король громовым голосом; но взяв за руку канцлера прибавил: – Послушайте! я милосерд, очень милосерд, и если бы не был таким, головы моего брата и королевы столкнулись бы при падении с головой их сообщника… Но Бог, которого нет более в их вероломных сердцах, но которого я храню еще в глубине моего сердца… приказывает мне пощадить королевскую кровь… А между тем эшафот жаждет крови.

Придворные вздрогнули, Марилльяк отступил на два шага.

– Ступайте, продолжал король равнодушно: – ступайте и прикажите казнить изменника.

– Палач, более справедливый, нежели судьи, мои недостойные товарищи, ваше величество, – бежал и скрылся пред таким ужасным делом.

– Знаю. Этого человека спрятали друзья осужденного; но правосудие не может иметь недостатка и в орудиях смерти.

– Нет, государь, – отвечал горячо Марилльяк: – когда оно служит ярости мщения.

– Господин Марилльяк.

– Простите, государь, совесть имеет свои увлечения.

– Выслушайте, господин хранитель печати, наше последнее приказание. Вы пришли просить помилования, и вы его унесете.

Все глаза с участием устремились на короля, все сердца забились надеждой.

– Велите выбрать ловкого из осужденных преступников в нантских тюрьмах, – сказал Людовик XIII: – и чтобы он казнил графа Шалэ. Я дарую жизнь этому человеку взамен жизни виновного. Ступайте!.. Одно возражение, и вы погибли.

– Государь, – отвечал Морильяк с благородным и гордым спокойствием: – я уже сказал довольно, чтобы погубить себя, и эхо вашей комнаты не преминет повторить мои слова… Может быть, и моя очередь недалека; но как бы ни была сурова моя судьба, я умру в кругу моих обязанностей, верным слугой вашего величества.

С этими словами хранитель печати поклонился и пошел сквозь толпу, которая сполна последовала за добродетельным судьею.

Друзья Шалэ и его убитая горем любовница успели только продлить его мучения. Кардинал, которого громко требовал несчастный, и который один только мог испросить или скорее дать ему помилование, не показывался целый день: без сомнения он скрывался, чтобы уклониться от свидания, которого вынести не доставало у него отваги. Граф взошел на эшафот перед вечером: он все еще надеялся, и блуждающий взор его искал спасителей в этой толпе, более любопытной чем жестокой, увлеченной гнусным зрелищем казни. Когда последний луч надежды исчез в глазах жертвы, когда над его головой блеснул меч в несчастной руке им потрясавшей, Шалэ воскликнул громким голосом: «О, изменник кардинал, вот действие твоего священного слова! Я не упрекну тебя на том свете за эту бесчестную измену, ибо адское пламя поглотит тебя, а я пойду в рай»! Дурно направленный удар меча, опустившегося на шею графа, прекратил его речь, но не жизнь. Боль исторгла у него раздирающие крики, в которых слышались имена Богородицы, матери и герцогини. Последовало еще несколько неудачных ударов, и мучения осужденного, его прыжки, его крики оледенили всех присутствовавших. Ропот негодования раздался в толпе подобно приближающейся буре. В эту минуту один бочар, бросил на эшафот свой недавно отточенный струг и сказал страшным голосом палачу.

– Возьми мерзавец, докончи этого несчастного человека, и да простит тебя Бог!

Несмотря на тяжесть инструмента, Шалэ кричал еще до двадцатого удара… Ему нанесено было их тридцать четыре. Когда неподвижность трупа засвидетельствовала окончание этого убийства, у палача все лицо было покрыто брызгами теплой крови… Куски трепетавшего мяса, оторванные стругом, покрывали эшафот…

Но виновник ложного сознания умер, и кардиналу нечего было бояться его опровержения. Через несколько дней после казни, спровадили на тот свет какого-то неизвестного монаха, исповедовавшего последний раз Шалэ… И адское дело Ришельё осталось покрыто непроницаемым мраком.