Был ли Жуков тем человеком, который всем сердцем, умом и душой был с большевиками? С одной стороны, он – из крайне бедной семьи и по-своему сочувствовал и верил этим радикалам. О Гражданской войне Жуков написал так: «Каждым из нас руководила твердая вера в справедливость идей» ленинской партии [26, 95]

Однако, с другой стороны, он, как и сам говорит, из тех работников (скорняков), которые были пропитаны «мелкобуржуазной» идеологией и не были склонны к фабричному коллективизму и борьбе за рабочие права. Скорняки мечтали скорее открыть свое дело и неплохо зарабатывать. Им комфортнее и успешнее жилось при капитализме.

Еще аргумент: Георгий Жуков очень хорошо пишет о комиссарах Гражданской войны (один из них, по фамилии Ночевка, дважды во время боя спас ему жизнь) – «как правило, это были безупречные люди, кристально честные и самоотверженные коммунисты» [26, 61]. Люди, которые тоже опирались на веру в справедливость коммунистических идей и желали народу счастья.

Но, с другой стороны, такие же комиссары и политические руководители, а также чекисты, не только помогали, но и в чем-то существенно мешали в деле военного строительства, в теории и планировании, в тактике и стратегии. На серьезные, судьбоносные решения влияли люди, не слишком сведущие в современном военном деле, – правящие политики Ворошилов, Каганович, Молотов, Берия и другие (включая Сталина, который доучивался в процессе ВОВ). Нередко они подписывали расстрельные списки военных людей. «Исправляли» продуманные ходы настоящих военных полководцев. Например, 22 июня 1941 года Сталин направил Жукова в Киев как представителя Ставки, где Ватутин сообщил ему о наших запланированных контрударах. «Выразив возмущение – неизвестно, где и какими силами располагает противник, – Жуков разрешил поставить свою подпись. Контрудары провалились» [49, 70–71].

Жуков справедливо полагал, что вина в тяжких поражениях 1941–1942 года лежит в первую очередь на политическом руководстве: «До войны решения о довооружении армии принимались с большим опозданием, и это – главное» [35, 509]. И понятен тогда восторг полководца в 1941 году, когда во время битвы под Москвой стали поступать в войска очень хорошие танки Т-34. Это сразу отметили и немецкие генералы, например, Гудериан.

Как тут не вспомнить оценку Красной армии (накануне войны) военным атташе США в СССР: «Самая большая слабость армии состоит в недостатке современного снаряжения, вооружения и техники (выделено мной. – В. К.). В количественном и качественном отношении они нуждаются в усилении современными самолетами, артиллерией и автотранспортом» [35, 171].

Также Жуков трепетно относился к партийному почету, депутатству на съездах партии, к высоким должностям. Полагал, что Октябрьская революция открыла ему, простому мальчишке, блестящую воинскую и политическую карьеру: «Революция дала мне возможность прожить совершенно иную жизнь, яркую, интересную» [28, 349]. Однако есть большая вероятность, что с такими качествами Георгий Жуков смог бы и в Российской империи стать крупным военачальником. А главное, времена не выбирают, и тоталитарную политическую систему очень трудно переделать. Следовательно, к ней нужно приноравливаться. Что Жуков успешно и делал, названивая, например, Сталину или Ворошилову (если он оказывался под ударом). И всегда получал помощь. Выживать приходилось не раз и не два.

Жуков искренне говорил: «Для меня главным было служение Родине, своему народу» [28, 342]. И это представляется правдой. Жуков – военный патриот, солдат, русский человек. А тех политработников, которые мешали военному делу, он, судя по его руководству, недолюбливал и «притеснял»: в 1953 году, когда он стал министром обороны СССР, «возможности продвижения по службе политработников были резко ограничены» (максимум – полковник) [49, 223]. На трагическом для Жукова Октябрьском Пленуме партии 1957 года о маршале было сказано: ограничивал влияние парторганизаций; поощрял создание своего культа личности; проявлял «склонность к авантюризму» и «недостаток партийности» [49, 245]. Скорее всего, так и было – ведь для Жукова главным было дело, а не болтовня политработников. Главным была оборона страны, фактическая подготовленность армии и флота и, прежде всего, конечно, обеспечение военной победы над врагом.

В пользу сомнительного большевизма Жукова говорят также следующие факты – обязательное изучение классиков марксизма-ленинизма, как вспоминал Жуков, ему, «надо сказать… давалось… нелегко»; но он добился результатов, хватило «духу продолжать учебу» [26, 188]. И это помогло ему в понимании организации армии и политики партии. Однако, с другой стороны, он в споре с Д. Эйзенхауэром высказывал мысль о превосходстве советского коллективизма над американским эгоизмом. И американский главнокомандующий убедился, что «Жуков верил в высокую нравственность коммунистической теории» [49, 187].

Кроме того, Г. К. Жуков, возможно, про себя верил каким-то образом в Бога-Творца. Б. В. Соколов приводит воспоминания протоиерея отца Анатолия в Ижевском соборе, который был генерал-майором во время войны и беседовал с Жуковым о Боге. Учитывая личность Соколова, доверять по-настоящему этим воспоминаниям не приходится. Но все-таки приведем их: «Я верю в силу Всемогущую, в разум Премудрейший, сотворивший такую красоту и гармонию природы, и преклоняюсь перед этим» [48, 19]. Если это правда, то можно предположить, что в том числе отсюда следовало противоречивое отношение Жукова к политработникам-атеистам.

Он с трудом терпел большую советскую ложь. Когда издали «Историю Великой Отечественной войны», Жуков говорил: «Лакированная эта история. Я считаю, что в этом отношении описание истории, хотя тоже извращенное, но все-таки более честное у немецких генералов, они правдивее пишут. А вот „История Великой Отечественной войны“ абсолютно неправдивая» [21, 577]. Эти слова «абсолютно неправдивая», причем от человека, который признан успешнейшим советским маршалом, звучат как обвинение всей советской лживой системе, которая не могла не потерпеть рано или поздно полное фиаско.

Однако живая и более полная, антиномическая истина о большевизме Г. К. Жукова выглядит так: он и был всю жизнь преданным коммунистом, веря в справедливость и будущность коммунистической идеологии, и не был, точнее, был лишь частично, истинным коммунистом (о чем и состоялся разговор). Он был и возвышен советской системой, и был как бы низложен, исковеркан этой системой. Разве что не уничтожен, как Уборевич, Тухачевский и другие.