Георгий Константинович Жуков родился в 1896 году в гуще самого обездоленного русского народа в деревне Стрелковка Калужской губернии. Его отец был подкидышем по имени Константин, которого взяла на воспитание бездетная и очень бедная вдова Аннушка Жукова. Отец зарабатывал в качестве крестьянина-сапожника очень мало. Мать, Устинья Артемьевна, – тоже из чрезвычайно бедной крестьянской семьи, очень сильная физически женщина, которая так и не смогла выбиться из нищеты. И была вынуждена даже оставлять своего грудного младенца (Алешу), чтобы заработать необходимые гроши для выживания. Алеша не выжил.

А однажды покосившийся, старый и замшелый дом Жуковых обрушился крышей на один угол. Оставаться там было нельзя, и вся семья переселилась в сарай.

И многие били мальчика Егора Жукова (Георгием его стали называть, согласно У. Спару, с 15 лет).

Отец запомнился побоями шпандырем (сапожным ремнем), а сын при этом никогда не просил прощения. А когда Егор стал учиться у родственника, мастера-скорняка в Москве, то получал побои, порой незаслуженные и жестокие, и от мастера, и от мастериц, и от жены хозяина, и от злых приказчиков. Один из приказчиков – Василий Данилов (запомнился же, даже в историю вошел!) – остался в памяти четырнадцатилетнего мальчика своими особо жестокими, садистскими избиениями «по самому малейшему поводу» [26, 19]. В российской армии в Первую мировую войну Георгию Константиновичу тоже не всегда везло в этом отношении. Однако уже всемирно знаменитый маршал написал: «Тяжелая жизнь – лучшая школа жизни. Тот, кто перенесет тяжелую, неизбалованную жизнь, – тот всегда будет господином своего положения, а не рабом, которому все равно» [35, 3]. Выходит, что тяжелые «университеты» – скорее, благо для человека, но, добавим, для достаточно сильного телом и духом.

«Господином своего положения» Егор Жуков впервые стал в 1906 году, окончив школу «на отлично и получив похвальный лист» [26, 27]. А его друг детства, Леша Колотырный, с которым они славно пели в школьном хоре, не смог даже выучить все буквы.

А во второй раз «господином» Жуков оказался в Москве – когда выучился на отличного профессионального скорняка (меховщика). Хозяин ему полностью доверял и хорошо платил, видя в Жукове честного и «безотказного работника» [26, 42]. Не так ли и не потому ли доверяли своему «работнику» и Иосиф Сталин, Климент Ворошилов и другие лидеры СССР?

Началась Первая мировая война, и Жуков решил, «что, если возьмут в армию, буду честно драться за Россию». «Жизнь закалила меня, и свой солдатский долг, я полагал, сумею выполнить с честью» [26, 45–46]. С честью – в школьной учебе, с честью – на работе, с честью – на войне. Так начинался путь великого русского национального героя. Настоящего воина, уже в 18 лет. Вскоре Георгий был отобран для учебы на унтер-офицера.

По-настоящему учиться, по-настоящему работать, по-настоящему выполнять солдатский долг. Не потому ли он часто бывал столь требователен к подчиненным, и многие, особенно нерадивые, его очень боялись?

Начальник штаба 4-й кавалерийской дивизии Л. Ф. Минюк вспоминал: «Жуков терпеть не мог ленивых, неповоротливых, бездумных и пустозвонов. Совершенно по-другому он относился к тем, кто трудился в полную силу, творчески и с огоньком» [35, 79]. Иногда дело доходило, как пишет Б. В. Соколов, до нелитературных выражений и избиений (как и у других советских офицеров и генералов). Иногда – до перевода провинившихся в штрафбат или, когда речь шла о трусах и предателях, до расстрела.

В сентябре 1942 года Жуков в качестве заместителя наркома обороны утвердил положение о штрафных подразделениях. А в 1944 году был любопытный случай на Первом Белорусском фронте, которым командовал маршал К. К. Рокоссовский. Жуков, как всегда, хотел изучить позиции врага, поднимался на недостроенный наблюдательный пункт и упал с него. Он в ярости тут же приказал снять командира корпуса, а командира дивизии отправить в штрафную роту. Заступились Рокоссовский и командующий 65-й армией генерал-полковник П. И. Батов. Ограничилось смещением комдива с должности.

Я думаю, что Уильям Дж. Спар точно показал специфику характера маршала: «Жуков был требовательным, беспощадным командующим, который часто принимал стремительные решения, практически не обращая внимания на личные чувства своих подчиненных. …Сомнительно, чтобы он выжил, действуя иначе» (учитывая характер Сталина) [49, 150]. Несомненно, что одна из главных причин симпатии Сталина к Жукову – его (Жукова) соответствие сталинскому духу управления и сталинской лихой прагматике. Но главная причина, конечно, военная гениальность маршала, военного, так сказать, кризис-менеджера, которая не раз приводила к большим успехам.

Но и К. К. Рокоссовский вряд ли ошибся, свидетельствуя о том, что Г. К. Жуков «бывал несправедлив в приступах ярости» [49, 274–275].

А сам Жуков объяснил себя так: «Меня упрекали в излишней требовательности, которую я считал непременным качеством командира-большевика. Оглядываясь назад, думаю, что иногда я действительно был излишне требователен и не всегда сдержан и терпим к проступкам своих подчиненных. Меня выводила из равновесия та или иная недобросовестность в работе, в поведении военнослужащего. Некоторые этого не понимали, а я, в свою очередь, видимо, недостаточно был снисходителен к человеческим слабостям»; «однако и теперь считаю, никому не дано права наслаждаться жизнью за счет труда другого» [26, 128].

В последних словах маршала, скорее всего, многое приоткрывается. «Не дано права наслаждаться жизнью за счет труда другого» – это и нетерпимость Жукова к недобросовестным и отклоняющимся в поведении солдатам и офицерам, к дармоедам и тунеядцам, и ненависть к эксплуататорам чужого труда, и классовая ненависть – к помещикам, дворянам, капиталистам, кулакам и другим.

Действительно, Справедливость, дисциплина и порядок были высочайшими ценностями маршала. И, как он признается, возможно, что в «излишней» степени. К тому же маршал, скорее всего, был не милующим православным человеком, а страстным, требовательным и решительным военным профессионалом (ради самого дела). И, несомненно, очень одаренным. Это, можно сказать, качества не каждого русского человека, а лучшего из лучших. И был, причем в яркой степени, русским человеком, обладал русскостью. Не это ли одна из главных причин травли некоторыми «историками» в постсоветское время Жукова как «Мясника» (якобы его кличка на фронте), как безжалостного к солдатам и офицерам и так далее? У русских действительно может обнаруживаться не только добро и теплота, но и жестокость, бесчеловечность. Об этом писал и Н. А. Бердяев. Но не искажают ли «историки» реальную живую личность Георгия Константиновича?

Кстати, о русскости маршала говорит многое: его игра на баяне (для маршала он был «хорошим баянистом», по словам Руслановой), любовь к русским песням (дружба с певицей Лидией Руслановой), к народным танцам (русская пляска маршала на банкете после подписания акта о капитуляции Германии), многие оценочные высказывания. Например, он внес в свою книгу историю о русском солдате на улицах поверженного Берлина. Солдат держал на руках немецкого белокурого мальчика лет четырех, у которого якобы СС расстреляли родителей. У солдата от бомбежки погибли жена и два ребенка. «Я буду жить как бобыль. Отдайте мне мальчугана»; но женщина рядом возразила: нет, я воспитаю племянника [28, 271]. Солдаты, уходя, одарили немцев сахаром, хлебом. И Жуков подумал: «До чего же добрая душа у советского солдата» [28, 271].

Георгий Жуков таким был, конечно, всегда, включая период Первой мировой войны. И там уже показал себя как герой России: в 1916 году он – унтер-офицер с «двумя георгиевскими крестами на груди, которыми был награжден за захват в плен немецкого офицера и контузию» [26, 56].

После Февральской революции в стране резко усилился хаос. Осенью 1917 года «некоторые подразделения перешли на сторону Петлюры», москвичей и калужан распустили по домам. Но это не коснулось унтер-офицера Георгия Жукова – его стали разыскивать украинские офицеры-националисты, возможно, как делегата большевистского полкового совета или как антинационалиста, и ему пришлось скрываться в «Балаклее и селе Лагери» [26, 59]. Вот какова как бы давняя (но неизменная) суть украинского национализма (и особенно украинского нацизма) – злейших врагов русских, православия, россиян и России! Еще вчера офицеры разных национальностей воевали вместе, были почти братья по оружию. Но Россия ослабла, и вдруг латентная (националистическая) «правда» жестко высветилась! Вплоть до преследования своего же брата по оружию.

Вскоре Жуков возвращается в свою деревню и хочет, по его словам, вступить в Красную гвардию, но тяжко заболевает тифом. Только в августе 1918 года, согласно мемуарам, он становится «добровольцем в 4-й кавалерийском полку 1-й Московской кавалерийской дивизии» [26, 59]. И начинает служить большевикам, даже вступает в 1919 году в ряды ВКП(б).

Однако американский аналитик Уильям Спар обратил внимание на такую деталь: Жуков в 1917 году провел девять месяцев в своей деревне, и это может «свидетельствовать об определенной нерешительности – какую сторону взять в разгоравшейся войне» [49, 24–25]. А в позднем интервью писателю К. М. Симонову был и такой момент откровений, который приводит У. Спар, но который не удалось подтвердить: «Жуков допускал, что если бы он был офицером до революции, то выступил бы против новой власти и провел оставшуюся жизнь в эмиграции за рубежом» [49, 24–25]. В этом не приходится сомневаться – поскольку Жуков был честен и верен присяге. Но он был всего лишь любимым солдатами унтер-офицером, из очень бедных, и в конце концов, когда победили большевики (и он серьезно поучаствовал в их победе), оказался одним из самых востребованных красных командиров. Выбора после Гражданской войны в силу честности и членства в большевистской партии у него не было вообще. Представить Жукова на месте генерала Власова невозможно.