Отказ Бэкингему. – Разбитая чернильница. – Анна Австрийская в Валь-де-Грасе. – Счастье Барада. – Шалэ. – Маршал Орнано в Венсене (4-го мая 1626). – Открытие – Марш-марш в Фонтэнебло. – Замок Флёри. – Принц и кардинал. – Арест Вандомов – Путешествие в Нанг. – В Амбуазе. – Воспоминания Марии Медичи – Шпага Колье. – Извозчик.

Эти дни, сотканные из наслаждений и совершенно по-восточному названные новейшими людьми медовым месяцем, непродолжительны у королей; так много сыплется на них удовольствий со всех сторон. Карл I и милая Генриетта не замедлили почувствовать друг к другу холодность, которая не доходила никогда до отдаления, но скоро вышла из границ симпатии. Английская королева говорила потом, что Бэкингем не был чужд этому взаимному охлаждению, и что он даже хвастался перед ней, что поселил между супругами открытое недоразумение. Некоторые авторы мемуаров утверждают, но без основания, что герцог, пленившись прелестями молодой государыни, решился приковать к своей колеснице эту царственную добычу. Теперь доказано, что единственной целью этого министра было, расстроив супружеское согласие венчанной четы, предупредить влияние, которое прекрасная и добродетельная королева могла возыметь над английским монархом в ущерб колоссальному кредиту его любимца. Бэкингем подражал Ришельё только в этом последнем случае, но никак не в любовных претензиях, которые ему приписывали.

В первые минуты этого охлаждения Генриетта пожелала ехать во Францию и искать у матери утешения. Она сообщила свое намерение герцогу, будучи уверена, что пламенное стремление увидеться с королевой Анной будет способствовать ей в этом случае. Действительно, он принялся за это с жаром и выхлопотал согласие Карла на это путешествие.

Генриетта написала к Марии Медичи, умоляя ее устроить благоприятный прием Бэкингему, так как с этим только условием и возможно было согласие ее супруга. Королева-мать сообщила об этом первому министру, потом королю. К величайшему ее удивлению Ришельё не оказал ни малейшего сопротивления приезду блестящего англичанина: потому ли, что кардинал надеялся наконец захватить королеву на месте преступления и этим докончить ее падение, или замышлял страшное мщение сопернику, но только поспешил изъявить согласие. Он даже употребил все свое влияние на Людовика XIII, уверив, что в то время, когда Карл мог быть каждую минуту принужден парламентаристами оказать помощь ларошельским мятежникам, это дипломатическое свидание было почти необходимо для предупреждения такой печальной крайности. Но ревность короля превозмогла интересы государства: он не согласился на приезд герцога к Луврскому двору, и Мария Медичи вынуждена была уведомить свой дочь, чтобы она отказалась от путешествия, если только не может приехать во Францию иначе как с опасным Бэкингемом.

Гордый англичанин с яростью узнал об этом препятствии. Никогда он не был искренен в союзе с Францией; он всегда смотрел сквозь пальцы на попытки реформистов в пользу Ла-Рошели; но будучи влюбленным прежде всего, он заключил бы двадцать неблагоприятных для Англии трактатов за одну ласку Анны Австрийской. После упорного отказа Людовика ХIII, он внимал только глубокой ненависти, которую хотел обрушить на Французского короля и его министра.

– Да погибнет мир Европы вместе с моим счастьем воскликнул он, разбив чернильницу из драгоценного холкедона. – Клянусь св. Георгием, я им покажу, что если я не родился королем, то власть моя не меньше могущества коронованных голов. Меня не хотят принять во Франции как посланника – вестника мира, – я войду в нее наперекор французам в качестве главнокомандующего армией, которая принесет с собой войну.

С этих нор прекратились между обоими королевствами все дружественные сношения; явились недоразумения и неудовольствия; многочисленные курьеры привозили тому и другому кабинету коварные или угрожающие ноты, в то время как легкие великобританские суда доставляли почти открыто Ла-Рашели помощь людьми, припасами и боевыми снарядами. Наконец разрыв сделался неизбежен. Таково однако же было печальное последствие преступной любви, остановленной в своих порывах. Бедные нации! Судьбы ваши зависят не только от людей, сделавшихся вашими властителями, но и от произвола честолюбивых, жадных или просто влюбленных министров.

Анна Австрийская после бурной сцены с алмазными наконечниками жила уединеннее чем когда-нибудь, питаясь сладостными воспоминаниями, вздыхая наедине с фавориткой, и считала секундами мимолетное блаженство, озарившее жизнь ее. Луч утешительной надежды блеснул нежной испанке, когда поднялся вопрос о приезде Бэкингема. Все в этой перспективе представлялось прелестным королеве: мириады наслаждений отрывали от глаз ее тучу новых опасностей, ей угрожавших: кто боится, любя, тот почти не любит, а дочь Филиппа III была очень далека от боязни. Но эти живительные дни не заблистали; вместе с надеждой, которую они возродили, исчезло счастье королевы. Она возвратилась к своим драгоценным памятникам, к письмам, локону волос, трем перьям, нескольким кусочкам галуна, нескольким ленточкам… И как изобретательна любовь даже в своих слабостях! Султан, кусочки золота и шелка, принадлежавшие Бэкингему, были повешены в часовне Валь-де-Граса… Анна часто ходила туда, и там, став на колени на бархатной подушке, молилась по целым часам… Странная смесь профанации с религией, которая доказывала, какая страсть бушевала в этом искренно любившем сердце.

Таковы были блогочестивые занятия супруги мрачного Людовика ХIII, когда к концу января 1026 года, т. е. около пяти месяцев по возвращении из Амьена, королева выкинула. По всем вероятиям это случилось вследствие паденья в ее комнате, когда она резвилась безмерно со своей фавориткой. Как бы то ни было, но происшествие это тщательно постарались скрыть от короля; но хотели ли его предохранить этим от припадка бешеной ревности, или не растравлять погибшей надежды на наследника, – до сих пор остается тайной.

Маркиз Барада, которого мы видели фаворитом желчного Людовика XIII, только что вошел в милость к этому государю; он пользовался большим, но преходящим кредитом. Украшенный всеми почестями, разбогатевший, получивший место губернатора, он возвысился без причины и пал без повода. Ганри Талейран, граф Шалэ, заменил павшего маркиза, минутная фортуна которого, блеснувшая как молния, перешла в пословицу. Счастье Барада, говорили, если хотели назвать чье-нибудь быстро исчезнувшее благополучие.

Шалэ был честолюбив, но честолюбие искусство, а при дворе Людовика XIII много было людей, искусившихся в нем. От этого может быть и власть кардинала сделалась так громадна, потому что он отлично владел этим искусством. Будь граф искуснее, Ришельё может быть поостерегся бы терпеть его на этой высоте, потому что он принадлежал к одной из первых фамилий в королевстве. Его эминенция оставлял фаворита королю, как оставляют детям игрушку, позаботившись выбрать ее безвредную, чтобы его величество не мог сделать из нее опасного употребления, Монсье принял Шалэ в общество повес сам, между которыми, он занимал значительное место. Непостоянство его характера, ветреность, жажда удовольствий, доходившая до безумия, искусство, с которым он пил не переходя меры забавного пьянства, делало из него драгоценный образец для этих шалунов. Среди оргии граф казался красноречивым и остроумным; но в общественных сношениях в нем не замечали и двух последовательных мыслей. Ум его был подвижной, не обширный и не способный на решения. Пылкий до смелости, под влиянием внезапного вдохновения, он давал увлечь себя первому мнению, противному тому, которое за минуту поддерживал с опасностью жизни. Одним словом, Шалэ, подобно всем почти храбрым невежественным дворянам той эпохи, обладал чисто физической храбростью, существенно-материальным упорством. Эти качества, без сомнения, показались одобрительными госпоже Шеврёз, хотя и были мало симпатичны с ее собственными.

Однажды вечером, во время разговора с фавориткой, при таких обстоятельствах, когда откровенность бывает без границ, госпожа Шеврёз сказала ему:

– Было бы чудо, друг мой, если бы во всех вещах представлялась возможность также хорошо рассчитывать на вас…

– Вот странная мысль, герцогиня.

– Не столько, как вы полагаете. Выслушайте меня. Вы должны быть очень довольны успехами у короля, я вижу значительное возвышение вашей карьеры, и, на случай размолвки с королем, она все-таки останется под покровительством Гастона, его брата… Но весь этот блеск, весь этот кредит в зависимости от кардинала.

– Отчего же я навлеку на себя его гнев?

– Как, неужели вы так мало знаете его, что спрашиваете меня об этом? Бедный Шалэ! Ккой вы еще ребенок, несмотря на некоторые добрые признаки возмужалости! Знайте же, что двусмысленный поступок, какое-нибудь неосторожное слово, которое, не понравится кардиналу, могут обрушить здание вашего счастья.

– Он не посмеет.

– Не посмеет? Боже вас сохрани от подобного нападения, и не скрою от вас, я боюсь, что ваш кредит не нравится кардиналу.

– Каким образом, герцогиня?

– Разве вы не потешались, давая волю ветреному своему языку в вашем обществе повес над намерением кардинала выдать племянницу за Гастона?

– Неужели вы полагаете, чтобы я мог принять серьезно подобную шутку?

– Разве вам неизвестно, что господин Орнано, еще в полном блеске своего нового звания маршала Франции, заключен в Венсен за то, что серьезно отговаривал Монсье жениться на хорошенькой Комбалле?

– Это настоящее убийство.

– Ну, мой графчик, с вами может случиться то же самое, если его эминенция найдет вашу шутку неуместной.

– Клянусь шпагой – стыд для Франции терпеть тиранию этой красной сутаны.

– О, если бы шпага, о которой вы говорите, висела у меня на боку, с каким жаром я выхватила бы ее, чтобы разрубить эти постыдный узы рабства!

– Она к вашим услугам, моя верная герцогиня, как и все, чем я владею.

– А если, я поймаю вас на слове?

– Разве же история представляет пример трусости хоть одного Талейрана?

– Но, во всяком случае, никогда шпага ваших предков не обнажалась за более благородное дело. И какая была бы вам награда! Дворянство, освобожденное от рабства, принцы крови, вновь занимающие следуемое им положение, королева, избавленная, от томительной жизни, без власти, без кредита; наконец, король, который любит вас, овладевающий скипетром, скомпрометированным попом, не имеющим в сердце Бога: вот, храбрый Шалэ, цветы, из которых сплели бы вам венец. Людовик ХIII не задумался виновника столь благоприятной перемены вознаградить шпагой коннетабля: тогда ваше благосостояние основывалось бы на истинно добрых заслугах, и никто не выказал бы нам зависти, ибо вы были бы столько неуважаемы, сколько и могущественны.

– Прекрасный друг, какую навеяли вы на меня блестящую грезу!

– Легко обратить ее в действительность. Я знаю, что вам расположены оказать помощь и Гастон, и оскорбленный арестом маршал Орнано, и оба Вандома, слишком презираемые сыновья великого Беарнца.

– Что же надо делать, Мари? Говорите немедленно; кровь кипит у меня в жилах.

– Люблю я эту прекрасную решимость, – отвечала госпожа Щеврёз, лаская рукой лоб графа: – но необходимо искусно действовать в деле, которое кардинал сумел раскрасить в, глазах короля со своим обычным коварством. В силу его лукавых объяснений, Орнано не более изменник, который, пользуясь своим влиянием на молодого герцога Анжуйского, сумел вовлечь его в мнимый мятеж против своего царственного брата. Людовик ХIII, разгневавшись на предполагаемые происки маршала, возымел странное удовольствие арестовать его и с таким коварством, которому позавидовал бы сам его эминенция. Судите сами. Двор прибыл в Фонтенбло, в то время, когда вас услал куда-то его величество. Однажды утром Органи прогуливался с королем перед замком. Государь остановился и, указывая на одно решетчатое окно, сказал: «Смотрите, кузен, это та комната, куда был посажен Бирон когда блаженной памяти отец мой велел арестовать его за государственную измену…» И мрачный взгляд Людовика ХIII остановился на лице маршала, которое конечно было спокойно как у каждого невинного человека. Около полудня, т. е. во время ученья, увеличили число караула. Король сам командовал и отдал приказ войскам оставаться под ружьем в аллеях. Вдруг когда Людовик удалялся в свои покои, несколько сот кавалеристов получили повеление окружить замок в сумерки. Бедный Орнано, ничего не подозревая, ужинал у себя с кардиналом Ла-Валеттом, Шодбоном и Брионом. В десять часов вечера пришел паж от короля и потребовал немедленно маршала к его величеству, последний встал и тотчас же отправился в королевские покои. Пюилоран встретив Орнано на лестнице, хотел пойти вслед за ним, но швейцар загородил ему дорогу и объявил, что королю угодно принять маршала одного. Странные эти слова и необыкновенное движение между стражей возбудили в Пюилоране подозрение: он побежал к Монсье сообщить боязнь – не арестовали бы маршала. Гастон, надеясь выручить своего друга из беды, поспешил к королю; но последний, будучи извещен об этом, велел вывести Орнано через тайную дверь, и Галлье проводить его в комнату маршала Бирона… На другой день рано утром арестанта перевезли в Венсенский лес.

– Какая гнусная интрига!

– Не возмущайтесь, Шале: необходимо подражать такой именно интриге.

– Я не могу понять вас, герцогиня.

– Все готово для смелого замысла, и я надеюсь на его удачу. Монсье и все его дворяне, господа Вандомы со своими друзьями твердо решились истребить кардинала.

– Среди столицы?

– Нет, в его замке Флёри на опушке Фонтэнеблоского леса. Двор завтра возвращается в Фонтэнебло – и время его прибытия заговорщики избрали для исполнения своего замысла. Под предлогом большой охоты они возвратятся к кардиналу на рассвете, схватят его и под надежным караулом отведут в какую-нибудь крепость, находящуюся в распоряжении Монсье. В то время как изумленный министр подпишет освобождение Орнано для выкупа собственной свободы, королева, Гастон и принцы будут хлопотать у короля: они откроют ему глаза на поступки злого человека, отсутствие которого и будет причиной его падения, ибо Людовик столько же ненавидит его, сколько и боится. Более благоприятного случая мы не можем ожидать: король сердится на прелата с самой истории алмазных наконечников, в которой Ришельё вел себя настоящим школьником… Я считаю что колосс, пошатнулся; употребим еще усилие, и мы его опрокинем. Я сообщила свой план; все наши друзья одобрили его: если Бог поможет, Ришельё, отторгнутый от короля, останется без силы и без когтей. Но для достижения всех последствий такого прекрасного замысла, мы должны избрать человека высоких качеств, с возвышенной душой, сильного волей и рука которого не дрогнула бы. Монморанси или…

– Талейран, герцогиня: известно, что эти имена стоят друг друга.

– Друзья наши сказали это прежде, нежели вы подумали, и выбрали вас, граф единодушно.

– Я покажу себя достойным их доверия.

Граф исполнил бы свое обещание, если бы немедленно приступил к действию: ни препятствия, ни опасности не могли бы поколебать его решимости, которая, как все впечатления у пылких людей, была у него мимолетна. В то время, когда госпожа Шеврёз в тайном собрании у королевы обсуждала окончательно экспедицию в Флери с Гастоном, Вандомом, графом Море, Пюилораном, Рошфором и другими заговорщиками, ветреный Шалэ, не зная хорошенько образа мыслей Балансе, желая сделать из него прозелита, поступил крайне неосторожно, вверив ему замыслы заговора. Дворянин этот был именно горячим сторонником кардинала; он с живостью представил графу, что важному сановнику бесчестно вступать в заговор против первого королевского министра, в особенности против духовного: действие вдвойне преступно, которое если и избегнет кары на земле, то неминуемо навлечет вечное проклятие на своих виновников. Шалэ, как мы уже сказали, слабый, неспособный оспорить ни малейшего довода, суеверный даже выше легковерия своей эпохи, был мгновенно поражен горячими представлениями своего собеседника. Последний, видя произведенное им глубокое впечатление, прибавил еще более уверенным тоном, что попытка, которую он называл преступной, не удастся, будучи открыта бдительным кардиналом, с которым шутить опасно, и что топор палача, поражающий в одно время жизнь и честь семейств, заблестит над головами виновных.

– Рассчитывали ли вы, граф, воскликнул Валансе в заключение: – Рассчитывали ли вы на эшафот, в своем безумном предприятии?

Шалэ остолбенел при этом страшном вопросе; вся его решимость исчезла: он видел только палача, он слышал стук его топора, раздававшийся в отдаленных веках.

– Довольно друг мой! – воскликнул он, взяв за руку Балансе: – вы сняли повязку, накинутую мне на глаза любовью; я возненавидел этот ужасный заговор.

– Нет, не довольно, граф, для спасения вашей жизни: если, по всем вероятиям, его эминенция узнает об этом заговоре, вы рискуете головой за одно только недонесение. Вы можете надеяться на спасение только после искреннего и полного признания.

– Подумали ли вы, Валансе? Как, мне сделаться доносчиком!

– Вы хотите сказать объявителем… Притом к чему такая щекотливость в этом открытии? Какой опасности подвергаются тут принцы крови? Легкому выговору, быть может, король немного надуется… Вы можете быть осторожны относительно имен других заговорщиков. Поспешим сию минуту к его эминенции; я боюсь, чтобы завтра не было поздно, и что луч блестящей фортуны, сверкающей перед вами, если вы спасете человека, могущество которого безгранично может, с потерей случая, исчезнуть навсегда.

С этими словами кардиналист увлек Шалэ в Малый Люксембург; они прибыли в тот момент, когда Ришельё собрался выезжать в замок Флёри, так как Людовик был уже в Фонтэнебло. Министр, войдя в кабинет для приема двух вельмож, пригласил их сесть с той изысканной вежливостью, в которой притворялся всегда, если считал удобным не выказывать презрения к посетителям; сам он опустился в свое широкое кресло, потом сложив руки и закрыв глаза, по своей лицемерной привычке, он слушал сообщение обер-гардероб-мейстера.

При первых словах Шалэ, кардинал раскрыл паза; не выразив испуга, лицо его нахмурилось; горькая улыбка слегка подернула его губы под седеющими усами.

– Я вам очень благодарен, сказал он ласково: что вы уведомили меня об этом заговоре, о котором я уже кое-что слышал: отняв у вас мысль, участвовать в нем, небо явило вам свою бесконечную благость; измена не опозорит вашего славного имени.

– Мессир Валансе озаботился ободрить меня на мой настоящий поступок, отвечал Шалэ, которому хотелось, чтобы и его другу Ришельё был благодарен за советы.

– Я всегда уважал мессира Валансе сказал его эминенция. – Увы, господа: если бы только опасность угрожала собственно мне в этом деле, продолжал смиренно прелат: – я не знаю, заботился ли бы я о моей жизни, самой несчастной, ибо все мои усилия, самые священные намерения в службе короля приобрели мне только врагов… Но эти знатные преступники угрожают славе его величества, спокойствию государства. Тем не менее, прибавил Ришельё, поднимая глаза к небу: – не дай Бог, чтоб я хотел в деле, по-видимому, моем личном, возбудить гнев государя против столь близких ему особ! Он сам окажет справедливость, я не хочу вмешиваться ни за что на свете. И так, господа, поезжайте к королю в Фонтэнебло и передайте то, что мне сказали. Я увижу его величество вечером, и надеюсь, государь мне дозволит отвратить бурю, которую заговорщики накликали на свою голову… Вы мне не объявили всех имен, но я отлично знаю те, которые пропущены вами… Герцогиня Шеврёз, например…

– Клянусь вам, господин герцог, сказал с жаром граф, испуганный глубиной пропасти, разверзавшейся под ногами любимой им женщины: – клянусь вам своей шпагой, что дама эта чужда…

– Молодой человек, перебил кардинал: – клятва записывается в небе, остерегайтесь осквернять ее. К даме вашего сердца будут снисходительны, продолжал он с улыбкой. – Это будет ваша первая награда, но я постановлю условие…

– Жду приказаний вашей эминенции.

– Я требую, чтобы герцогиня не знала о нашем свидании.

– Я обещаю, монсеньер, скрыть от нее.

– Это не все. Вы не преминете, граф, стать завтра утром во главе партизанов, которые должны увезти меня из моего замка, и действовать так, как бы ничего не происходило между нами.

– Если это будет угодно вашей эминенции.

– Очень угодно, господин Шалэ, а это еще важнее для вашего собственного кредита; ибо если бы заговор был остановлен, то король бы мог подумать, что вы обманули его.

– Замечание господина герцога необыкновенно верно, сказал Валансе.

– Я очень счастлив, что уведомил вас, сказал Шалэ, вставая: – ибо ваша эминенция удостоили меня уверить, что Монсье, мой августейший благодетель, не подвергнется никакому риску в этом деле.

– Боже правосудный! воскликнул кардинал. – Его высочество! Я его люблю как родного сына, и всегда буду покорнейшим его слугой. Поезжайте господа, да сопутствует вам Бог. Не бойтесь ничего, король будет весьма доволен вашею ревностной службой.

И кардинал взял обоих вельмож за руки и проводил до кареты, и потом, тотчас бросившись в свою, закричал кучеру:

– Марш – марш в Фонтэнебло! На другой день на рассвете кавалерийский отряд в шестьдесят человек позвонил у решетки замка Флёри. Им поторопились отворить тем с большею поспешностью, что в лесу были скрыты два эскадрона кавалерии, посланные королем еще накануне в одиннадцать часов ночи. Заговорщики, во главе которых находились Шалэ, Пюилоран, Сеннетер, Рошфор и граф Море, незаконнорожденный сын Генриха IV, заявили довольно небрежно, что Монсье, собираясь в тот день охотиться в окрестностях, прислал их уведомить господина кардинала, что его высочество собирается завтракать в этом замке, и чтобы не потревожить его эминенции, принц посылает часть своего двора с целью помочь беспокойству, вызванному его посещением. Госпожа Комбалле, которой дядя поручил принять дворян Гастона, исполнила это поручение с притворной вежливостью, в которой Шалэ подметил и насмешку и лукавые шутки.

– Неужели его высочество, сказала она с улыбкой: – так мало рассчитывает на средства этого замка, что полагает необходимым послать к служащим у моего дяди столько и таких благородных помощников. Право, господа, не знаю, не должна ли я ожидать появления повозок с провизией.

– Ваши хорошенькие губки придают всему, что вы говорите, необыкновенную прелесть, даже и тогда, когда они насмехаются. сказал граф Море. – Клянусь душой, надобно быть неучем, чтобы не быть признательным. Я сделаю больше, прибавил достойный сын Беарнца, снимая серую шляпу, украшенную, единственным белым пером: – я осмелюсь поблагодарить эти губки поцелуем, если только вы позволите. И, клянусь прелестными глазами, которые смотрят на меня, этот поцелуй не останется без эха.

Племянница кардинала охотно дозволила эту любезность, примеру которой, как и предвидел граф Море, поспешили последовать его товарищи.

– Не будем ли мы так счастливы, чтобы приветствовать господина кардинала герцога? – спросил Пюилоран, не терявший из виду цели путешествия.

– Только не сегодня утром, отвечала госпожа Комбалле с улыбкой, значение которой понял один Шалэ: – дядю вчера вечером потребовал король, и он уехал в Фонтэнебло.

– Так рано! сказал Рошфор.

– Да, граф, возразила дама с более заметным лукавством: – его эминенция спит не так много, как думают.

– Благородным доказательством этому служит слава королевства, сказал Пюилоран, который боялся, чтобы Рошфор но возбудил подозрений у кардинальской племянницы.

– Мы слишком рано потревожили вас, прелестная хозяйка, отозвался волокита Море, сводя речь на любимый предмет: – едва светает, а Аврора не должна являться прежде восхода.

– Это очень любезно для аббата, граф! отвечала госпожа Комбалле с лукавой улыбкой.

– Вантр сен-гри! как ругался мой знаменитый отец: – это значило бы дорого платить за жалкую пребенду[23], жертвуя ей любовью красавиц: да здравствуют пистоли доходов, но прочь все церемонии! Это дело того, кто исполняет за меня обязанности. Что касается меня, я читаю свой служебник в таких черных глазах, как ваши, и …щусь лишь в то время, когда встречаю суровую красавицу.

Разговор и. кончился на этом, ибо госпожа Комбалле попросила позволения удалиться в свой комнату. Дворяне занялись игрой в кости, в ожидании Монсье и великого настоятеля Вандома, в то время как слуги его высочества вместе с хозяйскими приступили к приготовлению завтрака.

В то время как заговорщики пребывали в заблуждении в замке Флёри, кардинал приехал в Фонтэнебло и прямо отправился в апартаменты Гастона. Последний, полагаясь на звание и отвагу своих дворян, ожидал в постели известия о важном событии, о котором должны были ему дать знать с нарочным. Каково же было удивление принца при виде входившего кардинала.

– Как, ваше высочество, сказал хитрый прелат смеясь и подходя к постели принца: – еще не вставали в шесть часов, в день такой важной охоты… Да ведь вы рискуете не найти зверя в логовище.

– А, это вы, господин кардинал, бормотал смущенный Гастон. – Да, я забыл, я хотел…

– Хорошо. Я вижу, вы хотели поспеть к развязке.

– Именно.

– Клянусь св. Губертом, сказал Ришельё, подлаживаясь под тон предмета: – так не делают хорошие охотники. Мне кажется, зверя выгнать труднее, нежели предполагали: видите ли, старый вепрь хитер и часто обманывает охотников.

– Я думаю, что в этом случае вы правы, отвечал Гастон, который старался прочесть в глазах его эминенции смысл последних слов.

– В самом деле, продолжал Ришельё более серьезно: – я могу немного быть недовольным, что вам неугодно было приказать мне приготовить для вас завтрак, – я угостил бы вас как мог. Но, по-видимому, вы желали быть на свободе, и потому я предоставлял мой дом в полное распоряжение вашего высочества: можете им располагать как заблагорассудится…

– Я думал сделать вам сюрприз, герцог; но от вас ничего не скроешь.

– Признаюсь, что это трудно.

– По крайней мере, я возьму вас с собой: вам необходимо участвовать в пиршестве.

– Я принужден буду извиниться, у короля сегодня совет; но во все время заседания не перестану думать о забаве, на которой не могу присутствовать. Впрочем, прибавил кардинал, снова переходя в шутливый тон: – это неудавшаяся охота, и я не рискую сказав, что лютый вепрь ускользает от вас.

И кардинал с развязностью и манерами, на которые он может быть один был способен в таких обстоятельствах, подал принцу рубашку и, поклонившись с улыбкой, поспешил открыть заседание, чтобы просить или скорее приказать примерное мщение.

Несколько дней прошло таким образом, что никто и не подозревал, что дело Флёри могло иметь последствия, ибо совещания по этому поводу были покрыты глубокой таинственностью. Заговорщикам было очень жаль упустить случай, который мог не повториться. Об этом часто толковали у королевы, и госпожа Шеврёз, хотя и не высказывала, но сильно сомневалась в скромности ветреного Шалэ. Она не раз пыталась вырвать у него признание в моменты, когда любовь обыкновенно бывает откровенна: но он ничего не хотел сказать и даже сердился за подозрение, которое, как он говорил, оскорбляло его совесть.

– Увы, друг мой, отвечала, смеясь, герцогиня: – ваша совесть хорошей конструкции, но это сосуд, который протекает.

Наконец, однажды утром разнеслась весть, что Вандомы были арестованы в постелях, по приказанию короля, и отвезены – один в Амбуаз, а другой в Венсенский лес. Поводом ареста двух незаконных братьев Людовика ХIII, понятно не была экспедиция Флёри, которая как направленная против подданного, не могла достаточно оправдать такой суровой меры. Кардинал был слишком хитер, чтобы прибегнуть к подобному средству: принцы обвинялись в том, что отсоветовали Монсье исполнять обязанности относительно его величества, т. е. это значило для сведущих людей, что они противились женитьбе молодого Гастона на ветреной Комбалле. Для придания большей силы обвинению, двор объявил, что великий приор вошел в преступные сношения в своей Бретни с Испанией и Англией: эти обвинения послужили даже поводом путешествия короля в Нант, чтобы раскрыть, как он говорил, поведение его незаконного брата или скорее – поддержать его арест ходом процесса.

Узнав об этих суровых мерах, Шалэ не мог долее выдержать: он стремился отомстить коварному кардиналу, который так зло пошутил своим мнимым милосердием, и признался у ног герцогини в своей ветрености, бывшей причиной несчастья арестованных принцев. Потом, вставь в страшном гневе, он сказал, что если бы даже ему было суждено погибнуть на эшафоте, он все-таки душой и телом пристанет к партии Монсье.

Партия эта, со времени ареста Вандомов, изменила свою цель: Гастон, оскорбленный дерзостью кардинала и боясь сам лишиться свободы, задумал покинуть Францию. Обыкновенные его советники, Пюилоран, Ларивьер, Рошфор и Кольё, убаюкивали его надеждами вступить в союз или с Испанией или с герцогом Лотарингским и возвратиться во главе армии, чтобы, вырвав скипетр из рук Ришельё, отдать его Людовику ХIII. Министру было известно это намерение, которое он считал благоприятным для своих видов. Действительно, он предполагал, с наступлением удобного времени, описать эту эмиграцию самыми мрачными красками в глазах легковерного государя, как обстоятельство, имевшее неизбежно повлечь за собой междоусобную войну. Стоило только возбудить живейший страх в душе короля, тогда было уже легко одержать победу над его отвращением к женитьбе Гастона, как более способного к произведению потомства; ибо ясно, что Гастон, вступив в брак, не стал бы думать о нарушении мира в государстве, которое должно перейти к его сыну, если бы только у него был сын. А так как у принца не было готовой невесты принцессы, а обстоятельства требовали его брака, то его эминенция снова мог предложить свою племянницу, на что король вероятно поспешит согласиться во избежание междоусобия, а Монсье женится охотно, чтобы избавиться от темницы. Но исполнение этого блистательного проекта, т. е. продолжение могущества Ришельё при Гастоне, Анна могла уничтожить своею беременностью. Поэтому необходимо было удалить эту государыню, которую кардинал ненавидел теперь от души, или если бы и не удалось довести нерешительного Людовика XIII до развода, то, по крайней мере, постараться заставить его разойтись безвозвратно с женой. Иначе незаконнорожденный принц мог увенчать успехом интриги герцогини Шеврёз, очевидно направленные к этой цели.

Заговор, стремившийся к эмиграции Монсье, не компрометировал Анны Австрийской, и потому составлял в этом случае важный нерешенный пункт. По зрелом обсуждении Ришельё сделал из этого заговора второстепенное средство, и решился только воспользоваться им для предлога к более серьезному заговору, который должен был погубить королеву. Таков был тайный повод поездки в Бретань: кардинал-герцог думал не без основания, что Монсье воспользуется этим обстоятельством для выполнения своего замысла, а как его эминенция не спускал глаз с поступков принцев, то и был уверен, что держал в руках главную часть интриги.

Кардинал чувствовал, что в таком деле ему был необходим агент в роде Лафейма; он велел выпустить его из Бастилии и дал ему шампанское интендантство, остававшееся вакантным, и гнусный этот человек сделался еще преданнее своему суровому, но щедрому патрону. Двор отправился в Нант.

Король, королева, министры, важные сановники и все почти придворные отплыли по Луаре на судах, нарочно построенных для этого случая и отличавшихся необыкновенным великолепием. Они были тщательно раскрашены, как изнутри, так и снаружи; скамейки вызолочены, под ногами разостланы дорогие турецкие ковры с яркими узорами. На каждой лодке сделан был обширный балдахин из малинового бархата, поддерживаемый двенадцатью стройными колонками в мавританском вкусе, пространство между которыми задрапировывалось с помощью больших золотых желудей занавесками из малинового же бархата с золотой бахромой. Матросы были в дорогих венецианских уборах. На королевской галере помещалось двадцать четыре музыканта, по двенадцати со скрипками и столько же с трубами.

Действительно было великолепно шествие этих галер, блиставших пурпуром и золотом между берегами реки, покрытыми богатством, менее обольстительным, но более полезным. Если изящная флотилия поражала взор своею подвижной роскошью, то пловцы восхищались этими дивными берегами, на которых подымалось уступами, покрытыми зеленью и цветами, богатство щедрой природы. Утренний ветерок доносил до путешественников аромат этой прелестной растительности и дополнял наслаждение. По временам на холмах появлялись феодальный развалины или остатки римских построек, напоминая, что берега Лоары во всех веках имели почитателей. Чаще хорошенькие беседки, построенные на косогоре, выказывались из густых виноградников и дым, выходивший легкими полупрозрачными столбами из труб домов, разбегался в воздухе.

Двор проплыл, не останавливаясь, мимо стен Блоа. Только при виде старого замка, где пролилась кровь Гиза, итальянка Мария глубоко вздохнула и сжала руку девицы де-Готфор. Королева-мать взглянула на Людовика XIII, который немедленно опустил глаза.

Вечером, на ночлеге в готической комнате замка Амбоаз, Мария Медичи заговорила о Блоа со своей фрейлиной.

– Какую минуту напомнил мне вид его, сказала она вздохнув: – и сколько я имею поводов думать о нем с величайшим волнением. Садитесь, милая, возле моей постели, и я вам расскажу, как около восьми лет тому назад я избавилась от плена, в котором заставил меня томиться сын мой. Герцог Эпернон, который всегда преданно служил мне (новый вздох королевы), дал мне знать, что два дня ожидал меня в Венском[24] предместье, и предложил довериться дворянину, подателю его записки, с которым я должна была условиться о своем побеге. Униженная таким прискорбным положением, после того, как несколько лишь месяцев назад я бесспорно царствовала во Франции, я решилась выйти из него во что бы то ни стало, отдавшись на волю Провидения. И так в полночь, сопровождаемая только молодой и отважной женщиной, которая несла мой шкатулку с драгоценностями, я не без опасности для жизни спустилась в ров на простынях, связанных вместе и прикрепленных к окну. Во рву лестницу держал другой дворянин, поставленный там с этой целью. Переправившись через ров, я быстро пошла через мрачный, молчаливый город, волнуемая неописанным страхом. Перед мостом, когда я шла рядом с посланцем д’Эпернона, один из моих собственных слуг, немного подгулявший, остановился передо мной и, положив руку мне на грудь, сказал: «Вот проказница, которая по-видимому не любит сидеть дома по ночам». – «О, сказала я своему спутнику, прибавляя шагу: – этот весельчак принимает меня за разгульную женщину[25]». За мостом мы встретили епископа Тулузского, теперь кардинала Ла-Валетта, который отвел меня к своему отцу Эпернону. Мы начинали радоваться этому неожиданному благополучию, когда мне пришла мысль справиться о моей шкатулке. Дама, которой она была вверена, теперь только осмотрелась, что где-то в страхе потеряла ящичек, стоивший более трех миллионов. Несмотря на то, что промедление могло быть для нас очень опасным, дворянин воротился и к неописанному счастью нашел на краю рва мою шкатулку, серебряные украшения которой заметил при лунном свете. Я удалилась сперва в Лош, а потом в Ангулем, где познакомилась с Лионским епископом[26], который со временем должен был оказаться неблагодарнейшим и гнуснейшим из людей.

Окончив повествование, Мария Медичи вздохнула еще раз и прибавила, обращаясь к девице де-Готфор:

– Теперь, моя милая, ложитесь спать. Не нахожу слов для похвалы вам за то, что вы питаете такое глубокое недоверие к мужчинам. Держась вдали от них, сердце ваше может быть лишается некоторых сладостных порывов, но душа ваша сохраняет настоящее благополучие.

Между тем Гастон думал привести в исполнение свой замысел бегства, о котором беседовал с друзьями каждый раз на ночлегах. Принц открыл свое намерение герцогам Лотаринскому и Савойскому, отъявленным врагам кардинала, который их унизил, – от которых и получил благоприятный ответ. Они предложили ему сперва убежище, а потом помощь вооруженной силы. Тур казался самым удобным пунктом для побега: справа пролегала дорога в Мэн, откуда можно было проехать в Нормандию, Пикардию и Лотарингию, образуя ком снега из недовольных владельцев; слева сходились южные дороги, ведущие в Савойю или Каталонию, где можно было собрать других врагов двора, кальвинистов. Но настала пора действовать, и сторонники Монсье думали об этом.

Вот распределение обязанностей заговорщиков: граф Рошфор и маркиз Пюилоран, как исполнители; Колье – как советник; граф Шалэ – для сношений с Монсье, который должен был оставаться при короле до последней минуты. Они рассуждали о таких важных предметах обыкновенно в гостиницах и считали себя в безопасности, вдали от ушей, подкупленных кардиналом.

Однажды вечером на берегу Лоары, милях в шести пониже Тура, которого только высокая церковь виднелась еще в голубоватой дали, Пюилоран, Рошфор и Колье зашли в убогую гостиницу. Случай казался благоприятным в ту же ночь броситься в Перш, и они остановились лишь для того, чтобы отправить посланца к Шалэ. В этот день Кольё, готовясь в поход, явился в костюме всадника, который был встречен в удвоенной веселостью, вызванной его появлением. На нем был серый суконный кафтан, поверх которого пристегнута на перевязи самая заржавленная шпага, какую только можно найти на толкучке. Желтые кожаные сапоги спереди лопнули и завязаны были ленточками. Шляпа благородного переодетого законника была некогда черная, наверху которой торчало тощее красное перо, порядочно источенное червями. Кольё в этом одеянии очень походил на Амадиса, но Амадиса с подмостков Пон-Пёф. Посмеявшись сам вместе с друзьями, он сел с ними за хромой стол, зацепившись несколько раз шпорами – кавалерийская принадлежность, весьма мало освоенная с каблуками парламентского президента.

В жару беседы сторонники Гастона не обращали внимания на индивида, в роде извозчика, который сидел недалеко от них и потребовал вина у хозяйки. Граф Рошфор заметил это первый.

– Клянусь глазами своей красавицы, сказал он в полголоса: – мне страшно, что в последнее время мы невоздержны на язык. Видите вы этого молодца, господа?

– Он не похож на кардинальского агента, отвечал Пюилоран: – и право он гораздо больше занят своей кружкой, нежели нашим разговором.

– Я разделяю мнение маркиза, молвил Колье: – это какой-нибудь нижне-нормандец, неспособный понимать языка образованных людей.

И незнакомец, словно желая подтвердить эту мысль, потребовал у хозяйки вторую кружку на таком варварском наречии, что она едва поняла его.

– Я думаю, добрый человек, что вы из тех мест, где говорят по-галльски? сказала она, подавая требуемое.

– Именно, отвечал он, протяжно: – я еду оттуда.

– Видите, сказал Колье товарищам: – этого бедняка нечего опасаться; а потом, господа, кардинал лишился преданных ушей с тех пор, как посадил в тюрьму этого разбойника Лафейма, которого да пошлет Господь в ад…

– За ваше здоровье, мои добрые господа, сказал нормандец, который поднял стакан и, оборотившись к троим дворянам, поклонился им.

– Бог да благословит вас, отвечал весело Рошфор: – и да прибережет два аршина пеньковой веревки для того, о ком мы говорим.

– Благодарю вас, благородные господа, очень благодарю.

Разговор сторонников Гастона продолжался довольно тихо; но опытные уши могли им воспользоваться. Наконец послание, главный предмет остановки, было окончено, три дворянина встали, заплатили за несколько глотков вина и вышли.

– Да, сказал Пюилоран на пороге: – у меня готов слуга для этого; я только велю ему сесть на лошадь, и через два часа он будет в замке, где сегодня двор останавливается для ночлега.