Возвращение во Францию. – Свиданиѳ с королем. – Новый аббат Фекан. – Поездка в Компьен. – Внутренние распоряжения. – Королева и ее наперсница. – Змей соблазнитель. – Приключение в гордербе. – Жюльетта и кавалер Везай. – Сэр Уильям. – Снисходительная свекровь. – Поездка в Амьен. – Роща. – Записки Лапорта. – Поспешный отъезд. – Печальное прощанье. – Наконечники аксельбанта. – Бред любви. – Запоздалое достоинство. – Щекотливость графини Ленной. – Прогулка принцессы Конти. – Знатная шпионка.

После блогополучного плавания при блогоприятной погоде, отец Жозеф высадился в некотором расстоянии от Кале; почтовый экипаж ожидал его, он сел в него, не теряя ни минуты, и снова покрытый своим грязным францисканским капюшоном, прибыл в свой монастырь через шестьдесят часов по отъезде из Лондона. Он пролежал несколько минут ниц перед своим аналоем, пытаясь обмануть Бога пламенной верой, которой рычаг нам теперь известен. В продолжение этой краткой молитвы свежие лошади были запряжены в почтовый экипаж, и отец Жозеф уехал в Рюэль, где Ришельё давал прощальный пир Английской королеве и посланникам его Британского величества. Ибо пора сказать, что Бэкингем, извещенный о лондонских событиях двадцатью последовательными курьерами – вестниками ужаса бедного Карла Стуарта, располагал на другой день выехать из Парижа. Но будучи впрочем уведомлен о настоящем положении вещей, благодаря корреспондентам, менее испуганным, чем английский король, герцог успокоил королеву Генриетту относительно утихшего восстания и уверил, что нет препятствий французскому двору провожать ее до Амьена, как было условлено до получения тревожных известий. Поэтому все было в движении в Лувре, в Люксембурге и отеле Шеврёз, по случаю завтрашним отъезда, в то время как танцевали в залах кардинала.

Отец Жозеф за милю еще увидел театр празднества по отражению блистательной иллюминации на беззвездном небе; и вскоре вечерний ветерок донес к нему звуки стройной музыки.

Оставив экипаж у ворот замка, монах прокрался вдоль стен в комнаты министра, избегая света, подобно сове, которая ищет убежища в темных расселинах старой башни. Ришельё не было в кабинете, но дежурный лакей получил приказание отворить его во всякую минуту для отца Жозефа. Последний увидел в окно его эминенцию, который прогуливался в саду, где тысячи огней, унизывавших деревья, придавали золотистый оттенок листьям, и яркий блеск цветам. Кардинал казался в отличном расположении духа, – непреложный знак, что он наслаждался чьим-нибудь горем. Действительно у герцога Бэкингема, богатый костюм которого сверкал от огней, среди группы дворян, – лицо было озабочено, не смотря, что он старался улыбаться. Министр этот не был столь равнодушен как хотел показать, к вестям, полученным из Лондона: он не мог смотреть пренебрежительно на враждебные демонстрации реформистов – партии всегда страшной в Англии. При том же это обстоятельство, принуждая его покинуть внезапно Францию, разрушало его сердечные надежды, сделавшиеся тем более пылкими, что до тех пор встречали препятствия к своему осуществлению.

Со своей стороны королева, которую отец Трамблай видел рука об руку с Людовиком XIII в апельсинной аллее, плохо скрывала свою чрезмерную горесть; черты ее обнаруживали печаль, еще увеличивавшуюся от скучного общества супруга. Зевая поминутно, король ни мало не заботился скрывать своей скуки.

Остальные гости разбрелись по саду. По временам под сводом яворов и каштанов сверкали иногда наряды красавиц и исчезали в густой массе зелени. Такова была распущенность этого века, что кардиналы давали балы, где все почти женские прелести были на виду, и где исполнялись все их желания. Напрасно желчный монарх служил своему двору примером строгости нравов, молодые вельможи, казалось мало были расположены исправляться от заблуждений, порицаемых его величеством. Сам Ришельё не велел закрыть от гостей великолепной беседки, построенной в глубине сада, этом маленький храме, где прелестная Марион-де-Лорм часто бывала жрицей в упоительные часы не одного весеннего утра. Любопытные дамы заглядывали в это восхитительное убежище, и мебель ими там виденная доказывала им убедительным образом, что если кардинал и уединялся куда-нибудь с благочестивыми целями, то конечно не в этот уголок.

Хотя первый министр был немедленно извещен о прибытии отца Жозефа, монаху однако же пришлось долго дожидаться в кабинете. Его эминенция будучи доволен результатом, полученным из Лондона от своего агента, не имел необходимости спешить, – так много стоило этой завистливой душе выражение признательности. Ришельё появился наконец, и владея собою как никто, принял необыкновенно любезно капуцина.

– А тут вышел счастливый случай, сказал он после горячих поздравлений: – во время вашего отсутствия сделалось вакантным аббатство Фекан. Король с большим удовольствием жалует вам его; завтра мой секретарь не замедлит вручить вам бумагу.

– Нижайше благодарю вашу эминенцию от имени моего бедного монастыря, который теперь позаботится перестроить часть здания, угрожающую падением.

– Я желаю, чтоб доходы шли в личную вашу пользу. Я должен вам сказать, что ваш бедный монастырь довольно богат и может перестроиться собственными средствами; и если мои сведения не обманывают меня, то ваша нищая братия получает не менее тридцати тысяч экю дохода в год.

– Они смотрят вокруг себя, монсеньер, и заботятся о людях, которые беднее их. Моя нищая братия источник благотворительности. Потом, что же я, недостойный капуцин, буду делать с земными благами? Я питаюсь настолько, насколько нужно для поддержки существования; тело мое ослабеет, от тонкого белья, и пепел, посыпающий мое ложе, в состоянии удовлетворять служителя божьего, который спит мало для того, чтобы много молиться.

– Отец Трамблай, сказал Ришельё сердито, схватив за рясу Жозефа: – эта ряса не так толста, чтобы глаз, подобно моему, не мог видеть тщательного сердца, которое под нею скрывается. Оставьте комедию, которая не имеет даже заслуги забавлять того, кто ее слышит, и если желаете, чтобы мы остались друзьями, не пренебрегайте наградой, которую я считаю приличной за ваши заслуги. Иначе я могу увлечься мыслью, которую мне приятно было бы устранить.

Францисканец вышел, не отвечая на эту высокомерную речь, но тайная ненависть, питаемая им к кардиналу, сделалась еще ядовитее. Хотя и искусный в политике, этот монах обнаруживал всегда беспечность: он не чувствовал, что, желать обмануть такого проницательного человека как Ришельё относительно гордости, которая часто изменяет себе и в глазах менее зорких, было безумно дерзким предприятием; и непонятно каким образом Жозеф мог забыть величайшее искусство его эминенции, заключавшееся во всезнании. Действительно кардинал-герцог знал, что под грязной рясой Трамблая была другая шелковая; что вернувшись в свою келью, он наслаждался вкусными яствами и тонкими винами, которые один скромный брат разделявший эту таинственную трапезу, приносил из города в своей нищенской котомке. Наконец министру не было безызвестно, что под жалким ложем Петра Пустынника, стоял сундук, заключавший в себе более ста тысяч экю золотом.

На другой день, однако же, двор выехал вместе с английской королевой Генриеттой. Рано утром длинный ряд карет потянулся из Парижа, и солнце, освещая яркими лучами шпиц древнего аббатства Сен-Дени, как бы сообщало ему улыбку для приветствия дочери одного из лучших королей, уснувших вечным сном под сводами этого монастыря. В карете Людовика XIII сидели его брат, герцог Анжуйский, принц Конде, принц Копти, его кузены и маршалы Бассомиьер и Фарс. Мария Медечис посадила с собой графиню Флатте, госпожу Комбалле и прелестную Готфор, которую король удостаивал столь безопасной привязанностью. Герцогиня Шеврёз величайшему огорчению своей государыни, заняла место в карете английской королевы, которую должна была сопровождать до Лондона. С молодой королевой ехали также две благородные англичанки графиня Амби и маркиза Гамильтон.

Кардинал-герцог не был в числе свиты, но его недоверие сопровождало знаменитых путешественников. Лафейма и его самые ловкие в особенности самые отважные клевреты, вмешавшись в свиту большого количества высоких особ, как настоящие церберы сторожили влюбленных, которые осуждались до тех пор на муки любви; встречавшей одни препятствия. Поручение их близилось к концу: Тристан ревнивого Ришельё оставалось одно лишь усилие, чтобы потом схватить обещанное место, а товарищам его уже слышался соблазнительный звон пистолей. Правда, все они ожидали отчаянных предприятий от кипучего Бэкингема, но последние инструкции были чрезвычайно точны: на всякое излишество смелости они должны были, не колеблясь отвечать излишеством свирепости. Пламень любимца Карла должен был до конца гореть безуспешно или потухнуть в потоках его собственной крови. Итак, приказав эту крайнюю меру; первый министр считал, что было бы неблагоразумно быть свидетелем ее исполнения; он боялся, чтобы его коварство не пошатнулось пред подобной катастрофой и чтобы душа его, не закаленная еще в преступлениях; не изменила ему какими-нибудь признаками ужаса. Ему не было недостатка в предлогах, чтобы остаться в Париже: Бэкингем радовался, да ему и в голову не приходило, чтобы это счастливое, по его мнению, обстоятельство было последствием его смертного приговора.

Хотя по дороге везде были выставлены переменные лошади для двора, он прибыл на ночлег в Компьен очень поздно. Дурно содержимые дороги, даже на самых людных местах сообщения, не позволяли быстро двигаться даже каретам государя, золоченые колеса которых увязали на каждом шагу. Вскоре свет блеснул во всех окнах замка, которые недавно еще чернели на его серых фасадах. Внутри носилось шумное движение; караульная зала, доселе безлюдная и молчаливая, огласилась военными шутками, послышался стук оружия шотландских гвардейцев в то время, как огонь громко трещал в камине, в котором могла бы легко поместиться половина этой роты. В коридорах по каменному полу раздавались шаги офицеров, дам, служителей; раздавались звонки; часовые были поставлены у входа в главные комнаты.

Не менее шумное движение царствовало и в городе. В замке помстилась едва половина путешественников; остальные разбрелись по обывателям, им невозможно было ожидать никакой помощи от жалких гостиниц, посещаемых единственно носильщиками, евреями и извозчиками, в эпоху, когда гостеприимство не переставало еще быть обязанностью. Было бы трудно с точностью определить, чего стоило в этот вечер исполнение этой древней добродетели добрым прибрежным обитателям Оазы: всевозможные припасы были щедро расточаемы в честь придворных, наводнявших их жилища. Старосты, судьи, королевские купцы, мещане, купцы все подвергались нашествию этих проголодавшихся джентльменов. Счастливы хозяева, которых жены или дочери, по особенному избытку самопожертвования, не заплатили этой мимолетной стае дворянства тайной дани, не входящей ни в какой стране в обязанности гостеприимства.

Выходя из кареты, король жаловался на дрожь; к десяти часам вечера у него обнаружилась легкая лихорадка. Самое легкое уклонение от привычек поколебало слабое сложение этого государя; увеселений предыдущей ночи, в которых принимал собственно участье только взор его величества, было достаточно, чтобы нарушить равновесие его жизненных отправлений, а дорожная усталость, которую едва почувствовали самые нежные придворный женщины, окончательно вызвала нездоровье в худосочном Людовике XIII. Два доктора объявили, что болезнь не могла иметь никакого опасного последствия, что на другой день, по всем вероятиям, король мог продолжать путь. Но Людовик, которым овладевал мрачный ужас при малейшем расстройстве его слабого здоровья, утверждал, что он был очень болен, и решался остаться в Комньене. «Если – прибавил он зловещим тоном: – не нужно мне будет поворотить до подземных жилиц Сен-Дени, мимо которых Господь пронес меня живым сегодняшнее утро.» Тогда узнали тайну болезни, следы которой ускользали от науки: она заключалась в боязни похорон, часто обнаруживавшейся в жизни этого государя и вероятно навеянной на него при виде семейной усыпальницы.

Три королевы, принцы и принцессы поспешили навестить короля; но, одолеваемый мрачными мыслями, он казался мало чувствительным к этому вниманию, также как и к почтительному участью Бэкингема. Высокие особы удалились, совершенно впрочем успокоенные состоянием здоровья его величества, за которое доктора вполне ручались.

Выходя из королевской комнаты, Бэкингем схватил руку королевы, внезапно вздрогнувшую в его руке. Принц Конде, не смотря на жгучее воспоминание о своем аресте в комнате итальянки Марии[18], поспешил подать ей руку в качестве ее кавалера. Принц Конти, хотя и огорченный, потеряв надежду назвать Генриетту своей невесткой – граф Сокассон получил оскорбительный отказ в своем искательстве, провожал Английскую королеву.

Герцогиня Шеврёз не была чужда внутреннему распорядку помещений в Компьене, сделанному графом Шкалэ, который тогда находился в большой милости у этой фаворитки. Обыкновенные апартаменты королевы были уступлены из уважения молодой супруге Карла I. У Анны Австрийской, помещенной на этот раз во флигеле, противоположном павильоне Людовика XIII, была соседкой лишь королева – мать, подозрения которой, как известно, было трудно возбудить в делах любви. Необходимо объяснить выбор подобного помещения. Герцогиня, которая во всех королевских резиденциях предавалась нежным склонностям сердца, знала тайные выгоды, представляемые этой частью замка. Четыре фрейлины ее величества должны были ночевать в гардеробе, сообщавшемся с комнатой ее величества. Этот гардероб примыкал с другой стороны к ряду покоев, которые Шалэ, позаботился объявить необитаемыми и которые устанавливаи легкое сообщение между апартаментом королевы и комнатой, назначенной Бэкингему услужливым камергером. Благодаря этому необитаемому пространству, английский министр, по-видимому, помещался очень далеко от чувствительной государыни, но он мог, не возбуждая ревнивых подозрений дойти до самой ее комнаты, если бы четыре девицы, которые должны были ночевать возле нее, были верны и скромны. Поэтому госпожа Шеврёз была слишком ловка, чтобы не задобрить этих опасных свидетельниц, которых невозможно было удалить не возбудив подозрения старой статс-дамы, преданной кардиналу. Блестящие супружества более лестные для этих девиц, нежели денежные вознаграждения, были им обещаны, хотя впрочем, и не вполне им доверили тайну. Вскоре мы увидим, все ли они поддались этой перспективе счастья.

Графиня де-Ланой, полагаясь на бдительность часовых, поставленных у дверей Анны австрийской, была спокойна за гардероб, не зная его тайного выхода, ловко замаскированного кроватью, наконец, сама зашла в комнату, сообщавшуюся с апартаментом ее величества, графиня, говорим мы, не считала опасным подчиниться приказанию королевы, хотя исполнила его и не без досады, когда королева велела ей выйти, прибавив, что ей надобно переговорить с доброй Марией.

– Скажите с нежной Марией, добрейшая моя государыня, воскликнула герцогиня, обнимая Анну Австрийскую, как только не могла ее слышать шпионка Ришельё. – Если бы входило в мою обязанность, или по крайней мере мне было дано довершить ваше счастье, как бы я сама была счастлива. Но, увы, это несбыточно: любовь женщины к женщине не в состоянии сообщить этих радостей, в которых утопают все горести жизни; они вручены другому полу, а странные условия света…

– Молчи, малютка, отвечала Анна, зажав рукой рот наперсницы: – слова твои не хороши.

– Знаю, отвечала герцогиня: – ибо слова так мало входят в счастье.

– Увы, Мария, разве я не могу упрекать себя и за действия?

– Право, это уж слишком строгая совесть за какие-нибудь ничтожные удовольствия.

– Безумная!

– Поговорим серьезно, сказала госпожа Шеврёз, понижая голос. – Настает минута отъезда герцога из Франции.

– Да, отвечала королева, продолжительно вздохнув: – несколько минут мы мечтали о счастье, надеяться на которое запрещал Бог. И вот нежное пробуждение.

– А счастье, это не было нашим, перебила герцогиня.

– За это надобно благодарить провиденье.

– Принуждение – мой враг, и я не сумела бы согласиться на подобную признательность. Я смотрю на этот недостаток счастья, как на чувствительную причину горя, готового снова разбить ваше бедное сердце, и которое могла загнать безвозвратно любовь по истине? весьма политическая.

– Ты знаешь, Мари, отвечала, смеясь, дочь Филиппа III: – что я дала обещание никогда не вмешиваться в дела государства.

– Это остроумное слово служит мне доказательством, что вы поняли меня; но я боюсь, что вы не поймете равномерно и ваших собственных интересов.

– Значит, ты полагаешь, что я должна достаточно уклониться от моих обязанностей, чтобы ценой преступной слабости купить титло матери, о котором я так скорблю?

– Это очевидно: ваше величество должны дать королей Франции.

– Должна, но только законных. Неужели ты думаешь?..

– Я думаю…

– А угрызения совести…

– Бывают невольные увлечения, и, увы, бывают покатости, по которым скользишь с таким наслаждением…

– Кому это говоришь ты, Мари? Но где же будет добродетель, если не в отважном сопротивлении чувствам, которые касаются нас ближе всего. О, я надеюсь, что Бог не допустит меня, чтобы я согласилась…

– Разве женщина соглашается когда-нибудь? Скажу более, прибавила герцогиня, подчеркивая свои слова: – сама судьба заботится предостеречь вас от милого врага. Вы увидите его только в момент весьма церемонного, весьма королевского прощания, в присутствии почтеннейшей графини Ланной – этого олицетворенного этикета, – которая не дозволит вам уронить ни одной слезы. Вы знаете, что герцог получил известие из Лондона, которое не дозволит ему отложить возвращения в Англию. Завтра он покидает нас.

– Разве двор не должен сопровождать Генриетту до Амьена.

– Да, но вы не можете последовать за ней, не рискуя своею репутацией, когда король, больной, как ему кажется, объявил сегодня вечером, что остается здесь.

– Но ведь королева мать едет, и я могу ей сопутствовать.

– Не возможно, и я удивляюсь, как с вашим умом вы так мало понимаете вещи, что стесняетесь некоторыми безделицами, нанося в тоже время серьезный вред вашему счастью.

– Каким образом, Мари?

– Ваше величество, в глазах Французской королевы нет двора, если его не прикрывает мантия короля ее супруга. Вам может угрожать серьезное злословие, если вы уедете в Амьен, в то время, когда Людовик ХIII остается в Компьене.

– Как! Даже если я поеду в сопровождении королевы, моей свекрови?

– Ваше поведение в этом случае не может быть так благоприятно истолковано как ее поведение. Весьма естественно, что мать разлучается как можно позже с любимой дочерью; но неблагосклонно посмотрят на жену, которая провожает свою золовку в то время, когда муж ее болен.

– Разве он серьезно болен, герцогиня?

– Покажут вид, что верят этому, хотя бы только для того, чтобы обвинить вас. Тогда ваши чувства к Бэкингему, весть о которых может быть еще не проникла в публику, обнаружатся такой неблагоразумной выходкой и произойдет много шума из-за пустяков.

– Из-за пустяков, тем лучше, Мари,

– Тем хуже, ваше величество. Бог милостив, но свет не милостив. Было бы благоразумнее предпочесть много дела без шуму.

– Мой ум отказывается понять тебя, милый друг.

– Намерения мои скоро выяснятся; но удостойте, ваше величество, прежде ответить мне на простой вопрос: по какой причине вас так интересует поездка в Амьен?

– Но моя привязанность к Генриетте, потом почет, который справедливо… даже политично оказать государыне великой державы…

– И потом наслаждение еще раз увидеть милого человека…

– Конечно, не от тебя я хотела бы скрыть это, прошептала королева, бросаясь в объятия фаворитки.

– Итак, моя добрая государыня, не следует стремиться к этому услаждению взоров, если отнята надежда…

– Жестокая! какого! же ты еще хочешь признания?

– Ничего… Оставьте мне только унять порывы вашего сердца и не отвергайте забот, принятых мною для вашего счастья, которого вы так пламенно желаете.

– Мне нечего трудиться отталкивать его; оно убегает от меня.

– Если вы дадите время ускользнуть ему.

– Ты мне сама советуешь.

– Нисколько, ваше величество. Вы лелеете надежды на будущее, всегда слишком неверное; я хочу попытаться на то, что более существенно, предоставив вам счастье в настоящем, довершить которое никто не помешает вам в эту минуту.

– Что ты хочешь сказать, Мари?

– Через минуту герцог Бэкингем будет у ваших ног…

– Что я слышу? Как? Вы осмелились, когда такая опасная измена окружает меня… Герцогиня, вы погубите меня.

– Я вас спасаю. Я говорю искренно, уверяя, что вы не должны бояться никакой опасности и час, который скоро пробьет, может служить для вас сигналом освобождения. Четыре девицы, лежащие в гардеробе, имеют интерес хранить нашу тайну: герцог придет сюда, не рискуя быть замеченным агентами Лафейма, хотя замок и наполнен ими: наконец эта дверь, выходящая в комнату графини Ланной, запирается с нашей стороны. Всякая нечаянность невозможна, как извне, так и изнутри; никому не могут придти в голову паши замыслы. Пора окончить, или случай пропадет безвозвратно.

– Ах, добрая Мари! воскликнула королева с отчаянием: – ты хочешь расстроить мою жизнь, увлечь меня в пропасть… Господь не приметь меня более в число своих избранных.

– Я делаю вас королевой Франции, я мщу за вас бесчестному кардиналу, и обеспечиваю вам регентство королевства.

– Итак, моя добродетель… моя честь…

– Мои желания? повторила фаворитка, черты и тон которой вдруг сделались спокойны и холодны: – разве это событие послужит мне в пользу? Разве я подавала надежду герцогу Бэкингему? Разве я вдунула в сердце вашего величества первую искру огня, в раздувании которого вы меня упрекаете? Я видела ваши мучения; я лучше вас понимаю страдания, и моя преданность к вам руководит моими намерениями. Я думала доставить вам счастье, явившееся для разрушения тирании кардинала, уничтожив причину, удаляющую от вас Людовика XIII. Но так как я употребляю лишь тонкий соблазн, который оскорбляет мою государыню, я притуплю ядовитое жало змея-искусителя, ибо благороднее восторжествовать над собственной страстью, нежели над своими самыми отъявленными врагами. Обречение себя на страдания этого мира ведет прямо в небо; оставайтесь целью для острых стрел, которые Ришельё не преминет пускать в вас. Не смейте даже взором противиться тому, кто вонзил кинжал вам в сердце, и если этому чудовищу удастся, в чем он льстит себя надеждой, достигнуть, что Людовик XIII разведется с вами, если, будучи покинутой, опозоренной, вы, при дворе вашего брата, слишком слабого, чтобы отомстить за вас, вы будете упиваться; желчью в возрасте, когда наш пол царствует всюду: по крайней мере, увенчанные чистыми добродетелями, вы приведете в восторг Францию и Италию и заслужите пальму святости.

– Ах, Мари, как ты мстишь жестоко! Какую ты пророчишь мне судьбу!… Что же я буду делать отверженная, изгнанная? Скорее смерть.

– А между тем вы порицали легкомысленность моего языка, когда я вам указывала путь, усыпанный цветами, для избежания подобной судьбы.

– Но, герцогиня! принципы, обязанность…

– Обязанность! Разве Людовик остался бы ей верен на вашем месте?

– Без сомнения, и я могла бы…

– Предаться справедливому гневу… И вот, ваше величество, час пробил… Слушайте! идут… Это Бэкингем… Примите вашего мстителя.

– Боже милосердый, поддержи мою слабость.

Легкий шум, раздавшийся в гардеробе, дал понять госпоже Шеврёз, что подходил английский вельможа; она начала слушать и королева тоже прислушивалась. Герцогиня ничего не слышала сперва кроме сильного биения сердца Анны, которое, казалось, готово было разбить свою алебастровую темницу. Но вскоре движение возобновилось, потом слуха встревоженных подруг коснулись эти ужасные слова, произнесенные мужским голосом, но не похожим на голос Бэкингема:

– Мне здесь менее опасно, нежели вам; если вы подвинетесь дальше, вам угрожает смерть.

Ответа на эту угрозу не последовало, но послышались чьи-то поспешные шаги. Фаворитка, приставившая ухо к двери кабинета, услышала женщину, говорившую, тихим голосом и без сомнения вмешавшуюся между двух споривших. Наконец дверь, сообщавшаяся с нежилыми комнатами, заперлась с некоторым шумом; все стало тихо, и только чуткий слух госпожи Шеврёз мог схватить следующий шепот:

– Я стремлюсь к гибели, кавалер; сколько слез мне будет стоить преступная слабость, которой я поддаюсь из любви к вам.

– Успокойтесь, добрая Жюльена. Мы хозяева обоих выходов из гардероба, затворы которых служат нам заложниками. Притом же ни Бэкингем, ни обитательницы соседней комнаты не посмеют поднять тревогу по поводу этого приключения, а ваши девицы как слышно спят крепким сном.

– Но как вы выйдете отсюда?

– Прежде чем я вошел к вам в платье вашей приятельницы, место которой теперь занял, я зацепил за балкон этого окна лестницу из зеленого шелку, которой нельзя заметить на листьях растущих здесь деревьев. Поэтому ничто не может помешать моему отступлению. Госпожа Шеврёз не сочла более нужным подслушивать и отошла от двери с досадой. Можно предполагать, что подруги Жюльены обещали не просыпаться, хотя девица должна спать чутко в подобном соседстве.

Совершенно смущенная герцогиня обратилась к Анне Австрийской, которая побледнев, вся, дрожа в отчаянии бросилась на диван. Она горько плакала.

– Ах, герцогиня, сказала королева рыдая: – приключение этого гардероба ужасно: кардинальские шпионы завели связи с этими жалкими девчонками, которым вы слишком доверились… И если они узнают герцога, расскажут все, и я погибла, Мари, погибла навсегда.

– Вы уже слишком пугаетесь, моя добрая государыня. Я слушаю у двери, один только человек вошел в комнату, и он, как возлюбленный Жюльены, будет молчать: он побоится скомпрометировать эту девушку. Обвинение его не может повредить вашей репутации: герцог не был узнан в темноте, и ничто не подтвердит, что ночной посетитель намеревался проникнуть к вам. Притворитесь только, что вы ничего не знаете, и спокойствие ваше не подвергнется ни малейшему риску.

– Сердце мое трепещет и не может быть спокойно относительно донесений этого человека.

– О чем же он донесет? Нет доказательств, нет даже вероподобия. Верьте мне, что вы можете бравировать его… Теперь замолчим. Я уверена, что влюбленные гардероба в настоящую минуту не думают подслушивать нас, но любопытство может проснуться… Боже мой! Вот вы, дорогая моя государыня, и похолодели; позвольте я уложу вас в постель.

Вскоре она уснула, но госпожа Шеврёз не переставала бодрствовать. Успокоившись менее чем это показывала, госпожа Шеврёз не могла скрыть от себя, что описанное приключение могло иметь опасные последствия. Возлюбленный Жюльены, который, как можно предполагать, мало заботился о весьма уже двусмысленной репутации такой обязательной красавицы, воспротивится ли порыву жадности, имея такой важный, даже решительный факт в момент, когда знаменитые любовники готовились к разлуке? Ночь не такая темная, чтобы черты английского министра остались положительно незамеченными, и если шпион успел узнать об удобстве сообщения между комнатами герцога и королевы, не обнаружит ли это интриги, если не доказанной, то, по крайней мере, весьма вероятной, которой ловкий кардинал сумеет наверное воспользоваться.

При этих шансах спокойствие королевы казалось рискованным. Герцогиня грустно задумалась об этом серьезном предмете, как вдруг в соседней комнате послышался разговор, которого она не хотела было подслушивать. Бросьте зажженный уголь на кучу горючего материала, и пожарь неизбежен… Мари, взволнованная, сильно встревоженная, не смела шевельнуться, чтобы не разбудить королевы, спавшей у нее на руках. Бедная Мари, положение ее достойно было сострадания.

В этом бреду Анна Австрийская так сильно сжала фаворитку, что та испустила легкий крик, разбудивший королеву. – О, как я рада, что кончились эти томительные грезы! сказала госпожа Шеврёз.

– Разве я говорила во сне?

– Ваше величество не сказали ничего, что не было бы уже мною угадано.

– Увы! я очень несчастна… Но ты, Мари, как ты горишь… а сердце бьется с такой силой…

– Надобно признаться, что у меня в сердце необыкновенное волнение: события этой ночи, мои размышления, ваш сон и потом соседство этой комнаты…

– Понимаю… К счастью занимается заря, она разгонит эти грустные мысли, тем не менее, я сожалею…

– О ваших грезах, ручаюсь?

– Ты угадала, Мари.

– Надежда на осуществление их еще не вся потеряна, ибо…

Здесь разговор был прерван стуком оружия, раздавшимся под окнами; в то же почти время резкий крик послышался в соседней комнате. Госпожа Шеврёз выскочила из постели и бросилась в кабинет, дверь которого не была заперта. Жюльена, стоявшая у отворенного окна, казалось, не заметила прихода герцогини. Ее сильно волнующаяся грудь, протянутая шея, неподвижные глаза, устремленные на террасу, где яростно бились два противника, – все в этой молодой девушке обнаруживало сильную озабоченность.

– Господи! он умер! воскликнула наконец она с отчаянием и упала на руки одной своей подруги, пришедшей предупредить о присутствии опасной свидетельницы.

Герцогиня, выглянув на минуту за окно, увидела при первых лучах рассвета, как побежал через сад мужчина со шпагой в руке в то время, как противник его, лежавший у подножия стены, казался бездыханным… Он был в женском платье. Обернувшись, госпожа Шеврёз увидела бедную Жюльену на коленах перед королевой, которая, накинув пеньюар, вышла в гардероб.

– Несчастная! воскликнула Анна, испуганная мыслью о гибельных последствиях, какие мог повлечь за собой проступок Жюльены. – Каким образом вы осмелились нарушить уважение к своей королеве до такой степени, чтобы предаваться своей страсти в нескольких шагах от моей комнаты? Будет справедливостью бросить вас на всю жизнь в подземелья монастыря.

– Простите! простите! умоляла девушка, лежа на земле и целуя со слезами ноги королевы. – Я впала в огромное несчастье; но преступление мое меньше, чем кажется. Клянусь Богом, который меня слышит, коварство Маргариты одно всему виной. Решившись принять своего возлюбленного в своей комнате, она завязала эту интригу с кавалером, который вошел к нам, переодевшись в платье этой негодницы, дерзость, за которую небо тотчас же ее наказало.

– Кто этот кавалер? спросила королева более мягким тоном.

– Увы, ваше величество, он плавает в своей крови под этим коном. Вина его уже в руках у Господа милосердого.

– Отвечайте, как его зовут?

– Кавалер Везай. Я видела его посинелое лицое. Он мертв; но если по какому чуду возвратится к жизни, помилуйте его, ваше величество: верьте, он ничего не замышлял против своей доброй государыни.

– Встаньте, сказала Анна Австрийская, как бы не слыша последнего уверения Жюльены: – встаньте и оправьтесь поскорее от этого отвратительного беспорядка… Я решилась отослать вас в Валь-де Грас; если вы проживете там полгода в раскаянии, я скрою печальную истину от вашего семейства; и если это раскаяние будет отвечать моим ожиданиям, я позабуду все, исключая обещания, которое дала – пристроить вас прилично.

– Увы, ваше величество, кавалер, если останется жив…

– Поведение его послужит залогом моей снисходительности…

С этими словами королева вышла в свою комнату в сопровождении герцогини. Приблизившись к окну, они увидели, как четыре караульных, призванных вероятно часовым, уносили кавалера, который казался недвижимым. Надетое на нем белое платье, подобное фрейлинскому, было все окровавлено.

– Этот человек мертв, сказал после краткого осмотра доктор, встретивший солдат: – ему нужен только гроб.

– Вот, прошептала королева с протяжным вздохом: – гибельные последствия преступной страсти,

– Скажите, ваше величество, отвечала с живостью герцогиня: – Что это – наказание, подобающее агентам человека, который употребляет все средства к вашей погибели. Везай, как мне известно, друг Лафейма. Вошел в кабинет, руководимый скорее зловещей мыслью, нежели страстной любовью. Герцог, вероятно, испугался этого кардинальского клеврета, и без сомнения поручил ловкому дворянину, может быть сэру Уильяму, ожидать кавалера со шпагой в руке и утопить в его крови важную тайну, которую тот мог разоблачить. Бэкингем доказал этим свою чрезмерную нежность и заботливость о вашем добром имени.

– Надобно с этим согласиться… Ах, Мари, что мне снилось!

Ночное приключение мало заняло придворных; вообще почти не знали, в какой части замка оно совершилось, и не слишком об этом беспокоились, так как в то время были обыкновенны ночные любовные похождения и их кровавые последствия. Герцогиня рано утром виделась с Бэкингемом, который подтвердил ее подозрения относительно забияки сэра Уильямса.

Бэкингем, влюбленный до безумия, поклялся герцогине Шеврёз, что он решился на все, чтобы победить препятствия, мешавшие его любви, и что при первом благоприятном случае ничто не может остановить его, даже щекотливость королевы.

– Вы не будете доведены до этой крайности, любезный герцог, смеясь, отвечала госпожа Шеврёз.

– Слишком зло, герцогиня, смеяться над такой серьезной вещью.

– Поэтому-то я говорю об этом очень серьезно, хотя в этом деле, что бы вы там ни говорили, есть не одна смешная сторона. Но я, которая по своей слабости согласилась действовать с вами заодно, я хотела дать вам понять, что королеве будет приятнее видеть вас счастливым, нежели преступным.

– Довольно, герцогиня, я клянусь св. Георгием…

– Вы не одни, перебила фаворитка: – взываете к вашему патрону: вчера ночью это имя было произнесено с величайшей нежностью хорошенькими губками, и хотя она спала в это время, но я уверена, что она не отопрется от этих слов и наяву.

– Благодарю, благодарю, добрая герцогиня, сказал Бэкингем с жаром, осыпая поцелуями руки: хорошенькой вестницы. – Как я вас люблю, и как жалею, что не могу любить вас одних.

– Ха, ха, ха! Превосходное признание! заметила госпожа Шеврёз, заливаясь смехом. – Этот бедный герцог из признательности позаботился мне обещать обрывки своей любви… Это слишком забавно.

И фаворитка ушла от пылкого англичанина, продолжая заливаться звонким смехом.

Людовик XIII поправился и встал с постели; но испугавшись мысли заболеть серьезно, если поедет дальше провожать английскую королеву, объявил, что намерен возвратиться в Фонтэнебло. Королева мать была извещена об этом с утра пажом и тотчас же пошла к сыну условиться на счет остального перемотала касательно супруги Карла I. При входе Марии Медичи ревнивый монарх, хотя он и был очень далек подозревать все происходившее под рукой, немедленно заявил матери, что увезет с собой Анну Австрийскую.

– Это, отвечала она: – было бы прилично, если бы болезнь ваша продолжалась; но теперь когда вы выздоровели, – будет недостойным уважения к королю Карлу, что вы оставляете здесь его супругу, а тем более хотите увезти королеву, относительно которой, как известно всему государству, вы по обыкновению, не бываете внимательным мужем.

– Клянусь вашему величеству легко говорить об этом; но ведь не могу же я закрыть ушей от доходящих до меня слухов об ухаживании герцога Бэкингема за королевой.

– Право, сын мой, вы увлекаетесь подозрениями, недостойными государя. Нет в вашем государстве самого последнего дворянина, который не удержался бы от этой ревности дурного свойства.

– Как, матушка! Неужели это низко – заботиться о своей чести?

– Чести? Увы, по этому поводу ее заставляют, принимать странное направление.

– Признаюсь, что и в этом самом направлении мы видим ее под странным покровительством. Но ведь, матушка, в свете говорят, а смешное привязывается.

– К человеку одержимому гневом, довольно безумным для того, чтобы поднять гвалт о действительной или мнимой ветрености жены, и который, в своей поспешности избавиться от страха быть обесчещенным, сам себя позорит на самом деле.

– И так, матушка, вы полагаете, что муж должен переносить молча самое кровавое из оскорблений?

– Если сомнения основываются на вымыслах собственной фантазии, то, по-моему, умнее всего даже воздержаться от жалоб, которые дают только повод к смешному.

– Если вам угодно, сказал Людовик несколько грубо: – пусть королева едет с вашим величеством до Амьена; но не могу скрыть… говорю вам громко и откровенно, что я с неудовольствием соглашаюсь на ваше желание: Дай Бог, чтобы я не рисковал в этом.

– Перестаньте, бросьте эти печальные мысли, более достойные старого кастильянца, нежели французского короля, такого, как вы. Я с удовольствием увижу возврат ваш к чувствам более нежным относительно прелестной супруги; но вы успеете пленить ее наверное – не подозрительным обхождением, но лестной внимательностью. Тогда, сын мой, ваши мрачные предчувствия, которые волнуют вас и которые поддерживают сознание ваших собственных несправедливостей относительно королевы, исчезнут на лоне искренней дружбы, и было бы крайне, удивительно, если бы эта перемена не обеспечивалась ее верностью.

– Я монарх, матушка, и не знал, что имею к кому-нибудь обязанности кроме произвола вашего величества. Что такое значили бы короли, если бы были и обязаны, подобно простым людям, подчиняться на троне этим плоскостям, называемым ухаживаньем? Оно уж мне надоело, когда в моих луврских апартаментах я вижу стаи волокит, кружащихся около огня. Все эти пошлости кажутся мне очень низкими, чтобы я вздумал подражать им, и я убежден, что Бог наградит меня за это в другом мире.

– Но не в этом, где вы передадите в руки младшей линии скипетр, который получили от моего славного супруга.

Людовик не отвечал, его брови вдруг нахмурились; самое мрачное выражение разлилось по его лицу, и без того постоянно сердитому. Он поворотился спиной к матери. Мария Медичи пожалела, что в увлечении, за которое упрекала себя, затронула струну, всегда болезненно звучавшую в сердце этого государя, еще более ревновавшего своего брата, нежели королеву.

Людовик принял прощанье Бэкингема с презрительной почти холодностью, но постарался осветить улыбкой свое бледное лицо, когда ему откланивались Карлейль и Голланд. Английский министр был оскорблен этим отличием; он поклялся отомстить французскому монарху. А холодный поцелуй, данный Людовиком Анне, побудил последнюю слить свой гнев с гневом блестящего посланника.

Три королевы в тот же день, прибыли в Амьен, в сопровождении принцев и принцесс крови. Герцог Шон, пикардийский губернатор, предложил высоким путешественникам роскошный пир по случаю рождения сына, восприемниками которого были Бэкингем и царствующая королева. Бал закончил празднество. Анна Австрийская, свободная от ревнивого надзора кардинала, от души предавалась увеселениям этого восхитительного вечера, разделяя, с гордостью, благодаря своим грациозным танцам, всеобщие похвалы, расточаемые Бэкингему, ее неизменному кавалеру. Госпожа Шеврёз видела с удовольствием, что, королева в вихре наслаждений не сохраняла ни малейшего воспоминания о мрачных событиях прошлой ночи, и сама, увлекаясь празднеством, не могла предвидеть ни малейшего облачка.

Блестящий бал прошел с быстротой молнии; казалось он едва начался, как дверь, отворенная в сад, открыла глазам танцующих великолепное августовское, солнце, освещавшее зелень, испещренную, цветами, унизанную перлами росы тихого предрассветного дождика.

Закат этого самого солнца долженствовал быть свидетелем происшествия, которое прогремело через столько веков. Анна Австрийская помещалась в доме, стоявшем на берегу Соммы. Сад, перерезанный по обычаю того времени, аллеями и наполненный беседками, тянулся по берегу. Королева, со своими придворными дамами, прогуливалась в нем между семью и восьмью часами вечера; воздух был зноен; все заботливо искали прохладной тени. Герцог Бэкингем вел королеву; госпожа Шеврёз с лордом Голландом шли в некотором расстоянии; конюший Анны, кавалер Пютанж, следовал немного ближе за ее величеством; остальные рассыпались по саду. Вдруг и в то время, когда значительно потемнело, Анна Австрийская с английским вельможей исчезли…

Как бы то ни было, на другой день Бэкингем заговорил об отъезде в Булонь, не смотря на препятствие, именно на болезнь королевы-матери, которая слегла в постель по поводу сильной лихорадки. До сих пор Генриетта Французская должна была сдерживать весьма законное желание познакомиться со своим супругом иначе, чем с помощью предписанного посредничества посланника. Может быть не без некоторого удовольствия она узнала, что не совсем чистая любовь пылкого ее провожатого давала ей возможность окончить этот продолжительный супружеский новициат. Английский вельможа не имел недостатка в причинах, могущих оправдать его отъезд: мятеж в Лондоне возобновлялся, в Уиндзорском кабинете накапливались дела; некоторые державы грозили Англии разрывом; наконец Карл I, нежность которого к молодой супруге смирялась в течение долгого месяца, начинал обнаруживать нетерпение. Все это казалось королеве-матери более вероятным, нежели доказанным.

Здесь обязанность историка становится строгой: необходимо сказать, что Мария Медичи, давно знавшая о страсти английского министра и, смотря несогласно с Людовиком XIII на последствия; какие могли произойти от этого, ощутила живейшую досаду при виде поспешности, с которой удалялся Бэкингем. Не трудно соображениями высшей политики объяснить эту чрезмерную снисходительность итальянской принцессы, и эти высокие интересы прикрывают много безнравственности. Мария Медичи еще здоровая, крепкая мать хилого монарха, предвидела все, что регентство неопытной государыни может отдать ей в руки; и сгорая нетерпением схватить бразды государства в царствование малолетнего короля, она сознавала, прежде всего, необходимость, чтобы он родился. Пора объяснить, что королева-мать, которой так оскорбительно изменил Ришельё, чувствовала к нему лишь глубокую ненависть и возлагала на Бэкингема тем более сильные надежды, что министр этот был могуществен. Она питала и другие замыслы, основанные на близком супружестве второго ее сына с принцессой от крови Медичи; но кроме того, что ранняя распущенность этого молодого принца, заставляла опасаться за истощение, – его крайняя ветреность, слабость характера, переменчивость и непостоянство – давали предчувствовать, что может быть невозможно удержать его в данном направлении и что он будет доступен вполне влияниям. Вследствие этой боязни она перенесла надежды на свою невестку. Именно со времени этой перемены она жила в добром согласии с испанкой, и с тех же пор начала защищать ее от ревнивых подозрений короля, который конечно не мог угадать запасной мысли матери.

Мария Медичи скрывала, что и весьма понятно, свою досаду о поспешном отъезде Бэкингема. Она в постели простилась со своею дочерью и прочла ей трогательные наставления об обязанностях королевы и супруги. Прощание было очень чувствительно и кроткая Генриетта не переставала плакать. Если не смотря на обыкновенно льстивые обещания Гименея, молодая девушка с грустью покидает мать, с которой разделяет ее улица, а порой и одна только стена, то что же если моря должны разлучить ее с этой нежной покровительницей, когда ей предстоят сношения с чужими людьми! В отечестве мы находим еще семейство и вне уз крови; общность мнений, привязанностей, национальной славы устанавливаете таким образом родство. Но вне родины паши связи, наша дружба представляют нечто не полное, искусственное; даже до нежности наших детей, чувства которых, выражаемый на чужом языке не столь трогательно ласкают наш предубежденный слух.

Молодой герцог Анжуйский, принцы Конде и Конти, Вандом и маршалы Бассомпьер и Форс должны были сопровождать Генриетту Французскую до корабля; царствующая королева с остальным двором проводила ее за вороты Амьена. В минуту, когда Бэкингем подошел к карете Анны Австрийской попрощаться с нею и с принцессами Конде и Конти, сидевшими с королевой, говорят, видели, как он горячо целовал платье ее величества; затем, покровительствуемый занавеской дверец, которую легкий ветерок на несколько секунд поставил между Анной и ее спутницами, он сказал ей что-то на ухо, а когда зефир снова отвеял шелковую ткань, две крупные слезы показались, из глаз английского министра. Лицо королевы мало выражало гнева, черты ее, напротив, обнаруживали нежное сожаление, и прекрасные глаза, подернутые томностью, прикрылись длинными ресницами, казалось для того, чтобы скрыть наполнявшие их слезы.

Мало известно относительно долгого разговора, происходившего перед отъездом Генриетты, между королевой и госпожой Шеврёз, – однако сохранилось несколько подробностей, которые мы должны воспроизвести здесь. На первой аудиенции, данной в Лувре Бэкингему, Анна Австрийская имела на плече бант из лент, которые в числе двенадцати украшены были алмазными наконечниками; наряд этот весьма тогда изысканный, подарил ей Людовик XIII за несколько дней до приезда английского министра, который любовался его изяществом и великолепием. В момент разлуки с человеком, который выказывал ей столько любви, королева отбросила щекотливость до такой степени, что захотела представить ему недвусмысленное доказательство взаимной нежности, и герцогиня Шеврёз, долженствовавшая, сопровождать Генриетту в Лондон, получила поручение передать герцогу алмазные наконечники. Вследствие этого Анна вручила своей фаворитке футляр во время разговора, подробности которого нам не хорошо известны, но которого иные характеристическая черты освещает это обстоятельство, группируясь с другими не менее выдающимися обстоятельствами. К несчастью, когда эта драгоценность переходила в руки госпожи Шеврёз, графиня Ланной, знавшая зеленый сафьянный футляр, заметила его уголок, не искусно скрытый герцогиней. Подобное открытие было очень важно для этой статс-дамы, преданной, как известно, кардиналу, и которая ни мало не сомневалась в цели, предназначенной этим алмазам.

По отъезде Генриетты и ее свиты началась деятельная корреспонденция между Анной Австрийской и обязательной Мари; Латур, слуга, носивший плащ ее величества, был ее курьером. Поездки этого верного слуги взад и вперед по булоньской дороге были так часты что губернатор получил приказание держать ворота отпертыми во всякий час ночи, чтобы никто не останавливал этого исправного посланца. Впрочем, тайная цель этой корреспонденции не замедлила сделаться подозрительной.

Какова, бы ни была потребность, которую чувствовала эта нежная государыня – переписываться со своей фавориткой, этого было недостаточно для объяснения столь оживленной корреспонденции; но никто сперва не разгадал настоящей ее цели: злословие только предполагало, что в каждом из этих посланий обменивались взаимным чувством любви Бэкингем и королева.

Лафейма поспешил собрать своих людей в Амьенской гостинице: раздав им несколько денег, он предложил им наипоспешнее ехать в Париж, куда, прибавил он, сам он намерен был отправиться за получением обещанной награды.

– К нам, может быть, будут придираться, продолжал он с грустью: – относительно сущности оканчивающегося похода; но вы можете быть уверены в моей честности, что я озабочусь выставить во всем блеске наши подвиги. Клянусь моей доброй шпагой! воскликнул он в заключение: – я распишу жертвы, павшие в Валь-де-Грасе и Компьене.

– Очень хорошо, сказал с жаром один забияка, бывший прежде аббатом: – так Марк, Антоний окончательно растрогал римлян, показав им окровавленную тунику великого цезаря.

– Да здравствует господин Лафейма! закричали все присутствовавшие.

– Мы ему вручим гражданскую корону, продолжал ученый расстрига: – за то, что он не отчаялся в нашем деле.

Шутка эта, заключившая заседание, вызвала всеобщую веселость, среди которой разбрелась беззаботная шайка… Некоторые негодяи отправились в путь немедленно, другие смешавшись с гуляками – пажами знатных вельмож – ходили с ними по городу, задувая фонари мирных граждан, целуя встречных женщин и простирая дерзость до того, что даже обнимали их в присутствии мужей, которые не смели защищать своих супружеских прав против таких дерзких повес.

Спокойствие царствовало в городе Амьене; большинство вельмож уехало провожать королеву Генриетту; кое кто из знати обоего пола возвратились в Париж; все товарищи Лафейма пустились туда же; при королевах оставалась лишь небольшая часть свиты. Мария Медичи лежала еще в постели. Анна Австрийская со своей стороны жила, очень уединенно: она преобразила в мирную пустыню свое прелестное обиталище на берегах Соммы. Это мрачное спокойствие, вслед за шумными удовольствиями длилось уже два дня, как вдруг разнеслось известие, что герцог Бэкингем один возвратился в Амьен. Это неожиданное обстоятельство, по крайней мере для королевы – матери, чрезмерно удивило ее в первую минуту; но после долговременного пребывания при дворе Генриха IV, не было ни одной любовной интриги, уловки которой остались бы для нее тайной: она мигом проникла и цель настоящей. Что касается королевы Анны, то она превосходно разыграла удивление, когда ей доложили о возвращении фаворита Карла I, который приехал уже в отель, занимаемый Марией Медичи.

– Снова возвратился, Ножан, – сказала она своему камергеру, бывшему тогда в ее комнате: – а я думала уже, что мы от него избавились.

Мольер, сорок лет спустя не мог бы заставить лучше выразиться своего добродушного Тартюфа.

Оставляя английскую королеву в Калэ, Бэкингем выдумал, что получил депеши от своего государя, обязывавшие его возвратиться к королеве-матери, чтобы войти в сношения относительно более тесного союза, чем тот, который был заключен между дворами Луврским и Уиндзорским. Таков был предлог, заявленный английским министром Марии Медичи, когда он испрашивал предварительной аудиенции, неизбежной для того, чтобы быть принятым у Анны Австрийской. Возвращение это, изобретенное госпожой Шеврёз, было очень остроумно: ловкая фаворитка думала не без основания, что вслед за разлукой влюбленных, шпионство Лафейма и злобное внимание двора прекратится само собой и что быстрый приезд Бэкингема не даст им времени снова приняться за свои наблюдения. Конечно, самое благоразумное было бы возвратиться в Амьен тайно, но этот секрет, который казалось должен бы был менее компрометировать королеву Анну, скомпрометировал бы ее окончательно гораздо более, вследствие весьма естественного объяснения, какое могли придать непонятному бегству герцога из свиты Генриетты.

Вдова Генриха IV изъявила согласие на свидание, хотя и лежала в постели; она приняла мнимого посредника, смеясь и слушала с лукавством, выражение которого смущало неоднажды рассказ басни, впрочем, весьма запутанной, которую он старался выдать за истину.

– Господин герцог, отвечала мать Людовика XIII, считавшая предмет не столь важным, чтобы изгнать улыбку со своих уст: – я ни мало не сомневалась, что король, мой сын, примет с удовольствием новые предложения его Британского величества, ибо он в душе сильно желает видеть доброе согласие между обоими дворами. Это поручение будут обсуждать в первом совете.

– Удостойте уверить, ваше величества, знаменитого Людовика XIII, что король, мой государь, с радостью примет вечный союз между обоими дворами.

– Залогом, что вы разделяете столь мирное, столь горячо-дружественное расположение служит мне ваше обратное путешествие, предпринятое вами сегодня, сообщить мне это предложение лично.

– Я принял на себя это путешествие, отвечал министр с некоторым замешательством: – чтобы лично доложить вам о намерениях моего двора и полагал в душе, что не мог большей готовностью…

– Исполнить намерение, которое вас привело сюда, перебила королева: – вот чему я охотно верю, господин Бэкингем и убеждена, что вы действовали от души.

– Ваше величество отдаете мне справедливость.

– И я хочу, чтобы вам отдала ее также и королева, моя невестка. Повидайтесь с этой государыней прежде вашего отъезда, господин герцог, и когда увидитесь с моей доброй Генриеттой, скажите, что я поручила вам передать ей мое новое благословение.

С этими словами Мария Медичи протянула руку любимцу Карла I, который, будучи очарован последними словами королевы-матери, с жаром поцеловал эту руку и удалился.

Едва он вышел, как явилась госпожа Лоннай. По собственному побуждению она пришла спросить у Марии Медичи – можно ли было королеве, ее невестке, не оскорбляя приличий, принять английского министра на аудиенцию, которой он уже испрашивал у этой молодой государыни.

– Отчего же нет? – отвечала флорентинка: – что же ей помешает принять герцога? Ведь я приняла его.

– Но я не знаю, прилично ли ее величеству допускать в свою комнату мужчин, когда она еще в постели?

– Но разве же я не допустила в свою?

– Осмелюсь заметить вашему величеству, что ваши лета…

– Мои лета, графиня! Если вы хотите иметь понятие о промежутке, отделяющем мой возраст от дряхлой старости, посмотритесь сами в мое зеркало.

Этот ответ, которому придали, еще более выразительности тон и итальянский взгляд, столь способные на иронию, охладил реформаторское рвение госпожи Ланной.

– Я считала бы себя навеки несчастной, если бы могла подвергнуться немилости вашего величества, сказала она дрожащим голосом: – но известно, что король получил свыше великие принципы целомудрия…

– Мы увидим впоследствии, будет ли Людовик столь непохожий характером на своего отца, великого короля – в состоянии подняться на такую высоту, как он. Ступайте немедленно к королеве, моей невестке, и не премините ввести господина посланника в ее комнату. Вы не сумеете понять, как политика должна быть благосклонна к фавориту могущественного монарха, и ваша щекотливость весьма легкомысленна в таком важном деле.

Графиня поклонилась и вышла. Она просила всех дам на эту аудиенцию, но ее настойчивая осторожность не имела успеха: одна только принцесса Конти со своей шестидесятилетней стыдливостью отвечала на этот призыв.

При входе английского министра к королеве Анне, старая ее статс-дама успокоилась немного при виде его церемонных поклонов: этикет не был оскорблен и, по крайней мере, в этом отношении. Графиня с гримасой, которой она старалась подражать улыбке, подвинула герцогу стул, заранее для него приготовленный по незапамятному обычаю, вследствие которого французские королевы во время даваемых ими аудиенций позволяли садиться тем, кто имел право находиться пред ними с покрытой головой. Но, отвергнув обычный церемониал, Бэкингем бросился на колени у постели Анны Австрийской, ссылаясь, что в его отечестве королеву приветствовали подобным образом. Графиня кинулась поднять такого усердного царедворца, но он не смущал ее более: наклонившись над постелью, он целовал ее одеяло с таким жаром и с такими восклицаниями, что его можно было принять за помешанного. Однако госпожа Ланной, охватив своими тощими руками воспламененного англичанина, старалась вывести его из подобного непочтительного положения, ибо лицо его, скрываясь под кружевами, которыми обшита была подушка, так приблизилось к лицу Анны, что дерзкие губы легко могли, сорвать поцелуй. В этот момент Бэкингем схватил руку королевы и судорожно прижимал ее к груди. На подобные демонстрации, положительно беспримерные в дипломатических летописях, Анна не протестовала ни одним словом: от смущения или от изумления она казалась немой. Она ограничилась лишь несколькими вздохами, вызванными без сомнения негодованием, которое конечно выразили бы ее глаза, если бы не были наполовину закрыты, неописанным чувством, овладевшим ее величеством.

– Нет, герцог, нет, я не потерплю, чтобы вы забылись до такой степени, воскликнула старая дуэнья, острые когти которой зацепились за шелковый кафтан Бэкингема, чтобы оттащить его от постели. – Во Франции не существует обычая, чтобы королеве выражали почтение таким необыкновенным образом.

– Э, почтеннейшая графиня, отвечал нетерпеливо герцог, ухватившись за одеяло: – я не француз, не знаю ваших обычаев, и меня не принудят исполнять их.

– По крайней мере, милорд, уважение, которым вы обязаны к ее величеству, должно заставить вас быть более почтительным.

– Никто не питает в сердце такого уважения к ее величеству, как я, ибо у меня это чувство доходит до обожания.

– Это-то, именно и неприлично, и я должна не допускать вас до выражения столь странного почтения: это лежит на моей обязанности.

– Я не считаю необходимым подчиняться этому, возразил министр, сопротивляясь.

Во время этого спора и резких жестов, его сопровождавших, госпожа Конти, стоя в ногах у кровати, оставалась нейтральной. Испытующий взор ее устремился на королеву, когда Чрезмерная близость влюбленного посланника позволила открыть черты Анны и самая злобная улыбка появилась на губах внимательной наблюдательницы. Это выражение физиономии прежде всех поразило Анну Австрийскую, которая наконец пришла немного в себя.

– Встаньте, герцог, сказала она, отнимая в первый раз руку: – встаньте, или страшитесь моего гнева.

– Повинуюсь вашему величеству, ваше приказание для меня очаровательный закон…

И все-таки герцог не повиновался.

– Право, сказала Анна, не совсем удачно подражая гневу, который хотела выказать: – подобная дерзость непонятна… Удалитесь из моего присутствия… Уйдите, герцог!

Королева замолчала после этого строгого приказания; но принцесса Конти заметила но движению губ ее величества, что она проговорила несколько слов больше, и чуткий слух принцессы, казалось ей, схватил окончание на слог ром.

Как бы то ни было, но последние слова подействовали словно талисман на волю Министра; он поднялся, почтительно и вместе важно раскланялся и вышел из комнаты к величайшему удовольствию графини Данной, которая не преминула приписать себе всю честь этого запоздалого отступления.

Через несколько минут Бэкингем сел в карету и поспешно выехал из Амьена. Но хотя принцесса Конти и присутствовала при этом отъезде, тем не менее была озабочена окончанием на ром, которое, казалось ей, подслушала. Вечером, когда начали спускаться сумерки принцесса, взяв под руку своего конюшего, отправилась гулять на красивый луг, на берегу Соммы, перед домом, занятым Анной Австрийской. Известно, что сад этого отеля спускался до самой реки, окаймляя ее густыми деревьями. Принцесса находилась на противоположном берегу. Вечер был прелестный. Она со своим кавалером уселась на дерновом холмике, и все свое внимание устремила на темневшие беседки сада.

Несколько раз конюший напоминал ей, что становится свежо и заявлял боязнь, чтобы она не простудилась. Принцесса, не отвечая на эти предупредительные замечания и не отвращая ни на секунду взора, более двух часов устремленного на одну точку, схватила полу плаща своего конюшего и накинула ее себе на плечи, что представило странное отношение между особами, составлявшими эту группу.

Наконец когда на амьенской соборной колокольне ударило полночь, черная точка, отделившись от массы кустарников, подошла к реке, озаряемой бледным лунным светом. Принцесса немедленно распознала лодку с тремя особами, которая в прямом направлении переплыла Сомму.

– Встанем, сказала принцесса, увидев, что два пассажира направились к холмику, в то время как третий, по-видимому, перевозчик, пустил свою лодку по течению.

Любопытная принцесса увлекла своего конюшего за ближайший куст, чтобы их не заметили гуляющие, ибо они проходили очень близко. Предчувствие не обмануло ее – она узнала Бэкингема и Уильяма. Окончание на ром могло быть теперь объяснено фразой: «Я вас приму в саду сегодня вечером». Отправляясь от известного к неизвестному как в математической задаче, легко прийти к разъяснению сцены, происходившей утром у постели королевы. По всем вероятиям ее величество согласилась видеться с герцогом, но торжественной аудиенции не было достаточно пылкому влюбленному, и все допускает предполагать, что он испрашивал ее только для того, чтобы Анна, из боязни его увлечений, назначила ему тайное свидание. И, как видно, он успел в этом.

Карета министра дожидалась на этом самом берегу Соммы, и он для большей таинственности переплыл реку, через которую должен был переправиться где-нибудь дальше Амьена. Принцесса Конти и ее конюший вскоре услышали стук колес, который, уносясь постепенно, исчез в отдалении.

Через день стало известно по возвращении принцев, провожавших английскую королеву до Калэ, что она отправилась накануне, как только дождалась герцога Бэкингема. Прекрасный английский флот установился по этому случаю вдоль французского берега и из всех своих батарей, приветствовал молодую государыню Соединенного королевства, в то время как форты Дувра и Дилл повторяли на британском берегу этот салют, гром и дым которого разносился океанским ветром. Генриетту проводил на борт великолепного военного корабля брат ее, герцог Анжуйский, и другие принцы крови, где приняли ее при звуках музыки. Матросы, скрытые между парусами, повинуясь сигналу, поданному с юта, бросили на палубу облако лепестков белых роз и апельсинового цвета, покрывших королеву ароматным снегом. Адмирал, начальник этого плавучего города, праздновавшего прибытие государыни, провел ее между двойным рядом блестящих офицеров в кают-компанию, где был приготовлен великолепный обед. Английская суетность ярко выразилась в массивном золотом сервизе, который можно оценить, по крайней мере, в три миллиона франков. После обеда французские принцы, сойдя на яхту, которая должна была перевезти их на берег, присутствовали при величественном отплытии эскадры. В то время, как добрая Генриетта с палубы своего великолепного корабля посылала последние прощальные поцелуи брату, вечерний ветер надувал паруса и играл разноцветными флагами, которые долго еще виднелись на горизонте герцогу Анжуйскому и его товарищам.