Бог даровал мне жизнь путешественника.

Человек, как известно, сверхсложный объект познания, и его потенциал практически неограничен. Каждый – многокачествен, многоуровнев, многозначен, непознаваем до конца. Но совсем немного людей, которые в высокой степени показали всю эту чудесную потенциальность человеческого существа. И. А. Ильин приводит слова Томаса Карлейля о большинстве людей и их несовершенной жизнедеятельности: «Вы достаточно чисты, но вы – мякина, неискренняя гипотеза, ходячая фраза, формула; вы вовсе никогда не прислушивались к биению великого сердца вселенной» [32, 364].

Но всегда были и будут исключения. И одно из ярких исключений – великий русский путешественник-экстремал (а также священник, писатель, художник, человек мира) Федор Филиппович Конюхов. Он действительно по-своему «прислушался» к голосу бытия и страстно захотел как бы ненормального: покорения мировых океанов, великих гор, стихий воздуха и другого. Покорения земного шара. И при этом еще пожелал стать писателем, художником, священником. Да куда же больше, Федор? Откуда эти явно завышенные (для обычного человека) желания, ожидания, потребности, сильнейшие способности, формы деятельности и необычайные отношения к миру?

Родился Федор 12 декабря 1951 года на берегу Азовского моря, в селе Чкалово (Троицкое) Приазовского района Запорожской области в цветущей советской Украине (УССР). Отец его – Конюхов Филипп Михайлович, потомок рыбаков-поморов из Архангельской губернии. Очень вероятно, что в судьбе Федора Конюхова сказалась эта акцентуированная рыбацко-поморская жилка, а также его неиспорченная изначальная русскость. Как заметил Н. А. Бердяев, «подлинно есть в русском духе устремленность к крайнему и предельному» [4, 58], особенно у некоторых личностей.

Федор Филиппович Конюхов в одиночку совершил четыре кругосветных плавания, несколько раз покорял Джомолунгму, пятнадцать раз пересек Атлантику на парусных яхтах, один раз на весельной лодке. Он первый в мире человек, который достиг пяти полюсов нашей планеты: Северного географического (три раза), Южного географического, Полюса относительной недоступности в Северном Ледовитом океане, Эвереста (полюса высоты), мыса Горн (полюса яхтсменов). И не счесть иных экстремальных путешествий этого уникального человека.

Федор Конюхов – это, несомненно, по-настоящему ненасытная личность в области путешествий, приключений и человеческих возможностей. Он – сверхпутешественник и пан-путешественник, или по-гречески σούπερ-ταξιδιώτης (soúper-taxidiótis) и παν-ταξιδιώτης (pan-taxidiótis). Он так открывает свою идею-фикс, свою романтическую мечту: «Я объездил и исходил все континенты и все океаны. Но до сих пор меня завораживают дальние странствия, необыкновенные приключения (выделено мной. – В. К.). Я мечтаю о фантастических мирах!» [33, 308]. «Фантастические миры» – это неизведанные миры, труднодоступные места планеты, необычные приключения и даже то, что невозможно представить хоть как-то самому Конюхову. Уже поэтому понять его почти невозможно или просто невозможно. Не состоялся ли в Конюхове идеал человека (причем в духе не только Платона, но и Православия, Одиссея, библейского Давида, известных викингов, крупных путешественников и первооткрывателей, гениев человечества)?

Его «ненормальность» настолько зашкаливает, что остается только сопереживать и восхищаться этим человеком. Когда он завершил свою вторую одиночную и крайне тяжкую кругосветку, пройдя на яхте «Формоза» 35000 миль с востока на запад, и прибыл в порт Килун на Тайване, он сразу же стал как бы одержимо мечтать о новых путешествиях – «покорить все высочайшие вершины мира, добраться в одиночку к Южному полюсу» и т. д. [33, 335]. Не думая об опасностях? Или он из тех, для кого почти невозможные мечты – это über alles (нем. превыше всего)? Не есть ли это русская борьба за невозможное (как у Шестова, Бердяева и др., но борьба практическая)?

Он при этом ясно понимает, признает, что романтика «дальних странствий» – это тяжкая и крайне опасная борьба человека с природой и с самим собой. «Любая из экспедиций была испытанием характера, в опасностях выявлялась моя реакция на стресс, границы моих физических возможностей. Не счесть, сколько критических моментов на грани жизни и смерти было у меня… Часто задаю себе вопрос: не искушаю ли я Господа Бога, не слишком ли далеко я захожу в поисках приключений?» [33, 310]. Автор может признаться: у него тоже было несколько «критических моментов на грани жизни и смерти». Но сказать, что их было «не счесть» и что есть жажда пережить новые критические моменты, он не может. Здесь начинается большое авторское непонимание личности Федора Конюхова.

Тут как бы сверхчеловеческое – резкая дорога вверх, при этом русское вопрошание: не искушаю ли я тебя, Господи? Федор слишком «широк» и не хочет сузиться. Сузиться для Конюхова – это не быть.

Тогда можно предположить: если с молитвами идти опасным путем, даже запредельно опасным (а Конюхов именно так всегда и делал), то Господь может помочь и спасти, даже там, где «верная» гибель? Или, для другого путешественника, все пошло бы по неожиданному (худшему) сценарию? Второе вероятнее. Потому что Федор, скорее всего, в каждом путешествии был очень близок к Богу. И Бог из любви к нему его берег.

Откуда в нем это бесстрашие? Например, в Тихом океане он записал: «Поражаюсь высоте волн. Они идут медленно, но такие высокие, что, когда поднимаешься на гребень, видно далеко-далеко. А когда опускаешься между двумя волнами, словно валишься в погреб: даже солнца не видно» [33, 95]. Не «боюсь», а «поражаюсь». Как будто каждый такой взлет к небу и падение «в погреб» не есть знак смертельной опасности.

Вспоминая ураган в Тасмановом море, Федор отметил: «Там метров 20–25 были волны» [33, 88]. И даже высотой в 30 метров. Ветер бывает такой, что «„Караана“ временами ложится парусами на воду» [33, 112]. Откуда в человеке эта иррациональная необходимость страшной игры с собственной смертью? Бывало также, что достаточно тяжелая яхта опрокидывалась кверху дном. И как же он справлялся с этой проблемой?!

В океанах, парадоксально, не до романтики, и рыба, как думают неискушенные о ее обилии, не ловится. «На палубе нашел рыбу и съел ее, не чистя и не жаря. Так хочется чего-нибудь свежего» [33, 165]. Человек – Конюхов – хочет предельно жить и выживать. На меньшее он не согласен. Не есть ли это русский максимализм? Другие народы менее подготовлены к такому форс-мажору.

В свою первую кругосветку Федор надумал как-то искупаться, обмотался веревкой, чтобы не отстать от яхты, «наклонился за борт, чтоб набрать воды, – Боже ты мой! Возле борта стоит акула», метров пяти-шести длиной [33, 157]. «Вся черная, грязная, глаза навыкате» [33, 157]. Пытался отпугнуть ее багром – без реакции. Федор отказался от купания. А ведь мог бы и не отказаться! Однако это показывает наличие и здравого смысла в судьбе нашего экстремала. Впрочем, вероятно, могут найтись и такие экстремалы, которые рискнут «испытать» себя в одиночном купании в открытом океане рядом с огромной акулой. Как говорится, «безумству храбрых» поем мы песню.

«Отгадка» же Федора Конюхова видится так: во-первых, о нем был несомненный Божий промысел. Это почти абсолютно уникальный и редкий промысел. И может быть, поэтому Господь помогал Федору. Федор не испортил Божий замысел о себе, не умалил, не ограничил. И, возможно, рискнул даже на большее (ведь была же у него сильная свобода воли). Он целенаправленно делал из себя, причем с необходимостью, именно промыслительное, выжимая все до последних соков и, кажется, даже больше. Его очевидная вера в Бога, а также еще более убедительное достижение в 2010 году статуса диакона Запорожской епархии УПЦ Московского патриархата, а потом и священника ясно говорят об этом. После второй кругосветки (35000 миль с востока на запад) он признался: «Только с помощью Иисуса Христа я это сделал (выделено мной. – В. К.). Как мне Его отблагодарить?» [33, 335]. Это ясное свидетельство Божьего чуда, сотворенное с человеком. Если это оценивать иначе, мы ничего не поймем в сверхчудесных приключениях Федора Конюхова.

А совершая восхождение на Эверест, Конюхов записал следующую идею: «Чтобы узнать свой путь и как идти по нему, надо все время спрашивать у Бога. Каждый свой шаг, каждое действие сверять с Ним» [33, 269]. Снова перед нами высвечивается чудо верующей жизни. Сверять с Богом! Вопрошать (вразуми, Господи!) и, несомненно, получать ответ. Это живой реальный ответ Божий, о котором знает каждый человек, обладающий опытом личных религиозных откровений.

Однако иногда Конюхов высказывается с долей романтического язычества и поэзии, например, о покорении Эвереста: «Я уверен: мне помог Господь Бог и те, кто пытался совершить восхождение и погиб в этой борьбе. Они невидимой армией поднялись с ледовых стен Эвереста, чтобы преградить путь смерти» [33, 280]. Здесь Конюхов – советский романтик, ложно надеющийся спортсмен. Не помогают и не могут помочь живым погибшие альпинисты.

Во-вторых, Федор прирожденно был готов к такой жизни: «Мой род происходит от поморов Белого моря. Многие поколения моих прародителей были рыбаками» [33, 71].

Не отсюда ли в том числе и такая глубокая любовь к морю? «Я романтик, искатель приключений. Для меня находиться подолгу в море не составит труда, так как я его люблю почти как любимую женщину» (выделено мной. – В. К.) [33, 71]. Неразгаданная никем и никогда тайна любви может действительно способствовать совершению чудес. Она открывает сверхвозможности человека, таинственно помогает ему избавиться от страха и немощей. А любовь к морю – это могучая сила, близкая к мощи половой любви.

В-третьих, это особый смысл жизни путешественника и авантюриста. «По неведомым мне причинам я родился не для легкой жизни, а для наслаждения ею через преодоление трудностей» [33, 71]. Снова приоткрывается тайна уникального Божьего промысла о Федоре Конюхове. «По неведомым мне причинам». И обнаруживается Конюхов – гедонист (помимо тщеславия и экстремального самопознания). Можно увидеть здесь и некую долю мазохизма: наслаждаться трудностью (страдательностью) в процессе достижения высокой цели.

Когда он готовился к одиночному походу к Южному полюсу, то признался в своих подлинных целях: «И тогда можно будет спокойно умереть, зная, что в этом мире, на этой прекрасной Земле, где мне пришлось жить, я сделал то, что должен сделать каждый, – поднять планку способностей человека еще выше (выделено мной. – В. К.), чем она была поднята моими предшественниками» [33, 85–86]. Здесь явлена чудовищная тяга отдельных личностей к максимальным достижениям – вопреки всякому здравому смыслу, расчету, логике, опасностям. Тяга человека к бессмертию согласно Аристотелю. Но почему «должен сделать каждый»? Здесь явная переоценка возможностей «мыслящего тростника».

Но Федор еще в детстве «поднимал планку способностей человека»: был участником необычных детских шалостей и проделок. Закаливал себя тяжелыми пробегами, плаванием в любое время года и др. Однажды ушел неизвестно куда вместе с табором цыган, и мать, плача, с трудом его нашла и привела домой. Много раз мастерил лодку для того, чтобы переплыть Азовское море. Лодку то разбивало волнами, то отец рубил ее в щепки, то лодку воровали и так далее. Но Федор не сдавался.

А во время покорения Эвереста записал: «Интересно, какой экспедицией я завершу свое существование на земле? Перебирая по этапам пройденный жизненный путь, я говорю себе, что жизнь прожита недаром» [33, 278]. «Недаром» – это когда предельно экстремально. На грани жизни и смерти. Экзистенциально. Здесь чувствуется хайдеггеровское Sein и Dasein.

Он так оценивал ценность крупных путешествий в жизни человека: но «если ты не видел Эверест, твоя жизнь на земле ничего не стоит» [33, 283]. Это, конечно, очень спорно, но для таких людей, как Конюхов, бесспорно. На меньшее они не согласны.

В-четвертых, это связанные со смыслом жизни качества – честолюбие, тщеславие и любознательность путешественника и искателя приключений. «Меня часто упрекают в том, что я честолюбив, тщеславен. Я и не стесняюсь признаться в этом. Ведь большинство людей так же тщеславны и честолюбивы, но почему-то скрывают это под маской таинственности, а в результате остаются всегда на задворках жизни, не стремясь достичь своих собственных высот. Или стесняясь сделать это.

Мне часто задают вопрос, что, кроме самолюбия, толкает меня в такие рискованные путешествия? Ответ же прост. Я – искатель приключений и давно вынашиваю идею трижды обойти планету на яхте без заходов в порты» [33, 303–304]. Ответ, конечно, совсем не прост. Как неоднозначна граница между тщеславным авантюристом (воином жизни) и, так сказать, обычным человеком. Но отсутствие стремления достичь собственных высот – показатель духовного нездоровья человека и его неизбежной деградации. Не-самореализации себя и не-служения Богу.

Виктор Франкл на эту тему рассуждал так: «Однако быть человеком означает быть обращенным к смыслу, требующему осуществления, и ценностям, требующим реализации. Это значит жить в поле напряжения, возникающего между полюсами реальности и идеалов, требующих материализации. Человек живет идеалами и ценностями» [51, 285]. «Поле напряжения» Федора Филипповича Конюхова с раннего детства было чрезвычайно высоко. Если же поля напряжения нет, то человек с легкостью может пойти по пути деградации и ранней смерти (наркомания, алкоголизм, «обломовщина», чревоугодие, аморализм, преступность и др.).

Когда в 1978 году Федор случайно узнал, что японец Уэмура дошел до Полюса в одиночку, он тут же загорелся подобной мечтой. «Запало мне в душу (выделено мной. – В. К.), что надо идти в одиночку» [33, 85]. Почему «надо идти в одиночку»? А потому, что Федор позавидовал Уэмуре, он не хотел уступать ни в чем и никому. Только быть лидером, Христофором Колумбом. Быть первопроходцем.

И все сбылось с Полюсом, и даже больше. У Христофора Колумба, отмечает Конюхов, тоже были «любознательность и любопытство». И это оказалось «рычагами человеческого прогресса» [33, 85].

К тому же Федор был уверен, что каждому человеку надо свершить то, что он получил от Бога как дар и задание. В первом кругосветном плавании на яхте «Караана» 13 ноября 1990 года Федор во время шторма записал в дневник: «Все, данное нам, – от Бога, и большего, чем дано, нам не свершить. Но не свершить того, на что благословлен свыше, уже грех» [33, 79]. Вероятно, Конюхов чувствовал – чтó он может совершить. Но понять это постороннему невозможно.

В-пятых, Федор с «раннего детства» (с десяти лет – с очевидностью) четко шел по своему намеченному пути крупного путешественника: совершал «марафонские пробеги по 100 километров в сутки. Пил морскую воду. В 15 лет переплыл на весельной лодке Азовское море» [33, 72]. «В годы учебы, утром, прежде чем отправиться в школу, делал пробежку в два километра вдоль моря, затем купался в нем в любую погоду и время года (выделено мной. – В. К.)». Кстати, закаливал себе вопреки требованиям и советам врачей. Идти, напрягаясь, по своему пути – удел очень немногих. Но это отчетливый путь к действительно заметной победе в жизни.

В школе Федор был неформальным лидером, имел много друзей, носил неслучайную кличку Капитан [33, 72]. Подростком уходил с отцом и другими рыбаками профессионально рыбачить на корабле, и все сверстники ему завидовали. Он еще в это время серьезно изучил мореходное дело, а мореходное училище только дополнило его опыт и знания.

Федор в своей жизни постоянно проходил «через огонь, воду и медные трубы». «Служил в армии, то меня направляли воевать во Вьетнам. То я в джунглях Сальвадора взрывал мосты» [33, 73]. Оказывается, Конюхов еще и русский несгибаемый солдат.

Но главное вело и сияло: в детстве он специально нанимался пасти коров и, получая один рубль в день, все деньги тратил на «книги о полярных странах и приключениях в джунглях и американских прериях» [33, 319]. Он признался в весьма зрелом возрасте: «В глубине моего сознания еще осталось детство, с годами оно не выходит из моей телесной оболочки. И я этому рад» [33, 309]. Эта детскость в жизни взрослого человека – Божий дар в скучной и суетной жизни, возможность жить, причем с неослабевающим оптимизмом.

В-шестых, Федор всегда твердо шел до конца, имел сильную, скорее, сверхразумную, целенаправленную волю. После нескольких путешествий Конюхов признался, что не желал бы, чтобы его сын Оскар стал путешественником. «Слишком опасное занятие. Но хочу, чтобы он шел к своей цели так, как я» [33, 84]. И тут он прав: сын Оскар – совсем другой человек, совсем другой человеческий мир. И невелика вероятность, что столь трудное жизненное дело окажется одинаковым у выдающегося отца и его сына. А вот шансы погибнуть у сына могут оказаться слишком высоки.

А шел к своей цели Федор почти как супермен. В яхт-клубе советского города Находки ему, мечтавшему о кругосветном плавании, говорили: «С ума сошел, кто же тебя выпустит одного, да и где ты достанешь яхту?» [33, 73]. Для советского человека это действительно было невозможно. А он думал: «Но в кругосветку можно идти и стариком, как англичанин Фрэнсис Чичестер» [33, 73]. Он никогда не сдавался перед «каменными стенами». И в конце концов все преодолел.

И путь однажды (вдруг) открылся. Директор страховой компании «Дальроссо» В. Шахов выписал Федору Конюхову чек на 100 тысяч долларов для приобретения яхты. А когда он отплыл на купленной в Австралии яхте, отплыл из австралийского порта, он никого из официальных соотечественников не оповестил. Отплыл на свой страх и риск. Оповещение посольства СССР закончилось бы, несомненно, запретом.

В начале второго кругосветного путешествия на яхте «Формоза» все его товарищи-моряки по разным причинам отказались продолжить плавание. Лысенко, например, у берегов Гонконга сказал, что «он сокращает рейс из-за потерянного времени и не будет совершать кругосветное плавание». Конюхов тогда написал: «Это означает, что я останусь один с дорогой яхтой, без знания языка. Что меня ждет?! Какие приключения?! Так, надо настроиться на успех и идти своим курсом» [33, 294–295]. Конечную причину отказа своих товарищей Федор объяснил просто: «У них никакого не было интереса в плавании. Они не хотели обойти вокруг света, вот и не выдержали» [33, 316]. Федор оказался единственным крупным путешественником из всех своих опытных товарищей-моряков.

Когда он плыл по морям и океанам, то почти всегда приходилось плохо и случайно питаться, чутко спать, очень много и на пределе сил работать. Например, Федор записал о плавании по Тихому океану: «Уже прохладно по утрам спать в штурманской рубке. В каюте я не сплю, потому что она внизу, я боюсь не услышать работу парусов» [33, 322]. А это означало, что яхта могла уйти с маршрута или даже перевернуться.

В бухте Марианских островов у Конюхова угнали яхту. Он не стал в силу здравомыслия обращаться в полицию, а «решил в одиночку вернуть яхту». «У меня всегда получается лучше, когда я один. Я привык все делать в одиночку» [33, 329]. И яхту он в одиночку вернул: обнаружил тайную пиратскую бухту и четырех похитителей. Дождался, когда двое из них отправятся на сушу. В темноте подплыл, оглушил и связал оставшихся двоих и в свою очередь угнал родную яхту. Тут уже впору снимать голливудский шедевр о приключениях Федора.

В-седьмых, это тайна отношений Конюхова с собственной смертью. Он признается: «Самая лучшая смерть – это та, которая далеко в путешествии, на пути к своей цели: либо к вершине – к Эвересту, или в плавании вокруг мыса Горн. …Но только не в больнице» [33, 279]. Это может быть бессознательным желанием экстремальной смерти (как подобает великому путешественнику). Или желанием не только необычной жизни, но и необычной смерти. Обычное почему-то претило (и очень сильно) Федору Конюхову.

У Хайдеггера, возможно, есть философское объяснение Конюхова: смерть – «самая своя возможность присутствия» и оторванность от людей [52, 263]. И еще: смерть – это «своя крайняя способность быть», это великая экзистенция. Смерть – это возможность «быть самим собой», «в себе самой уверенной и ужасающейся свободе к смерти» [52, 266]. У Федора эта уверенная и ужасающаяся свобода к смерти была налицо.

Эта свобода проявлялась у Федора неоднократно, в том числе и в нескольких его успешных подъемах на Эверест. Экзистенциальная свобода быть, не исключая бытийственной смерти.

Эверест «в 1856 году в честь Джорджа Эвереста» назвали британцы [33, 268]. Другие названия горы – Джомолунгма («Богиня – мать земли»); «непальское название – Сагарматха (в переводе с санкрита – „Небесная вершина“)». Федор пишет: «Это не гора, а какое-то чудо. Высота поражает, да и сам цвет не такой, как обычно у гор» [33, 270]. Свое пребывание на Эвересте в базовом лагере, на высоте 5300 метров Федор описывает в следующих словах: «Со стороны ледника часто раздается гул падающих лавин» [33, 269]. Но это его, парадоксально, скорее, радует! Хотя раздается гул смерти (альпинистов). Но для Конюхова это его бесценный «фантастический мир»!

Он спокойно описывает Эверест как кладбище альпинистов, которых никто и никогда не хоронит, а очень часто и не помогает при травмах или заболеваниях. Все хотят, прежде всего, покорить Эверест. Ведь другого случая может и не быть. «На подходе к южному седлу Эвереста на высоте 8000 метров на веревочных перилах висит мертвый индийский альпинист. Он погиб несколько дней назад от сорвавшегося камня. Его труп мешает проходу. Но никто не решается отстегнуть его страховочный карабин, чтобы он улетел вниз» [33, 279].

Федор рассказывает о смертельно опасных случаях при восхождениях на Эверест и на другие восьмитысячники. Например, об истории Владимира Захарова на Эвересте. «Мы дышали через маски кислородом. Володя остановился и сел, чтобы сменить баллон. И тут же полетел вниз, на китайскую сторону Тибета. Под Володей оборвался снежный карниз. <…> Володя повис на веревке, которую я держал, над пропастью в три километра». Сережа Пензов оценил безнадежность случая и сказал Конюхову: «А куда спешить?» Пока они рассуждали, «показалась одна, а затем и вторая рука. А потом на гребень выполз и сам Захар, как мы его звали между собой. Мужественный парень и сильный. Без кислорода и чьей-либо помощи выбрался из пропасти. Не каждый смог бы это сделать» [33, 281–282]. Таким был и сам Конюхов. Другой случай рассказал Федору альпинист Женя Виноградский. Он показал на Чо-ойю («Милость богов»), 8201 метр. «На нее Женя взошел прошлой осенью, оставив лежать мертвым Юру Гребенюка, погибшего от сорвавшегося камня» [33, 283]. И таких случаев, связанных с Конюховым и его знакомыми, было множество, в том числе в океанах и морях.

Одна из самых трудных и опасных гор Гималаев – Макалу, или Черный Великан. Это пятый восьмитысячник, 8485 метров, «самый трудный восьмитысячник для восхождения, успеха добиваются менее 30 % экспедиций» [33, 220]. Разумеется, не все неудачники погибают при восхождении на Макалу. Кто-то просто не справляется с задачей, отказывается от дальнейшего восхождения.

В-восьмых, это яростная нелюбовь романтика-путешественника и экстремала к миру мещанства и скучной, размеренной жизни.

После покорения Эвереста, уже сидя в самолете, Федор размышлял так: «Мне не хочется возвращаться в мир повседневной суеты и рутины» [33, 284]. «И сейчас, сидя в кресле самолета, я думаю: какого черта ты собираешься в Россию, что ты будешь делать дома, в бухте Врангеля? Вот где настоящее сумасшествие…» [33, 285]. «Настоящее сумасшествие» – обычная жизнь. Карлейль об этом говорит так: «Единственное несчастье человека, когда он не может работать, когда он не может исполнить своего назначения, как человек» [32, 359]. В бухте Врангеля Конюхов «не может исполнить своего назначения». Там он – один из многих, но не единственный.

Настоящая жизнь Федора Конюхова – только необычная, авантюристическая и экстремальная жизнь.

Томас Карлейль, теоретический предшественник Ф. Ф. Конюхова, так объяснял путь человека: «Надо жить, а не прозябать. Да, подумай о том, что надо жить! Жизнь твоя, хотя бы ты был самый жалкий из смертных, – не праздная греза, а действительность, полная высокого смысла! Твоя жизнь – твое достояние; это все, с чем ты можешь пойти навстречу вечности. Действуй поэтому подобно звездам, „не торопясь, но и не зная отдыха“» [32, 296].

Как понять явление единственности Федора Конюхова? Как из (как бы) обычного мальчика из незаметной славянской семьи сформировался столь ненасытный человек в сфере экстремальных путешествий, приключений и испытаний человеческих возможностей? Опасность, «критические моменты», путь, на котором со смертью на «ты», – это и есть подлинная жизнь экстремала. Если философия, согласно Гегелю, «перевернутый мир», то жизнь экстремала – тоже перевернутый мир (по сравнению с жизнью обычного человека).

В природе человека спрятаны пружины необыкновенных свершений, которые могут открыться только у маргинальных личностей (гениев, святых, героев, экстремалов и других). Назначение человека, предназначение человека и конкретного человека – вещь крайне серьезная для человеческой судьбы.

Повторюсь: скорее всего, Конюхов чувствовал – чтó он может совершить. И, прежде всего, поэтому дерзал. И ценил по преимуществу грандиозные личные победы и сверхпобеды. Ему не нужны были только возможности, как для большинства. Ему нужны были невозможности, которые становились действительностью. У него была чудовищная тяга к этим максимальным достижениям. За этим скрывается и тщеславие, гордость (гордыня), преодоление самого себя, Богом предопределенная самореализация. По-настоящему прожить – это когда предельно экстремально и экзистенциально. На грани жизни и смерти, в необыкновенных путешествиях. И он с детства для достижения этих целей беспощадно формировал самого себя. И – вопреки реальности – мечтал: «Но в кругосветку можно идти и стариком»; но с молитвами можно пройти и этот трудный участок на Эвересте и т. д.

Как же отгадать вас, Федор Филиппович Конюхов? Может быть, Господь Бог через вас хочет нам сказать: яви самого себя – в пределе воли, призвания, свободы? И тогда только ты по-настоящему послужишь людям, а главное – Самому Богу. Возможно, это и есть вершина самореализации человека. Которая – экстремальна. Не-Конюховы – слабы, многочисленны, по-своему счастливы и не понимают, что происходит с «ненормальным» Конюховым. Как не понимали дети, воровавшие его лодку (для покорения Азовского моря). Как не понимала его мать, забравшая сбежавшего сына у цыган. Как не понимали товарищи-моряки, не пожелавшие плыть вместе с ним вокруг света. А Бог – понимал? Понимал, иначе бы Федор умер, как он хотел, – в экстремальном путешествии (у мыса Горн или на Эвересте).

Кто же вы, Федор Конюхов? Супермен и воплощение «быть»? Мартин Хайдеггер так объяснил бы феномен Федора: его экзистенциальное «присутствие», или Dasein – это что и как личности в данное время и в данном месте. Что она из себя представляет и как она реализует свою наилучшую возможность. «Присутствие есть всегда то, что оно умеет быть и как оно есть своя возможность» [52, 143].

Как человек сейчас и здесь самоосвобождается для своего умения «быть». «Присутствие есть возможность освобожденности для самого своего умения быть» [52, 144].

Федор Конюхов почуял, причем еще в раннем детстве, свою наилучшую возможность «быть». И никому и ничему ее не уступил!

Можно отдать свое – распоряжению людей, властей, обстоятельств. И тогда будет часто встречающееся: «Набросок своего особого умения быть отдан распоряжению людей» [52, 193]. А люди вас не пощадят и не поймут. И вы будете растоптаны жизнью и судьбой. Потому что при таком выборе экзистенциальные возможности личности нивелируются. «Эта нивелировка возможностей присутствия до ближайше доступного осуществляет вместе с тем зашоривание возможного как такового. Средняя повседневность становится слепа к возможностям и успокаивается одним „действительным“. …Воля не волит тогда позитивных новых возможностей, но имеющееся в распоряжении „тактически“ видоизменяется таким образом, что возникает видимость каких-то свершений» (выделено мной. – В. К.) [52, 194–195]. Остается «большей частью голое желание» [52, 195]. И так или почти так проживает свою жизнь абсолютное большинство людей. Это великая трагедия человечества. Но трагедия непобедимая. Только Конюховы побеждают.

Нет реализации новых возможностей, нет реальных подвижек и подвигов, нет великих целей. Человек стареет и умирает, обманывая самого себя. Думается, что это не имеет отношения к верующим людям с их живой верой в Бога. Но к светскому человеку это серьезно применимо.

А можно свое (бытие) и не предавать – включить понимание самого себя. И набрасывать свой бытийственный, «миссийный» (от «миссия») путь. «Понимание как самонабрасывающее бытие к своей способности быть» [52, 191]. Хайдеггер учит: быть истинно – это быть само-раскрывающимся. «Быть-истинным (истинность) значит быть-раскрывающим» [52, 219].

Федор Конюхов проявил, хотя порой и с чрезмерным трудом, свою решимость быть самим собой. Вызвал себя из потерянности в людях. «Решимость означает допущение-вызвать-себя из потерянности в людях» [52, 299]. Хотя почти не было шансов (кто ж тебе позволит отправиться в кругосветку? где ты яхту возьмешь? не искушаешь ли ты чрезмерно Господа Бога?).

Федор Конюхов вывел себя из «затерянности в повседневности» [52, 263]. Он бросил «себя на „ради себя самого“» [52, 327]. Это – героизм. И подвижничество.

И Федор явил «феномен исходной и собственной истины» (выделено мной. – В. К.) [52, 316].

Аминь, Конюхов! Ты победил! А другие пусть подумают (но серьезно) о себе: так ли живу, Господи? Расчистил ли я, на пути к себе, «сокрытия и затемнения», взломал ли мои «искажения»? [52, 129]. Или я согласен на не-экзистенциальную жизнь, жизнь «как у всех»?

Исходное и собственное зовет.