Ненависть и обман. – Мать и сын. – Ссылка. – Принятие кавалера ордена Подвязки. – Зловещие планы. – Письмо кардинала графине Кларик. – Яичница на брюхе. – Благочестие госпожи Комбалле исчезает. – Уиндзор. – Наконечники аксельбанта. – Письмо Людовика ХIII. – Ответ герцогини Шеврёз. – Ошибка интриг. – Отысканные наконечники. – Двор Людовика XIII. – Решительное свидание. – Искусный актер. – Поддельщик обвинитель. – Тайное преступление.

Чрезмерная любовь неблагоразумна, невнимательна к опасности: ее девиз – обладание, во что бы то ни стало. Его уже слишком усвоила Анна Австрийская во время амьенской поездки. Если она скомпрометировала себя даже в глазах наименее проницательных, то как могла не скомпрометироваться в глазах короля, ревность которого возбуждалась часто без причины. Прежде еще возвращения королевы в Париж, ее старая, статс-дама сообщила кардиналу самые полные подробности о довольно явных интригах этой государыни. Рассказ этот был так обстоятелен, что его эминенция не сомневался ни минуты в полнейшем успехе Бэкингема. Легко понять, как принят был Лафейма, когда он пришел просить награды интендантства Шампанью для себя, и пистолей, обещанных его товарищам. Разгневанный Ришельё отправил этого дворянина в Бастилию, несмотря на попытку его опровергнуть донесение графини, несмотря на римское красноречие, от которого он ожидал большого эффекта. Что касается негодяев, которые так неудачно, хотя и горячо помогали ему, они отомстили за свою неудачу, ограбив несколько лишних плащей на Пон-Неф, разорив несколько старух, более отвратительных, чем те, которых они разоряли прежде, и обыграв кого-нибудь, наверное, при дворе или в городе.

Людовик XIII страшно разгневался на королеву, и хотел заточить ее в монастырь. Ришельё по обыкновению выставлял в своих коварных доносах все погрешности королевы, под предлогом уменьшить их, и, отыскав с необыкновенным искусством самое больное место в сердце своего государя, прикладывал к нему раздражающее средство вместо успокоительного.

Анна Австрийская не решилась предстать пред своего разгневанного супруга. Будучи лишена утешений своей фаворитки, она день и ночь плакала в своем пышном уединении в Лувре, куда одна лишь королева-мать осмеливалась приходить утешать ее. Мария Медичи взяла на себя даже успокоить и на сколько можно ревнивое раздражение короля.

Войдя однажды в кабинет, она застала там кардинала. Последний хотел удалиться.

– Останьтесь, сказала она ему: – мне будет приятно, если вы услышите то, что я буду говорить королю, моему сыну.

– Повинуюсь вашему величеству, отвечал министр, положив на стол бархатный мешок с государственными бумагами[19] и снова садясь на стул, без приглашения.

– Я пришла, мой сын, продолжала вдова Генриха IV: – относительно распространившихся слухов о королеве, моей невестке, во время амьенского путешествия.

– Неужели вы решились, матушка, оправдать ее еще раз? воскликнул Король, устремив грозный взор на мать. – Клянусь всеми святыми, подозрения мои не уничтожились, когда вы так старались успокоить их! События оправдали их.

– Неужели вы называете событием, спокойно сказала Мария: – басню, которую старая дура передала кардиналу, чтобы окончательно заслужить его расположение, и отомстить за довольно строгий выговор, который я сделала ей в Амьене?

– Разве ваше величество сказал Ришельё с принужденной улыбкой: – считаете меня таким счастливцем, чтобы я был в нежных отношениях с почтеннейшей графиней Ланной.

– Нет, но в отношениях расчета.

– Скажите же, Бога ради, с какою целью? спросил Ришельё с притворным удивлением.

– Господин кардинал, я не пришла сюда жаловаться на вас.

– Очень рад, ваше величество, сказал министр с очевидной насмешкой: – мне было бы тяжело лишиться вашего доброго расположения.

– Это было бы несправедливо, возразила королева в том же тоне: – ибо известно, что вы заслужили сохранение его. Но довольно об этом. И так я хочу уверить вас, мой сын, продолжала Мария, обращаясь к Людовику ХIII: – что все недоброжелательные догадки, которые могли войти в голову недобрым людям о поступках королевы, неосновательны и ложны.

– Как! воскликнул король: – даже весьма естественный вывод, который можно сделать из приключения в беседке?

– Э! право, государь, если бы вы знали лучше женщин, это именно обстоятельство и должно бы было успокоить вашу слишком горячую тревогу, – женщина собирающаяся пасть не зовет на помощь.

– Не знаю ли я был это крик испуга, или… но кто же поймет женскую природу?

– Те, мой сын, кто, уважая пол, к которому принадлежит их мать, не основываются на слепом предубеждении или на корыстных советах. К чему собственно сводятся обстоятельства, о которых кричат так много? К странным манерам чужеземца, который принимает аудиенцию, стоя на коленях, вместо того, чтобы принять ее сидя, и это в глазах двух свидетелей! Допустим наконец, что действительно герцог Бэкингем чувствует к королеве Анне даже любовь, то неужели из этого можно заключить, что эта государыня оскорбила честь, и неужели должно карать ее за то, что англичанин отдает дань ее прелестям и душевным качествам, в которой вы ей отказываете? Благоразумно ли было бы, чтобы она сказала герцогу: «ненавидьте меня» чтобы понравиться моему мужу. Ах, государь, это чересчур требовать от женщины, которой узы Гименея вы делаете такими холодными, такими тяжелыми.

– Но ее обязанности, матушка, ее обязанности! воскликнул Людовик громовым голосом.

– Кто докажет, кто даст повод только подумать, что она забыла их!

– Ее величество говорит основательно, сказал кардинал: – доказательства нет. Я уже заметил вам, государь по совести, что истинная справедливость основывается только на их свидетельстве. Доказательства, продолжал Ришельё с жаром, обнаруживавшим зловещую надежду: – доказательства только одни неопровержимы. Но, прибавил обманщик умоляющим тоном. – Избави Бог, чтобы царствующая королева видела против себя что-нибудь подобное.

– Довольно, матушка, сказал Людовик мрачно: – я желаю, чтобы вы уведомили королеву, что на этот раз я еще буду снисходительным.

– Снисходительным! За какое преступление, сын мой?

– Э, отвечал король: – не раздражайте меня на предмете, на котором мы никогда не можем согласиться: по-моему уже преступно возбудить мои подозрения. И вы можете прибавить, передавая королеве настоящий разговор, что я ни мало не расположен переменять чувства.

С этими словами король бросился в кабинет и с гневом захлопнул двери.

В тот же вечер многие придворные дамы и кавалеры Анны Австрийской были изгнаны с позором. Конюший Пютанж, высказавший такую осторожность, остановившись у входа в беседку; Лапорт, так верно служивший в поддержке любовной корреспонденции, и докладчик королевы, неизвестно как принимавшей участие в амьенских интригах, осуждены на изгнание из Франции. Таким образом, супруга Людовика XIII лишилась всех оставшихся еще у нее верных служителей.

Не без черной мысли кардинал настаивал на доказательствах во время свидания королевы-матери с Людовиком XIII. Графиня Ланной шепнула ему кое-что о наконечниках аксельбанта королевы, врученных фаворитке для передачи, герцогу. Старая интриганка, казалось ей, хорошо заметила футляр в руках герцогини в минуту отъезда последней, но не была в этом уверена, и обещала его эминенции удостоверение по этому поводу. В то время, как она работала, герцогиня Шеврёз, настоятельно-призываемая в Париж королевой, которая умирала от скуки, – поторопилась оставить Лондон, немного сожалея о тех почестях, удовольствиях, а в особенности о любезностях, которыми осыпали ее в этой столице. Просьбы были столь настойчивы, что преданная фаворитка решилась выехать накануне большого празднества, имевшего совершиться в Уиндзоре в честь принятия мужа ее в число кавалеров ордена Подвязки. Многие может быть не знакомы, с культом этого таинственного торжества, поэтому представим здесь его формулу – еще сохранившиеся следы рыцарских учреждений прежнего времени.

Капитул собрался в зале, обитой голубой материей. Кавалеры были одеты в полной форме, состоявшей из малинового бархатного кафтана, короткого в роде греческой туники, сверх которого была накинута широкая мантия фиолетового бархата. На одной стороне мантии изображался белый щит с красным крестом. На голове был род черного тока, украшенного тремя белыми перьями. Кавалеры ордена Подвязки носили плоские шпаги с крестообразным эфесом. На левой ноге повыше колена была пристегнута подвязка черного бархата, на белых атласных панталонах, на которой алмазными буквами был вышит французский девиз. «Honny soit qui mal y peuse» (Да будет тому стыдно, кто дурно подумает об этом)[20].

Весь этот костюм, принятый великолепным двором, сверкал драгоценными камнями; король, жаловавший его кавалерам, делал им таким образом подарок от тридцати до сорока тысяч экю.

После нескольких предварительных мистических приемов, церемониймейстер взял подвязку, подошел к герцогу Шеврез и сказал:

– Во славу всемогущего Бога и в воспоминание храбрости того, в чью честь утвержден этот орден, почтенное общество подвязки, с соизволения и приказания нашего короля, поручило нам подвязать вам ногу этой подвязкой, в знак чего вы будете стараться предпринимать все справедливое и разумное, и ничего другого.

Потом, надев кафтан на будущего кавалера, церемониймейстер продолжал:

– Возьмите также вашу одежду на увеличение столько почестей, сколько вы в состоянии вынести, а также в знак того, что вы приняты в этот орден; и вы постараетесь не щадить вашей крови на защиту христианской веры, правосудия и всех тех, кто, будучи угнетен, потребует вашей помощи.

Наконец церемониймейстер, надев фиолетовый плащ на герцога, прибавил:

– Примите еще и плащ этого ордена. Белый щит и красный крест, которые вы на нем видите, напомнят вам, что, будучи вооружены добродетелью, вы имеете средство истреблять ваших врагов и что вам дана надежда после войны в этом мире обрести вечное спокойствие в будущем.

По окончании этого церемониала, герцог подошел к аналою, на котором лежало открытое евангелие, и, сняв шляпу и став правым коленом на пол, он произнес следующую присягу:

– Обещаем и клянемся, что мы сохраним и поддержим постановления и приказания ордена Подвязки.

Герцог Шеврез встал, церемониймейстер опоясал его шпагой, и капитул разошелся в благоговейном молчании, пожав руку новому кавалеру.

* * *

Между тем вследствие ловкости, осторожных розысков и подкупа женщин, окружавших королеву Анну, графине Ланной удалось узнать, что наконечники аксельбанта не находились более у ее величества; и с тех пор уголок футляра, виденного ею в Амьене в руках госпожи Шеврёз, был достаточен, чтобы подкрепить ее в убеждении. Поэтому графиня решительно уверила кардинала, что драгоценность несомненно была отправлена в Англию.

Ришельё только и ожидал этого подтверждения чтобы развернуть готовый обширный план, непреложным последствием которого долженствовала быть гибель Анны Австрийской. Почти лишним будет повторять, что презрение, с которым отвечала эта государыня на страсть первого министра, превратило эту любовь в ненависть раздражительную, безжалостную, неодолимую. Дело шло уже не о том, чтобы очернить эту государыню в мнении короля, чтобы царствовать в нем безраздельно; Ришельё не ограничивался этим; ему необходим был громкий разрыв. С разводом королевской четы связывалось в замыслах честолюбивого прелата супружество госпожи Комбалле с герцогом Анжуйским, от которого должно было ожидать наследника и престола. Пункт этот был чрезвычайно важен для того, чтобы его эминенция, по смерти хилого Людовика XIII мог непосредственно царствовать от имени нового монарха. Аббат Боаробер, состоявший в качестве адвоката в ордене бездельничества, которого гроссмейстером был королевский брат, получил приказание действовать немедленно.

Желая выдвинуть вперед все силы этой знаменитой интриги, кардинал написал к графине Кларик с целью заинтересовать ее в своих намерениях: их исполнение, говорил он, произведет непременно разрыв между королевой и герцогом Бэкингемом. Показав эту блестящую надежду нежной англичанке, министр следующим образом объяснил то – чего ожидал от нее: «Так как, благодаря нашим распоряжениям, герцог отозван в Англию, и вы мало оковали его вашими цепями, которые носить он считает за счастье, вы имеете полную свободу оказать мне означенную услугу, которой я надеюсь от вашего доброго расположения. Я имею верные сведения, что Анна Австрийская подарила герцогу двенадцать алмазных наконечников от своего аксельбанта, – украшение, которое этот вельможа не преминет надеть на балах имеющих быть в Лондоне во время масленицы. Вам тем легче будет узнать эти наконечники, что министр в качестве более любезного, нежели скромного кавалера, как я предчувствую, наденет их на тот же самый бант из голубых лент, какой носила французская королева. Улучите, графиня, удобную минуту, чтобы отрезать два или три наконечника, и пришлите их ко мне, не теряя ни минуты. Это не замедлит принести ожидаемые вами плоды: Бэкингем, обвиненный в презрении, выказанном к подарку Анне Австрийской, который он передал другой женщине, возбудит гнев этой государыни за подобное оскорбление; а как он таким образом не успеет уничтожить доказательства, которое будет у нас в руках, то неизбежный разрыв между герцогом и ее величеством возвратит вам сердце, которое никогда не должно бы быть у вас отнято».

Леди Кларик с жаром ухватилась за намерение кардинала и, надеясь приковать к себе своего неверного возлюбленного, отвечала его эминенции, что употребить все старания добить требуемые наконечники. В то время, как эта часть интриг коварного прелата завязывалась в Англии, веселый Боаробер, на пире, данном герцогу Анжуйскому повесами, его верными подданными, набрасывал матримониальный план, который было ему поручено составить. При первом слове о женитьбе, принц громко восстал против серьезности подобного союза. Ничто не могло нравиться этому молодому человеку, рано искусившемуся в пороках, как беззаботная жизнь, которую он вел года два под руководством Рошфора, Ривьера, Шалэ и толпы других светских дворян и духовных, но равномерно безумных, пьяниц и развратников. Принц чувствовал очень хорошо, что, вступив в брак, он уже при столь серьезной обстановке не мог предаваться своим распущенным наслаждениям, и эта мысль удаляла его от супружества. Однако Боаробер столь же ловкий сколько и веселый, успел затронуть в сердце меньшеого брата Людовика XIII струну, всегда чувствительную у знатных: он возбудил в нем честолюбие, и показав ему корону, висевшую над его головой на ниточке, готовой разорваться, убедил его сознать необходимость брака, который мог бы успокоить его народ, как только ему достанется это блестящее наследство. Агент Ришельё, налив Гастону последовательно три бокала искрометного аи, прибавил, что известная уже храбрость второго сына Генриха IV, вспомоществуемая благоразумием искусного министра, непременно поставит молодого короля во главе монархов Европы, и что для достижения этого блестящего положения, он не может ничего лучше сделать как соединиться кровными узами с первым европейским гением кардиналом Ришельё.

– Если я не ошибаюсь, отвечал Гастон, отуманенный честолюбием и винными парами: – то предложение ваше, аббат, очень похоже на брак с племянницей кардинала.

– Это, ваше высочество, было бы чудом высокой политики.

– И высокого самопожертвования, мой толстый Силен, ибо мне кажется, что эта хорошенькая вдовушка по части добродетели… Я сам однажды вечером…

– Слабые доводы! Жалости достойна щекотливость государей, которые связывают свою славу со столь мелкими развлечениями… В подобном деле желательнее всего – огромная сумма богатств и могущества, приносимая невесткой своему августейшему супругу; а какая же в мире принцесса будет с этой стороны богаче госпожи Комбалле? Одна уже масса талантов кардинала, ее дяди, стоит сотни провинций. Ибо заметь те хорошенько, ваше высочество, нет ни малейшего повода предполагать, чтобы его эминенция затеял что никуда дурное после этого союза, потому что интересы трона и Ришельё будут соединены нераздельно. Когда эти обширные комбинации представляются очевидно, то неужели ваше высочество примете во внимание такие безделицы, как легкая ветреность. Теперь если мы начнем рассматривать супружество с легкой буржуазной точки зрения, необходимо признать, что человек, пламенно желающий жениться на добродетели; должен предписать себе некоторые обязанности для охранения этого сокровища: ни один муж не может рассчитывать на целомудрие жены, когда сам он распускает поводья своим страстям. О, доказательство неопровержимое, продолжал Боаробер, заметив, что последние слова произвели на принца впечатление: – контракт одинаково обязывает обоих супругов, и первый кто из них нарушить его, освобождает другого от обязательства. И вот я вижу ваше высочество, принца более всего в мире любящего разнообразие, привыкающим потихоньку к мирным наслаждениям домашнего очага, которые, как говорят, не из самых живейших и которые кроме того не отвращают женских уколов булавкой…

– Клянусь храбростью моего отца, воскликнул Гастон: – я не согласен на это.

– И вы поступите очень разумно, ибо, играя в такую ограниченную игру, человек еще не уверен, что не проиграет партии.

– Вы мне сообщили хорошие вещи, аббат, сказал принц, проглатывая последний бокал: – я обдумаю это хорошенько, и первый же раз, как взоры мои утешит ваше большое круглое лицо, мы поговорим об этом.

– Я должен сказать вам еще одно слово, молвил Боаробер, спеша предостеречь принца против советов, которые могли стараться отвратить его от предполагаемой партии. – Мудро поступает тот, кто не доверяет этим рутинерам, следующим лишь по протоптанной дороге: если вы подвергнете вопрос обсуждению некоторых близоруких людей, они укажут вашему высочеству на скучный путь, который я только что изобразил, а на моем не преминут нагромоздить горы препятствий. Все почти советники так созданы: они представят вам тысячи затруднений и ни одной мысли, чтобы помочь бороться против этих чудовищ, упавших из этих мозгов.

– К черту этих несносных! Будьте покойны, Боаробер, прибавил Гастон, потрепав по брюху своего собеседника: – я останусь глух к советам, которых цель – закрыть мне путь к удовольствиям и предписать мне правила скуки.

– Скажите также, ваше высочество, – лишить ваше будущее царствование знаменитой опоры.

– Но наслаждение! в особенности наслаждение! Вы знаток его, аббат, вы, который молитесь у ног молоденькой девушки, вы, который считаете на своем столе двадцать бутылок, против одного зерна четок. Послушайте, я хочу вам рассказать употребление своего вчерашнего дня: и вы увидите, что я потерял бы, отказавшись от такой веселой жизни.

– Св. отец не запрещает своим постриженным овцам слышать веселое словцо, но я очень боюсь, чтобы рассказ вашего высочества…

– Перестань, ханжа; твои рассказы хорошо известны. Итак слушайте.

– В таком случае грех моего уха я заставлю упасть на совесть вашего высочества.

– Хорошо, хорошо, старый грешник; на ней так же мало места, как и на вашей. Я проснулся в отличном расположении духа, и начал насмехаться в глаза над толстым полковником Валоном, вошедшим ко мне в качестве дежурного. Не знаю, аббат, встречали ли вы когда-нибудь этого офицера; клянусь султаном великого Беарнца, я ничего не мог видеть смешнее этих семи или восьми угреватых носов, соединившихся на его лице. Впрочем нет надобности видеть этого смешного лица, чтобы познакомиться с брюхом полковника: он носит его в шести шагах перед собой. При виде этого осуществления брюха, вымышленного забавником Рабле, мне пришла самая смешная мысль, какая когда либо появлялась в голове сумасшедшего: мне показалось, что не дурно было бы съесть яичницу на этом голом брюхе, и я решился привести в исполнение эту фантазию. Тотчас же я увез Валона к себе в Шалльо в сопровождении троих или четверых приятелей, и мы начали пить страшным образом. Когда нас порядочно разобрало, я, открыв полковнику свое желание, спросил, будет ли он настолько веселым собеседником, чтобы согласиться на подобную забаву. Он охотно отдался в наше распоряжение, и повар немедленно приступил к делу. Пока жарилась яичница, полковник разделся, лег на стол и представил нам мясистую гору, возбудившую всеобщий, гомерический смех. Наконец явилась яичница, повар опрокинул ее дымящуюся на брюхо весельчака, гости стали вокруг, и ни чрезмерный жар этого блюда, ни удары вилок, которыми слегка покалывали Валона, не исторгли у него ни малейшей жалобы. Держу пари, мой толстейший аббат, вы сожалеете, что не видали, как прыгала яичница на живом блюде, подымавшемся от хохота полковника, который не переставал веселиться вместе с нами. Право это зрелище было веселее всех комедий Бургундского отеля.

– Признаюсь, что я упустил превосходный случай заставить танцевать мое собственное брюхо… Посмотрите, посмотрите, оно пошло в ход только при одном рассказе об этой шутке.

– Это еще не все, малютка. Я был, что называется в ударе и хотел достойно закончить день, начавшийся таким блистательным образом.

Но здесь Гастон рассказал происшествие, положим, очень смешное, но неудобное для печати.

Боаробер, придя в восторг, побежал отдать отчет кардиналу.

– Все идет отлично, монсеньер, сказал он потирая руки: – и мы достигнем своей цели.

– Ты слишком быстр в своих заключениях, отвечал Ришельё, покачав головой. – За исключением некоторой легкости, по-видимому, усвоенной тобою относительно принципов моей племянницы, беспутная голова твоя не дурно обдумала это дело; но с таким слабым и переменчивым человеком, как Гастон, нельзя верить решениям до тех пор пока они не исполнятся. Ты взял все, что можно было взять в пьяном виде; принц, отрезвившись, я предполагаю, возвратится к своей щекотливости; и этот слабый ум покорится вновь полковнику Орнано[21], его обычному советнику, злоба которого ко мне известна.

– Опять один из этих итальянцев, которых пожирает честолюбие… Он кончит по примеру Кончини.

– Молчи, Боаробер! – воскликнул кардинал при имени благодетеля, которого он предоставил убийцам; но потом продолжал спокойно: – полковник хороший человек, но по своему несносному характеру часто решается причинять мне неудовольствие, и мне может наконец надоест, если он будет восстанавливать Гастона против моих намерений. Пусть он остерегается в особенности стать мне поперек дороги относительно замужества моей племянницы, ибо я буду вынужден…

Ришельё не окончил фразы, но Боаробер мог прочесть зловещую мысль в его взгляде.

– Я надеюсь, что нам не помешает неблагоприятная мудрость полковника. У Гастона веселые лица подобные моему, предпочтительнее мрачных суровых лиц. Предоставьте мне действовать, монсеньер, и я озабочусь постоянно держать стену из бутылок между умом принца и вредными советами его фаворита.

В тот же самый вечер при свидании с племянницей, кардинал объявит ей, что пришло время ей снять маску ханжества и открыто явиться в свет, куда она проникала лишь боковыми дверями. Дама эта была хороша, еще молода и обладала некоторым остроумием, вследствие тесных сношений с дядей. Ришельё посоветовал ей пустить в ход все элементы кокетства, со всей ловкостью, на какую она была способна, чтобы опутать молодого Гастона и вдохнуть в него желание стремиться к счастью, которое она ему обещает. Госпожа Комбалле, позаботившаяся скрыть от его эминенции, что принц в этом отношении знал все, что мог узнать, обещала повиноваться, не слишком-то рассчитывая на успех интриги, которая должна была вести к развязке, знакомой прежде…

Действительно вдруг исчезла строгая набожность госпожи Комбалле: вдовушка начала украшаться драгоценными каменьями, изобретать новые моды, появляться на прогулках верхом на белой лошади, в шляпке с перьями, в платье подбитом горностаем. Только и видели, что эту кокетливую красавицу при дворе, на балах, в театре. Многие молодые люди не замедлили наперерыв закружиться около нее: одни требовали права на нежность вследствие прежних коротких отношений, которые по-видимому она всегда забывала; другие предлагали ей с легкостью, основанной на нескромности первых, новые цепи, которые отвергала она с презрением. Гастон, вмешавшись в эту группу любезников, заставлял биться сердце честолюбивой вдовы и поддерживал надежды ее дяди. Когда Боаробер увидел, что принц схватился за эту приманку, он тотчас почувствовал усиленную радость и начал потирать руки, – что служило обычным признаком удовольствия толстого аббата. Но главная актриса этих маленьких ободрительных сцен принимала задумчивый вид и говорила себе: «увы, принцу это хорошо известно!»

В то время, когда проделки эти занимали честолюбие одних и злобу других, Анна Австрийская забывала свое горе, но не свои радости на груди верной Мари. Герцогиня возвратилась к ее величеству к величайшему огорчению лорда Голланда, который выказывал ей в Англии чувство еще слишком новое для охлаждения. Фаворитка со своей стороны уехала из Лондона не без некоторого сомнения и не без легкой досады на тиранические обязанности. Но в жизни слабой и хорошенькой женщины нет горестей, которые не имели бы утешения. Госпожа Шеврёз встретила в Париже нежного Шалэ и не нашла своего мужа. Эта перспектива независимо от случайностей могла составить маленькое весьма удобное счастье.

Притом интрига – эта старая любовь герцогини, готовилась открыть перед нею свое извилистое поприще; важные события собирались разразиться при дворе; самые наслаждения должны были занять лишь второстепенное место в душе Мари, и все пружины ее ловкости имели быть пущены в ход против единственного противника, который был достоин бороться с ней.

Пониже многолюдного Лондона, широкая Темза протекает по лугам, подобно величественной царице, покрытая нарядом из многочисленных судов. Эти плавучие магазины несут вдаль богатства Англии и приносят в этот улей промышленного города добычу, которая должна питать его деятельность. Река, гордящаяся тем, что служит проводником высоких мануфактурных познаний, с презрением плещет в берега: при впадении можно сказать, она с грустью смешивает свои волны с волнами океана, где теряется ее славное течение. Но десять миль выше столицы эта самая гордая Темза не более как скромная речка, извивающаяся по стелющимся полям, которые она ласкает робкой волной. Недалеко от ее берегов, усеянных рощами и богатой растительностью, поддерживаемой заботливыми руками, возвышается готический замок Уиндзор, который, прислоняясь к густым массам огромных деревьев, таких же старых, как и он, затемняет горизонт своими неправильными формами, сильно отзывающимися феодальным характером. Королевское это здание со всех сторон укреплено башнями, на которых во времена Карла I сохранялись зубцы и бойницы. Многие ворота со сводами, у которых виднелись еще остатки подъемных мостов, были еще снабжены рогатками. За главным входом, конная статуя одного из английских королей, произведение неискусного средневекового ваятеля, доказывала иностранцу, что Уиндзор издавна служил жилищем государей. За монументом часовня, предназначенная для католического богослужения, своею запущенностью и развалинами свидетельствовала, что монархи эти, как разумные политики, свергли с себя римское иго.

В начале XVII века в Уиндзоре почти круглый год жили Великобританские короли, которых постоянно тревожили религиозные споры или угрожающие замыслы реформистов. Они благоразумно укрывались за стенами этого замка, способными остановить первое, нападение. В особенности слабый, нерешительный Карл I, жертва, обреченная неизбежной судьбе, укрывал, сколько мог, свою голову от бури в этой укрепленной резиденции: и его робкое правление, увеличивая смелость врагов, способствовало только к более верному падению этого несчастного государя. Душа его, мало способная к великодушным порывам, но склонная к нежным увлечениям, упивалась некоторое время прелестями и ангельскою кротостью Генриетты, нежной добродетельной супруги, все добрые качества которой безупречно сохранились, благодаря судьбе, которая в шестнадцать лет увлекла ее от двора, исполненного интриг и разврата. Празднества, последовавшие за бракосочетанием Карла, продолжались несколько месяцев. Государь этот, заключив вместе с собой молодую королеву в мрачное жилище, хотел по крайней мере развлечь ее разнообразными увеселениями; в Уиндзоре ежедневно происходили балы, театры, маскарады. Дорога, ведущая из Лондона в замок, день и ночь была покрыта каретами, в то время, как по Темзе плыли щегольские яхты и гондолы на манер венецианских, привозившие ко двору молодость, спешившую увеличить массу веселых гостей.

К началу масленицы на празднество, более великолепное, нежели все предыдущие, в Уиндзор собралось все, что Англия представляла знаменитого; никогда может быть это дворянство, довольно благоразумное, чтобы презирать источники пышности, открываемые торговлей, не казалось таким блестящим. Целые ряды драгоценных камней на платьях, на кафтанах, на мантиях, на головных уборах сверкали в трех обширных залах, обитых темной материей для придания большего блеска нарядам. Непомерная эта роскошь придавала невыразимую прелесть тонким нежным чертам англичанок и в тоже время оживляла вообще правильные, но немного холодные лица английских вельмож. Не смотря на подобную обстановку, бал казался еще мало оживленным в восемь часов вечера; король и королева находились среди танцующих, и можно было предполагать, что еще ожидали какую-нибудь важную личность. По временам молодые леди обращали задумчивые взоры на дверь, словно каждая из них стерегла приход друга сердца, без которого для нежной женщины не существует ни очарования, ни развлечения. Наконец в восемь с половиной часов появился великолепный кавалер, небрежно держа за руку прелестную женщину. На нем был черный бархатный кафтан, вышитый золотом; на правом плече, как бы для поддержки перевязи, пришит большой бант из голубых лент с двенадцатью алмазными наконечниками. Украшенный подарком Анны Австрийской, Бэкингем, вошел в зал и с этой минуты бал оживился присутствием того, кто был душой всех удовольствий. Таково была, однако же, влияние этого человека на весь двор, который не умел веселиться в его отсутствии; несчастный пример обаяния, какое красивая наружность и великолепие производят на человеческую суетность.

Дама, которую ввел первый министр была леди Кларик. Известно, что искусным образом она снова, хотя и слабо, завязала прежние отношения, соединявшие ее с фаворитом Карла I перед поездкой его во Францию. Она несколько раз танцевала со своим возлюбленным, и часто ходила по залам, опираясь на руку этого победителя, гордясь своею ролью побежденной. Но не единственно занимало леди это торжество ее слабости; она думала, как бы упрочить свои права, сделав невозможным всякое дальнейшее сношение того, кого она хотела приковать к себе, с коронованной соперницей. Госпожа Кларик, запасшись острыми ножницами, с нетерпением выжидала случая отрезать два или три наконечника, которые в руках кардинала должны были могущественным образом послужить ее любви. С ловкостью она успевала вводить герцога в тесные группы, надеясь при помощи движения толпы совершить задуманное похищение. Средство это ей удалось, она успела отрезать два наконечника, которые и поспешила скрыть на груди, сильно волновавшейся от этой решительной победы.

Когда после бала Бэкингем удалился в комнату, которую занимал во дворце, слуги, раздевавшие его, заметили, что не хватало двух наконечников, и показали герцогу, что они были отрезаны. Министр, припоминая все события вечера, чтобы сообразить какое-нибудь обстоятельство относительно этого воровства, легко представил себе настойчивость леди Кларик и ее усилия водить его преимущественно в самую густую толпу. Возымев это подозрение, он почти начал догадываться об истине; ему стало очевидно, что Французская королева легко могла быть скомпрометирована, и что нельзя было терять ни минуты в виду этой страшной случайности.

В то время как это происходило в Уиндзоре, Ришельё спешил пустить в ход черное коварство, направленное против королевы: он чувствовал, что для погибели этой государыни в уме Людовика XIII было важно – не дать остынуть гневу, который возбудили в ревнивом монархе амьенские происшествия. Средством для этого Ришельё придумал – внушить королю мысль потребовать к себе супругу в назначенный день, и именно с аксельбантом, полученным от него в подарок. Министр рассчитывал насплетничать потом, что королева очень мало дорожила этими алмазами, когда подарила их, и что один лондонский ювелир предложил кардиналу уступку двух наконечников. Но король постоянно оказывал большое отвращение к приему Анны Австрийской; а чтобы достигнуть желанной цели, необходимо было устроить это примирение, и потому кардинал много потерял времени. Наконец королева, сидя однажды утром с госпожой Шеврёз, как громом была поражена, получив следующее письмо от Людовика XIII:

«Милостивая государыня и любезная супруга! Мы с удовольствием можем сказать, что от искреннего сердца отвергаем дерзкие, а следовательно и несправедливые подозрения, в которые мы было впали по поводу амьенских происшествий. Мы выражаем полнейшее неудовольствие, которое чувствуем по поводу этой ошибки и несправедливости. Поэтому приезжайте к нам завтра, 9 января, в наш Сен – Жермэнский замок; и если вы желаете доказать нам, что в душе не питаете никакого неудовольствия к нашей, особе, потрудитесь надеть при этом случае аксельбант с алмазными наконечниками, который нам заблагорассудилось подарить вам в начале прошлого года: это будет, чрезвычайно приятно и радостно нашему сердцу.

«Милостивая государыня и дражайшая Супруга: мы молим Бога о вас и поручаем вас его святой милости. Писано в Сен-Жермэне восьмого января тысяча шестьсот двадцать шестого года. Lovis.

Госпожа Шеврёз, наблюдавшая лицо королевы во время чтения этого письма, вдруг заметила на ней чрезвычайную бледность, и руки ее величества упали на колени вместе с письмом.

– Я погибла, Мари, – воскликнула она отчаянным голосом. – Возьмите, читайте!

– О, роковая неосторожность! – воскликнула в свою очередь фаворитка, пробежав письмо: – как я была так не предусмотрительна, что допустила вас отдать эти наконечники в виду такой очевидной опасности!

– Кто же мог ожидать подобного удара?

– Я, ваше величество. Разве же я не испытала, что ничем не следует пренебрегать, когда ведешь борьбу с противником подобным кардиналу. Нет ни малейшего сомнения, что мы проданы вашей статс-дамой, этой гнусной Мегерой. Она узнала об отсутствии наконечников, и она же внушила Ришельё мысль об этом страшном убийстве.

– Мари, милая Мари, употребите все старания, чтоб рассеять обуявший меня страх. Пусть немедленно курьер скачет в Лондон; потребуйте у герцога назад роковую драгоценность, сообщив, ему о том, что с нами случилось. Через четыре дня мы можем иметь ответ и футляр. Однако я слягу в постель и буду больна очень больна до тех пор пока мы не получим добрых вестей из Англии… Бегите, спешите, герцогиня: дело идет о моем спокойствии, о моей свободе, и кто знает может быть о моей жизни.

– Увы, добрейшая, моя государыня, – сказала герцогиня со слезами: – я принуждена с величайшим прискорбием вонзить новый кинжал в ваше бедное сердце. Да будет вам известно, что уже четыре дня как заперты все порты Англии; ни один корабль, ни одна шлюпка не могут выйти из них; топор палача отрубит голову каждому, кто на каком бы то ни было пункте Англии спустит лодку в море. В минуту, когда, я говорю с вами, эта новость, которая у меня так легко вышла из памяти, наполняет город тревожными слухами. Полагают, что англичане внезапно приняли сторону ларошельцев, которые готовы поднять выше, чем прежде, знамя бунта, и я дрожу, чтобы мой муж, о котором, да простит мне Бог, я так поздно подумала, – не сделался уже арестантом Лондонской башни.

– Итак, – сказала королева с мрачным отчаянием: – мне предстоит умереть с горя.

– Берегитесь потерять бодрость, ваше величество; все это будет непродолжительно: я верю, что через несколько дней мы выйдем из затруднительного положения. Вас должно укрепить в этой надежде то, что я нахожусь при вас, и что судьбе нелегко утомить мою преданность. Я обо всем этом подумаю ночью. Во-первых, необходимо искусно притвориться больной… Ложитесь, добрейшая государыня в постель, и я постараюсь отвечать за вас королю по поводу вашей мнимой слабости.

– О, Жорж, Жорж! шептала королева вполголоса: – как я дорого заплачу, за быстрые…

Она не договорила и приготовилась лечь в постель, из боязни быть захваченной врасплох новым посланцем Людовика ХIII.

Госпожа Шеврёз написала:

«Государь!

«Королева, моя государыня при виде вашего собственноручного письма, которым ваше величество удостоили ее, пала на колени, чтобы возблагодарить Бога за то, что он открыл вам глаза. Заблуждение, в которое ваше величество впали в ущерб скорее вашей славе нежели доброму имени этой государыни, отличающейся беспримерными добродетелями и которая не, может упрекнуть себя, как она сказала мне рыдая, чтобы заслужила чем-нибудь ваше неудовольствие. Королева непременно явилась бы завтра по приказанию вашего величества, если бы дозволяло состояние ее здоровья; но горькая печаль быть в подозрении у вашего величества причинила ей лихорадку; глаза ее, не высыхавшие от слез в течение трех месяцев, не в состоянии выносить яркого дневного света, а тем более резкого холода. Ее величество не в состоянии даже писать и принуждена прибегнуть к моей помощи для начертания этих строк.

«С первым облегчением в здоровье королева, поспешит исполнить свою обязанность, явиться в Сен-Жермэнский замок; но кроме опасности смелого движения она в настоящую минуту боится еще а крайнего волнения от свидания, которого ваше величество желаете.

«С чувством бесконечной преданности, государь, остаюсь вашего величества покорнейшей слугой.

«Мари Рогон, герцогиня Шеврёз.

«Писано в Лувре, в комнате королевы, 8 января 1626 года, в 4 часа пополудни».

Фаворитка заботливо избегала хоть одним словом коснуться наконечников аксельбанта, которые впрочем были единственным предметом королевского письма. Изобретательная герцогиня была, слишком хитра, чтобы выказать внимание к этому обстоятельству, и при том мнимая небрежность, касательно пункта, который мог показаться незначительным, предоставлял в крайнем случае лишний ресурс для королевы. Действительно, если, будучи заподозрена в такой легкой отговоре как притворное нездоровье, она принуждена была бы ехать в Сен-Жермэн, то конечно весьма натурально она могла забыть надеть роковую драгоценность, а это во всяком случае четыре выигрышных дня.

На следующее же утро Людовик ХIII послал одного, из своих камергеров осведомиться о здоровье королевы. Через час явился королевский доктор по приказанию его величества подать медицинскую помощь этой государыне. Легко было обмануть первого посетителя относительно настоящего положения болезни, но со вторым предстояло гораздо больше затруднений. Предстояло потерпеть неудачу перед опытным ученым доктором, если бы сама природа не явилась помочь интриге. К счастью волнение Анны Австрийской, ее страх быть открытой, предчувствие гибельных последствий от подобного несчастья – все это соединилось, чтобы вызвать род переворота в королеве: ускоренный пульс ее обманул и науку и опытность. Доктор объявил, что у королевы была сильная лихорадка, прибавил, что она должна оставаться в постели, и прописал лекарство, которое велел принимать со строжайшею точностью. У Анны и ее фаворитки снова камень свалился с души.

Можно было надеятся на какую-нибудь отсрочку, а герцогиня более чем кто-нибудь была способна воспользоваться ею. Она уехала домой написать к Бэкингему: верный человек, которого она припасла, обещал пробраться в Англию, не смотря ни на какие препятствия, и через три дня доставить ответ от английского вельможи. Мари села за свой письменный стол, когда ей доложили о госпоже Комбалле, которая подошла уже так близко к кабинету, что не представлялось возможности избежать этого несносного посещения. Гостью пригласили.

Госпожа Шеврёз редко видела племянницу кардинала; она знала, что эта родственница, пользовавшаяся самым интимным доверием министра, разделяла его мстительную ненависть к королеве и во многих обстоятельствах помогала его злостным интригам. Но дама эта, воспитанная в школе изменчивого коварства, выражала превосходно впечатления, совершенно противоположные настоящим ее чувствам; она подбежала к герцогине с распростертыми объятиями и крепко прижала ее к сердцу, что встречено было довольно холодно.

– Как мне прискорбно, сказала коварная Комбалле: – жить в придворных путах, которые удерживают меня вдали от вас! Мне приятно было бы видеться с вами каждый день и наслаждаться прелестями вашего ума и сердца.

– Вы слишком льстите мне, отвечала герцогиня, которая очень хорошо понимала всю опасность рассердить племянницу кардинала. – Удовольствие, которое встретила бы я в вашем обществе, было бы несравненно выше.

– Я не так слепа, чтобы верить этой любезности. Но во всяком случае наше взаимное положение возле двух королев позволит нам сойтись теснее, и я с сегодняшнего же дня пытаюсь заключить этот союз, являясь к вам попросить одного одолжения.

– Льщу себя приятной надеждой исполнить ваше желание.

– Вы знаете, герцогиня, владычество моды, ее прелести, восторги, доводящие иногда до безумия: не раз женщины доходили до ужасного отчаяния из страсти к какому-нибудь кружеву, модному позументу, и, говоря откровенно, я, может быть, женщина вдвое ветренее в этом отношении.

– Вы меня удивляете: если не ошибаюсь, везде еще говорят о вашем ревностном благочестии.

– Которое Бог наказал как суетность, оттолкнув меня от своего алтаря; в те лета, в которые сам создатель желает, чтобы женщина, бросилась в свет, хотя бы для того, чтобы вести борьбу с его соблазнами.

– Слава, встречаемая в подобной борьбе, прекрасна, отвечала герцогиня с улыбкой: – но согласитесь, что она трудно достается.

– И я сожалею о женщине, возразила тихим голосом госпожа Комбалле: – которая откровенно отрицает, как сурова борьба с добродетелью. Но возвратимся к делу. При дворе только и речи, что о счастливом примирении царственных супругов. Ах, герцогиня, это радует меня до глубины сердца! Согласитесь, что государь бывает иногда добр; в его характере замечаются даже иногда проблески остроумной любезности. Не правда ли, какой нежный намек – эта мысль о наконечниках аксельбанта.

– А, вы знаете! перебила герцогиня с неосторожною живостью.

– Да, сказала госпожа Комбалле: – дядя мне передал об этом особенном обстоятельстве, я поэтому-то именно поводу я приехала к вам.

– Объяснитесь, сказала Мари, скрывая на сколько можно свое беспокойство.

– Совершенно рыцарская мысль короля, такой отличный случай примирения двух высоких особ, прелесть самой драгоценности – все соединилось, чтобы сделать модным этот аксельбант, и я должна признаться в слабости, что мне было бы крайне досадно, если бы у какой-нибудь дамы прежде меня появились подобные наконечники.

Госпожа Шеврёз вздрогнула.

– Понимаю вас поспешила она отвечать, чтобы лучше скрыть свое смятение, затрагивая первая щекотливый предмет: – вы желаете взять на время аксельбант королевы, чтобы ваш ювелир имел возможность приготовить точно такой же по образцу.

– О, я не желаю, чтобы королева рассталась с ним хоть на один час в такое время, когда она должна явиться к королю. Но если вы согласитесь привезти футляр сюда хоть на несколько минут, одного взгляда достаточно будет моему ювелиру, человеку весьма опытному, чтобы определить форму и величину алмазов.

– Мне очень грустно отказать вам в такой пустой услуге, возразила Мари серьезно, составив уже план поведения, который мог доказать; что она не идет в ловушку госпожи Комбалле: – но желание ваше было бы противно доброму имени моей августейшей государыни.

– Признаюсь, я этого положительно не понимаю.

– Я объясню, в чем дело. Вам лестно первой показаться при дворе в аксельбанте с алмазными наконечниками, такими же, как у королевы. Но эта поспешность докажет очевидно, что драгоценность была у вас в руках прежде чем употребила ее государыня.

– Что же тут предосудительного, герцогиня, когда мой наряд появится после королевы.

– Выслушайте меня до конца, госпожа Комбалле. Всем при дворе известно нерасположение кардинала к супруге Людовика XIII и, позвольте мне вам сказать, не безызвестны также дурные услуги, оказываемые часто его эминенцией этой государыне. Факты эти всем знакомы. Сегодняшняя ваша выходка, продолжала герцогиня с лукавой улыбкой: – положим и далека от подозрения, что она есть следствие происков кардинала, – тем не менее можно поверить этому. Удивительно ли, что под предлогом кокетства вам приказано увидеть аксельбант, который дядя ваш полагает в других руках, а не у королевы. Кто знает, некоторые подумают даже, что самое примирение – обман придуманный недоверием короля и его первого министра… Я даже могу вас уверить, прибавила с живостью герцогиня: – если бы на случай королева убедилась в подобной интриге, то скорее умерла бы, чем сделала один шаг к примирению с Людовиком XIII… Она не может забыть, что принадлежит к двойному ряду королей и происходит от знаменитого императора Карла V; благородная кровь ее скорее остановилась бы у нее в жилах, прежде чем допустить себя до такого унизительного действия.

– Какое странное предубеждение, герцогиня! возразила госпожа Комбалле, краснея от стыда, что ее угадали: – ваша боязнь не может осуществится, да и сама королева задумалась бы приписать до такой степени коварные замыслы кардиналу, который никогда…

– Хорошо, но на всякий случай я удержусь от неосторожности открыть вход последствиям, которых я страшусь. После того как государыня, наденет свой аксельбант, если ей угодно до этой степени исполнить желание своего августейшего супруга, драгоценность будет в вашем распоряжении: я уверяю, что ее величеству будет приятно оказать вам эту благосклонность, а этого достаточно, чтобы ни у одной дамы не было прежде чем у вас подобного наряда.

– Не смею возражать, сказала холодно племянница кардинала: – было бы невежливо настаивать на просьбе, которая может не понравиться ее величеству. Я желаю, герцогиня, прибавила она, закусив губы: – чтобы все это окончилось к удовольствию королевы.

И госпожа Комбалле низко поклонилась.

– Надеюсь, что так и будет, отвечала герцогиня, поклонившись еще ниже.

Коварная посланница вышла и поспешила отдать его эминенции отчет в описанном разговоре.

– Победа, моя малютка, воскликнул министр: – явная победа! Ваши слова мне подтверждают, что у Анны нет более аксельбанта. Но что за женщина эта герцогиня Шеврёз! Держу пари тысячу пистолей, что это ее штуки, это она внушила королеве мысль уклониться от приказания короля, возбудив в ней гордость. Во всяком случае, продолжал его эминенция, подумав минуту, – я подозреваю, что она дурно рассчитала действие пружины, за которую взялась… Надобно сознаться, она поддела меня своею ловкостью, но у меня остается сила, сила? воскликнул сердито прелат громким голосом. – и если бы даже Анна Австрийская умерла от отчаяния, я уничтожу последние остатки благосклонности какие может еще сохранять к ней король, или эта красавица будет умолять меня о милосердии.

Герцогиня со своей стороны поспешила к королеве, которая встала с постели, и рассказала свой разговор с госпожой Комбалле, едва удерживаясь, чтобы не провозгласить также победы.

– Да, моя добрейшая государыня! воскликнула она со взором, сверкающим решимостью: – если нам судьба не дозволит получить обратно наконечники – и да сохранит нас Бог от подобного несчастья – нам остается единственное средство – гордо противиться недоверию короля.

– Какую бурю, Мари, я навлеку тогда на свою голову!

– Да разве же вы избежали бы ее, признавшись у ног ревнивого Людовика XIII, что подарок его передали возлюбленному? Буря за бурей! гораздо же лучше противиться той, которая способна переменить вашу судьбу, возвышая вас, нежели уступить удару, который может обратить вас в невольницу.

– Увы, после такого жестокого, внезапного испытания – кто же решится оказать мне услугу?

– Высокие качества вашего величества и ваши несчастья извлекают слезы у всех и обеспечивают вам друзей которые, как известно готовы поднять за вас оружие. Конти, Соассоны, Вандомы, недовольные, что их пожертвовало кардиналу ослепление Людовика XIII; сам Гастон, молодая гордость которого начинает втайне тяготиться игом наглого монаха: вот сторонники, которые не замедлят стать за ваше дело против кардинала.

– Что вы говорите, герцогиня! заговор…

– Которому король первый будет обязан; ибо будьте уверены, что Ришельё гораздо более гнетет его царствование, нежели вашу частную жизнь. Но этот государь слабый во всем, не способен на столько к желаниям, как и к действиям. Пусть за него другие бодрствуют, и эта двойная услуга, ручаюсь, будет ему приятна.

Разговор дошел до высоты политических видов, как слуга графини передав ей депешу, на конверте которой было написано: «весьма нужное». Герцогиня немедленно распечатала письмо.

– Мы спасены, добрейшая государыня! сказала с жаром фаворитка: – наконечники аксельбанта в моем отеле…

– Создатель! воскликнула королева, и упала на колени пред распятием.

После краткой молитвы явилось любопытство узнать каким образом предусмотрительный англичанин мог прислать так кстати роковые наконечники, в то время когда английские порты были заперты, и когда вследствие этого самого он не мог узнать крайне стесненного положения, в котором находилась Анна Австрийская. Письмо министра сообщало по этому поводу ложные подробности, и Мари прочла его королеве, но не прежде, как удостоверившись, что никто их не подслушивал.

Рассказав о уиндзорском похищении, герцог продолжал:

«Боясь, чтобы тут не было какого-нибудь коварства, вредного для королевы, я, немедля ни минуты, разослал приказания всем начальникам портов запереть их и не выпускать ни одного судна. На другой день я оправдал эту меру перед королем, уверив его, что это было единственное средство в первый момент помешать действиям парламентаристов, заботящихся в настоящее время о посылке помощи лорошельским мятежникам, что противоречило бы духу трактата, заключенного с его христианнейшим величеством. Этот перерыв не только торговли, но и всех сношений между Англией и Францией произвел, как я полагаю, большой шум в Париже и возбудил по городу толки о войне; но не в этом заключался драгоценнейший интерес моего сердца.

«Между тем искуснейший лондонский ювелир употребил в это время все свое мастерство, чтобы сделать недостающую пару наконечников, как две капли воды похожих на десять остальных. И вы увидите, любезная герцогиня, что самый опытный глаз не отличит подделки.

«Получив вещь, я посылаю в Париж тайного курьера, который везет мое письмо вместе с футляром. Английские порты будут открыты лишь завтра вечером, и вы таким, образом имеете время сделать все, что подскажут вам ваша мудрость и осторожность, чтобы разрушить измену, которой могли бы благоприятствовать два недостающих наконечника.

«Скажите ее величеству, что никогда без этого случая, угрожающего ее доброму имени, я до могилы не расстался бы с ее подарком, который каждое утро принимал от меня дань искреннего уважения. С этих пор все мое счастье будет заключаться лишь в воспоминаниях, которые, по крайней мере, не покинут моего сердца, пока оно не перестанет биться».

По прочтении этого письма следовали новые восторги, прерываемые вздохами. Герцогиня, как превосходный судья в делах любви, могла и убедиться, что эта радость имела не единственною причиною великодушное поведение Бэкингема, и что тут примешивалась признательность за прошедшее…

Драгоценный футляр, немедленно перенесенный в Лувр, занял свое обычное место в шкатулке, куда королева прятала свои дорогие вещи, после чего Анна и ее фаворитка начали ожидать, с предчувствием победы, момента борьбы с кардиналом.

Госпожа Шеврёз надеялась, что материальное опровержение, которое имел потерпеть Ришельё, разоблачив всю черноту его души, должно было наконец открыть глаза Людовику XIII, и уничтожить кредит первого министра. Но желая ускорить это падение вернее, герцогиня полагала, что в таком решительном обстоятельстве надо было представить любовное письмо, писанное его эминенцией королеве, и таким образом доконать этого страшного противника, уже поверженного на землю. Анна Австрийская заметила, что это значило сжечь свои корабли; что после такого враждебного поступка невозможно никакое примирение между ней и кардиналом и что все ее спокойствие и надежды – ставилась этим страшным ударом на одну карту.

– Но, отвечала с живостью госпожа Шеврёз – это сделает победу несомненной.

– Увы, кто знает, не ошибаешься ли ты, милая Мари, рассчитывая так мало – насколько апатия короля может вытерпеть дерзости со стороны такого человека, как Ришельё!

– Успокойтесь, Ваше величество, я знаю, что думать о ревности: она также безрассудна, как и любовь. Мысль о приятной услуге, которую кардинал надеялся в душе оказать королю при помощи вашей снисходительности, уничтожить в уме государя все заслуги его министра. При том, ваше величество, не можете иметь какого бы то ни было примирения с его эминенцией о времени появления фаворита Карла I… Разгневанный прелат ненавидит вас со всей силой отверженной любви. Ничто в мире не может погасить его ненависти, ничто, исключая уступки, равной уступке, которая, может быть, одна составляет ваше преступление во мнении этого врага. Верьте, он не окажет вам снисхождения, иначе как в то время, когда вы согласитесь на его желания: вам самим судить – существует ли в вашем сердце довольно места для такого позора.

– Скорее тысячи смертей!

– Принесем же в жертву Ришельё, потому что мы держим кинжал у его груди; предстоящий нам случай не повторится более.

Разговор этот еще продолжался, когда звук труб, ржание лошадей и глухой стук колес, под главными воротами Лувра, возвестили о прибытии короля, которого привело в Париж позднее время года. Отказавшись от охоты в обнаженных лесах, просеки которых засыпаны были снегом, он возвратился предаться своим любимым занятиям в городе, т. е. ковать ружья[22], проводить два часа с птицами и для дополнения такого королевского проведения времени заучивать имена своих собак. Таким образом царствовал Людовик Справедливый.

Тысяча молодых вельмож возвращались к своим благородным занятиям при дворе; пышные залы дворца, пустынные в продолжении лучшего времени года должны были наполниться блестящими тунеядцами, у которых служить королю значило – играть в кости, ругаться, ссориться в передних, или еще хуже – пробираться по вечерам к фрейлинам королевы, чтобы на другой день обнаруживать слабости, вызванные ими же самими. В промежутках такой полезной службы, эти дворяне, гордившиеся названием забияк, сорвиголов и хвастунов, наполняли лавки, одержимые хорошенькими и чувствительными купчихами. Мужья последних, как расчетливые торговцы, смотрели, не поморщившись на стаи этих шалопаев, которые расточали перед этими дамами вольные предложения, сопровождаемые нескромными взглядами, а иногда и движениями, и все это в надежде продать дюжину аксельбантов, модный воротник, драхму или две духов.

В тот же самый вечер Людовик XIII послал своего обер-гардеробмейстера Шалэ приветствовать королеву и поздравить с выздоровлением, о котором узнал. Анна отвечала через графа, что она еще не совсем оправилась, но что с большим удовольствием готова принять его величество через день. Последняя отсрочка была испрошена по совету фаворитки, которая считала необходимым, чтобы кардинал имел время получить новости из Англии.

В назначенный день Людовик XIII вошел к королеве в полдень, в сопровождении кардинала. Госпожа Шеврёз, находившаяся уже в Лувре, задрожала от радости при виде, как его эминенция шел под верный удар, который она готовилась понести ему. Ришельё являлся с не меньшей уверенностью: ему казалось невозможным, чтобы Анна Австрийская могла ускользнуть от пропасти, в которую он толкает ее; и нападение было рассчитано таким образом, что, нападая на эту государыню, он все еще казался ее защитником.

– Ваше величество простите меня, сказала королева с грациозной улыбкой: – что я заставила вас пожаловать ко мне; но я еще очень слаба, а между тем тороплюсь исполнить ваше приказание.

– Это место удобнее всякого другого для нашего свидания, отвечал король с угрюмым видом и мрачным взглядом. – Нет решительной надобности, чтобы Французский король был обесчещен перед всем своим двором.

– Что значат эти слова, государь? спросила королева спокойным тоном, но в котором замечалось смятение.

– О, я ожидал ваших хитростей, сказал Людовик с улыбкой горькой насмешки: – но клянусь кровью Христа, это не обезоружит меня… На вас нет аксельбанта, который я подарил вам в прошлом году.

– Государь, возразила Анна, придя совершенно в себя: – такой наряд, здесь, у меня в комнате…

– Это мне доказывает вашу искренность, сказал король, и для того, чтобы уклониться от моего приказания, вы пригласили меня сюда.

– Ваше величество, сказал Ришельё обращаясь к королеве и чрезвычайно мягким голосом: – я решился избавить вас при этой бурной встрече от всех неприятностей, какие повлечет для вас бесполезная хитрость. Ваше величество, будучи еще столь молоды и так неопытны относительно того, что преступное легкомыслие способно сделать из этого подарка, могли, не погрешая серьезно, увлечься до щедрости, оскорбляющей приличие. К счастью мое рвение успело предотвратить последствия, которые могли быть гибельны для славы моего государя и для вашей чести. Усилия мои уже увенчались некоторым успехом; я извлеку из него большую пользу, ибо надеюсь навсегда устранить ваше величество от такой нечаянности, какой подверглась ваша неопытность, и привез вам неопровержимое свидетельство шуму, которого она наделала. Вот, прибавил кардинал, подавая королеве два наконечника, отрезанные в Уиндзоре: – вот часть драгоценности, которую ваше величество невинным образом подарили герцогу Бэкингему. Я выкупил их у одного лондонского еврея, и это должно вас убедить – каким вниманием пользовался ваш подарок.

– Государь, сказала Анна Австрийская, вращаясь с невозмутимым спокойствием к Людовику: – нельзя не удивляться, как во всем вам служит первый министр; я вам сию минуту представлю новое доказательство.

И королева взяла на столе шкатулку, заключавшую в себе ее драгоценности и подавая королю ключ просила его отпереть шкатулку.

Король отпер…

– Что я вижу; воскликнул он, заметив знакомые алмазные наконечники.

– То, что я обещала вам, государь, отвечала королева с прежним хладнокровием: – чудесное доказательство рвения, о котором сию минуту распространялся господин кардинал: он хотел представить вам яркий пример его, извлекая из своего воображения ужасную басню, которую подкрепляет ложным свидетельством, чем поддерживает у вашего величества недоверчивое, ревнивое настроение.

– Что вы осмеливаетесь говорить? воскликнул кардинал смущенным, трепетным голосом. – Государь, на меня клевещут.

– О, на этот раз ваши усилия будут бесполезны, и обаяние вашего коварства пало, возразила с живостью королева. – Вот все двенадцать наконечников, полученных мною по милости короля. Они не оставляли ни на минуту моей шкатулки. Его величество может судить теперь о вашей честности; королю, я полагаю, не трудно видеть, с чьей стороны клевета.

– Ну, что скажете вы на это, кузен? спросил Людовик XIII, смотря гневно на кардинала.

– Ваше величество; отвечал гордо Ришельё: – могли бы лучше знать, что я никогда не боялся объяснений, и я должен бы, может быть, сказать, что мои противники всегда выходили побежденными после борьбы со мной… Тем не менее я хочу оправдаться государь, ибо ваши враги, побежденные извне, покоренные внутри, говорят очень тихо о моих скромных усилиях. Толковали много, толковали слишком при дворе о подарке аксельбанта с алмазными наконечниками. Обстоятельство это дошло до меня в числе прочих не менее оскорбительных слухов об Амьенской поездке: эти крайне огорчило меня. Одна верная особа, которой поручено было разведать в Лондоне об этом несчастном деле, уведомила меня после тщательных розысков, что герцог надевал раз или два эту драгоценность на бале в Уиндзоре, не стесняясь скрывать ее происхождение, подарил ее потом одной любовнице, которая тотчас же почти продала ее. Конечно, моя слабая опытность могла быть обманута, но я считал необходимым не только из внимания к моей обязанности, но и для чести вашего величества выкупить эти алмазы, чтобы затушить скандал, который не замедлило бы произвести их присутствие в Англии. И вот вчера вечером я получил два наконечника, которые имел честь представить… Так как я могу быть обманут, продолжал коварный прелат: – то теперь слишком радуюсь, чтобы упорствовать против доказательства, хотя бы даже мог объяснить присутствие его иначе, чем того желали бы. Но осмелюсь сказать вашему величеству, что никак не ожидал обвинения с вашей стороны, и прибавлю, государь, что тяжело видеть подобную признательность за поведение, которое стремилось спасти от стыда доброе имя моего короля… Это для меня верный залог, что вам сделалась неприятна моя служба, прибавил искусный актер, проливая слезы: – я располагаю оставить двор; вечером же велю перенести в кабинет вашего величества все государственные бумаги.

– Перестаньте, кузен, перебил король, который боялся, чтобы Ришельё не взвалил ему на плечи всех дел: – мне приятна ваша заботливость в этом печальном обстоятельстве… Я увлекся, обвинив вас без основания, и искренне беру назад слова, которые могли показаться вам горькими.

– Очень хорошо, государь, сказала горячо Анна Австрийская: – вот истинно королевские извинения; вам не остается ничего более поблагодарить этого человека за то, что со злобой, скрытой от одних вас, он пытался довести до стыда и позора королеву, вашу супругу, дочь королей.

– Государыня, отвечал Ришельё, голос которого сделался также мягок как при начале разговора: принимаю со всем почтительным смирением суровое обращение вашего величества; вы не можете оценить всей законности моих поступков в этом случае. Но все же надеюсь, что в своей молельне вы помилуете меня за мои подозрения, может быть очень легкомысленные, но извиняемые их поводом.

– Скажите оправдываемый, господин кардинал! воскликнула госпожа Шеврёз, которая еще не сказала ни слова: – ибо этот повод могуществен у вас в душе: презрение, выказанное королевой к вашей любви, в которой вы имели дерзость ей объясниться.

– Чем вы можете подтвердить то, что говорите, герцогиня? восклкинул Людовик XIII из всей силы.

– Собственноручным письмом господина кардинала, отвечала фаворитка, передавая королю письмо его эминенции.

Был бы напрасный труда описать действие, произведенное этим обстоятельством на короля, в ту самую минуту, когда этот венчанный невольник унизился до извинения перед своим владыкой – министром. С ним произошла страшная перемена: черты лица расстроились мгновенно; губы дрожали, волнуемые сосредоточенной яростью; пламенный взор пробегал роковую бумагу.

– Арман дю-Плесси, сказал наконец король со страшным, раздирающим криком, исторгнутым из души: – неужели я должен видеть в тебе чудовище, изрыгнутое адом для того, чтобы мучить подобным, образом несчастнейшего из государей на земле?

– Государь, посмотрите мне прямо в лицо, возразил Ришельё неподвижный и невозмутимый. – Несмотря на ваше суровое обращение заметили ли вы в моих чертах боязнь или даже малейшее смятение.

– О, никто, сказала с живостью фаворитка: – не посмеет отрицать в вас способностей первого актера в мире.

– Да простит Бог это оскорбление, также как и гнусность, которую я сейчас докажу.

– Но это письмо! воскликнул король в бешенстве: – это письмо, за которое не отомстят меня достаточно двадцать палачей, разрывая на куски ваше живое мясо, раздробляя в порошок ваши кости!

– Это письмо поддельно, отвечал Ришельё с презрительной улыбкой. – Введите человека, который ожидает моих приказаний! прибавил громко его эминенция, подходя к двери.

Вошел кавалер Ландри.

– Говорите, сударь, продолжал кардинал, показывая ему письмо: – кто писал это?

– Я, отвечал поддельщик, взглянув на бумагу.

– Изволите слышать, ваше величество, прибавил холодно кардинал.

– Какой же повод заставил тебя совершить этот поступок? спросил в свою очередь Людовик XIII с меньшей запальчивостью.

– Значительное вознаграждение, отвечал Ландри, не колеблясь.

– Кто же тебе обещал его?

– Госпожа Шеврёз, которую вижу здесь…

– Я! воскликнула с невыразимым удивленьем фаворитка, никак не ожидавшая подобного обвинения.

– Вы сами.

– Вот чернила и перо, сказал Людовик, словно по вдохновению: – напиши несколько строк этим же самым почерком.

– Ничего нет легче, ваше величество.

И поддельщик исполнил приказание.

– Вот так доказательство! никогда очевидность не была яснее, сказал Людовик, сравнив внимательно обе бумаги… – Герцогиня, я должен вам сказать, что негодование мое чрезмерно, и если бы меня не удерживало уважение к вашему мужу, моему посланнику в Лондоне и одному из моих верных слуг, я не задумался бы велеть выгнать вас сию же минуту из моего королевства.

– Государь, отвечала с гордым спокойствием герцогиня, указывая на кардинала: – или его эминенция или я, из нас двух кто-нибудь лжет вашему величеству. Если бы ваше предубеждение не было так упорно, прошедшее служило бы залогом настоящему: в несчастной необходимости выбрать между нами двумя виновника бесчестного дела, вы не поколеблетесь ни на минуту между господином Вильеро, фортуна которого соткана из неблагодарности, обманов, коварства, и потомком семейства, имя которого, связанное с древней короной Франции, блестит также как и слава Монморанси.

– Клянусь Христом, воскликнула Анна, указывая на распятие: – что это наглое объяснение получила я от кардинала.

– Клянусь, сказала Мари Роган с такой же торжественностью: – что это письмо не было писано по моему приказанию.

– А я, проговорил кардинал с благородством: – не оскверню религии, которой состою служителем, клятвой в таких гнусных интригах. Человек этот представил очевидное доказательство, которое его величество удостоил признать по своей высокой мудрости: и для меня достаточно этого свидетельства. В последний день Страшного суда, прибавил лицемер с умилением. – оскорбление получит свое возмездие. Мне остается сказать лишь несколько слов; давно уже я узнал о существовании этого поддельного письма, и сперва твердо решился было предать его заслуженному презрению; но, рассудив основательнее, подумал, что на подобную хитрость следует обратить внимание, и как я предполагал, что сегодня будет пущена в ход эта слабая пружина, то и привел неопровержимого свидетеля.

– Озаботьтесь, чтобы его арестовали, сказал король, выходя из мрачной задумчивости.

– Государь, сказал: Ришельё: – сознание его свидетельствует о его раскаянии, и может быть заслуживает милосердия вашего величества…

– И снисхождения к его сообщнику, прибавила герцогиня, взглянув презрительно на министра.

– Да отвратит ваше величество слух от этого нового оскорбления, сказал его эминенция с кротостью тигра: – дамы, претендующие на ловкость, сожалеют, когда она им не удается, а пол их имеет право на наше сострадание.

– Я вижу только запутанность в этом двойном деле, пробормотал король глухим голосом: – может быть здесь все обманывают, и один только я обманутый…

С этими словами Людовик отворил дверь и медленно вышел из комнаты.

– Я убеждена, сказала герцогиня с лукавой улыбкой: – что вы не ожидали подобного оборота вещей, и что вам тяжело быть в необходимости защищаться в ту самую минуту, когда ваша глубокая тактика рассчитывала приступить к обвинению.

– Государыня, отвечал без малейшего внимания первый министр, обращаясь прямо к Анне Австрийской: – я знаю, что вам приятны услуги этой дамы; как бы там ни говорили, а я слишком предан вашему величеству, чтобы отнять их у вас, разве уже принудит меня к этому прямое приказание короля; но терпение этого государя может истощиться… Прикажите же вашей фаворитке обуздать ее интриги: мне собственно они кажутся очень веселыми и милыми; но Людовик ХIII шуток не любит, и я боюсь, чтобы изгнание…

– Не тревожьтесь, господин Вильеро в этом отношении, отвечала фаворитка с отлично разыгранной откровенностью. – Так как мои шутки имеют способность забавлять вас, то я не премину доставлять вам это удовольствие издали также, как и вблизи. Я хочу уверить вас, господин кардинал, что я мало забочусь о вашей громадной власти. Вы можете под прикрытием короля проявлять ее относительно меня и всего строгостью; но никогда не заставите меня бояться ее. Никогда и ни в какой стране я не перестану вести с вами борьбы, и мы увидим за кем останется победа. В ожидании, господин искусный министр, я должна вам сказать, что стыдно удалять противника, не будучи в состоянии бороться с ним. Я не знаю, как называется подобное поведение в политике или дипломами; но в обыкновенном мире его называют трусостью.

Кардинал низко поклонился королеве, презрительно посмотрел на госпожу Шеврёз, и вышел из комнаты, не отвечая на последние слова этой дамы.

– Отвести этого господина в Бастилию, сказал первый министр, войдя с Ландри в караульную комнату.

– Как, монсеньер! возможно ли? воскликнул поддельщик с выражением ужаса.

– Успокойтесь, кавалер, отвечал его эминенция, отводя его в сторону: – в эту ночь дверь вашей темницы будет отворена, один из моих людей вручит вам две тысячи пистолей, и вы немедленно выедете в колонии, куда последуют за вами мои благодеяния.

Ришельё был верен этому обещанию: в полночь кавалер вышел из Бастилии, губернатор которой был предан кардиналу. Два человека верхами, приведшие третью лошадь для арестанта, приняли его у Сент-Антуанских ворот и немедленно отправились в путь вместе с ним. Они поехали чрез Венсенский лес, чтобы выбраться на дорогу в Марсель, где Ландри должен был сесть на корабль. Вдруг один из всадников остановился под предлогом поправить что-то в седле и, быстро выхватив пистолет, раздробил череп бедному итальянцу. Две тысячи пистолей перешли в карман двух злодеев; чащи леса скрыли жертву, а кардинал-герцог был обеспечен относительно скромности своего сообщника.