Что нам известно о динамике технического прогресса? Экономисты уже давно признали, что традиционные инструменты экономической теории, построенной на концепции равновесия, непригодны для анализа технических изменений. Однако неясно, что можно предложить в качестве альтернативы. В экономике роста использовалась концепция равновесия как стабильного состояния (steady state), представляющего собой разновидность роста, постоянную и предсказуемую саму по себе и потому способную заменить концепцию равновесия в качестве ее динамического эквивалента. Представляется естественным рассматривать стабильное состояние как эволюционный процесс. К идее эволюционного развития нас подводят такие выражения, как «технологический дрейф» и «неумолимо надвигающиеся изменения, отчасти совершающиеся методом проб и ошибок» (Jones, 1981, p. 63). Однако этим термином гораздо чаще жонглируют, нежели реально его используют в качестве рабочих рамок. Слово «эволюция» имеет два разных значения, выступая либо как синоним «постепенного и непрерывного процесса», либо как специфическая динамическая модель, в которой решающую роль играют мутации и отбор. Два этих определения не совпадают и могут противоречить друг другу. Современные теории эволюционных изменений открыто допускают существование хаотических бифуркаций и катастроф, приводящих к новым непредсказуемым стабильным состояниям (Laszlo, 1987).

Ряд исследователей, включая историков (Cipolla, 1972, p. 46; Hindle, 1981, p. 128; Basalla, 1988) и экономистов (de Bresson, 1987), предлагали эволюцию в ее втором смысле в качестве модели технических изменений. Ниже мы рассмотрим те возможности, которые нам дает такая аналогия[164]. Она полезна для понимания динамических аспектов технического прогресса. В частности, ее можно использовать для ответа на вопрос, происходит ли технический прогресс мелкими постепенными шагами или большими скачками. Аналогия с эволюцией представляется сегодня более уместной, чем когда-либо прежде, вследствие оживленной дискуссии между сторонниками постепенного и скачкообразного развития, кипевшей в эволюционной биологии на протяжении прежнего десятилетия и в какой-то степени проходившей параллельно диспутам между историками экономики.

Идея применять концепции из теории эволюции к экономике, разумеется, не нова, хотя эволюционные теории по большей части остались в стороне от главных направлений современной экономической теории. Такую попытку предпринял Боулдинг (Boulding, 1981), однако его аналогия между экономикой и биологией оказалась несколько смутной[165]. Нельсон и Винтер в своей первопроходческой работе (Nelson and Winter, 1982) попытались переписать теорию фирмы, опираясь на эволюционные модели. Они отказались от традиционных экономических концепций максимизации прибыли и равновесия, вместо этого предположив, что фирмы следуют стандартному распорядку и процедурам. Таким образом, в модели Нельсона-Винтера фирма является аналогом биологического вида. При этом ключевую роль по-прежнему играет конкуренция, но ее действие проявляется через механизмы дарвиновского отбора: фирмы, использующие более гибкие процедуры, будут процветать и расти за счет менее удачливых конкурентов. В целом, теории такого рода имеют мало отношения к собственно техническому прогрессу как к эволюционному процессу, поскольку в рамках этих моделей фирмы не производят отбор, а сами являются объектом отбора[166]. Прямое сравнение биологической эволюции и технического прогресса предложил де Брессон (de Bresson, 1987), указывающий на некоторые из тех моментов, что будут освещены ниже. Однако, возможно вследствие своего слабого интереса к долгосрочным историческим изменениям, он в итоге приходит к выводу о существовании «обоснованных причин, не позволяющих нам подходить к экономике технических изменений, используя эволюционные рамки… После тщательного рассмотрения вопроса мы будем вынуждены отказаться от биологических аналогий» (de Bresson, 1987, p. 759).

Вопросу о том, насколько полезны аналогии между эволюцией и культурным или научным прогрессом, посвящена обширная и занимательная литература. Использование аналогий, заимствованных из других дисциплин, – почтенная традиция в экономике. Теория равновесия и сравнительная статика вдохновлялись классической ньютоновской физикой. Однако такие параллели неизбежно являются неполными и не дают исследователю четких аналитических инструментов. Кроме того, не каждый элемент в одной сфере имеет точный эквивалент в другой: например, что может служить экономическим аналогом гравитации?[167] Преимущества и недостатки таких аналогий обсуждаются в работах Мэйнарда Смита (Maynard Smith, 1972, p. 36–43) и Раза (Ruse, 1986, p. 32–35). Те случаи, когда аналогия между A (хорошо известным явлением) и B (объектом изучения) диктует определенные варианты подхода к изучению B и определенные гипотезы, подлежащие проверке, но отнюдь не выполняющиеся по отношению к B только потому, что они выполняются по отношению к A, эти авторы называют «эвристическими аналогиями» (по выражению Раза), противопоставляя их «аналогиям-доказательствам», когда некое предположение объявляется истинным по отношению к B только потому, что оно истинно по отношению к A. Биологическая эволюция и техническое развитие – процессы достаточно сходные для того, чтобы эвристическая аналогия была интересной и могла подсказывать нам новые пути изучения экономической истории техники. Однако они достаточно различаются для того, чтобы сделать неправомерным объяснение промышленной революции путем непосредственных ссылок на теорию Дарвина. Впрочем, такие различия не являются ipso facto запретом на использование аналогий.

Согласно избранному нами подходу, технологии – понимаемые в узком смысле слова как рецепты производства тех или иных товаров и услуг – являются аналогами биологических видов, а их изменения носят эволюционный характер. Идея или представление о том, как производить определенный товар, можно считать генотипом, в то время как конкретную технологию, применяемую фирмой для производства данного товара, можно представить себе как фенотип конкретного представителя вида. Фенотип каждого организма отчасти определяется генотипом, но свою роль играет и окружающая среда. Аналогично, разновидности данной технологии ограничиваются общей идеей, однако конкретная технология складывается под влиянием таких факторов, как гибкость и способность адаптироваться к обстоятельствам. Соответственно, изобретение – появление новой технологии, – эквивалентно видообразованию, возникновению нового биологического вида. Эта аналогия является неполной, а строить теории на основе неполных аналогий – достаточно рискованное занятие. Тем не менее это упражнение позволит нам прийти к некоторым выводам.

Наша базовая предпосылка сводится к тому, что техника имеет эпистемологическую природу. Ее нельзя назвать феноменом, каким-то образом «существующим» вне людского сознания. Подобно науке, культуре и искусству, техника по сути представляет собой знания, и соответственно технические изменения должны рассматриваться как изменение суммы наших знаний. В последние годы существенное влияние приобрела новая школа эволюционной эпистемологии, объявляющая, что знания и культура развиваются под воздействием механизмов, аналогичных тем, которые являются причиной видообразования[168]. Как можно применить эволюционную теорию к системам знаний? Ключевая идея весьма проста. Утверждается, что новые идеи, подобно мутациям, возникают случайным образом (Campbell, [1960] 1987). Некоторые культурные, научные и технические идеи берутся на вооружение, потому что они тем или иным образом отвечают потребностям общества – точно так же, как некоторые мутации закрепляются в генотипе благодаря естественному отбору. В своем простейшем виде процесс отбора работает потому, что наиболее приспособленные фенотипы также быстрее всего размножаются.

В контексте технического прогресса закрепление нового признака в генотипе означает, что при данных ценах на факторы производства конкретная технология позволяет производить некий товар при наименьших издержках (приведенных к качеству). Благодаря такому процессу отбора выживают самые удачные идеи, в некоторых случаях полностью вытесняя менее удачные идеи. Конкурентная игра при этом ведется не на уровне фирмы, а на уровне самих технологий. Победа в этой игре означает, что данная технология или обычай являются, по выражению эволюционных биологов, «адаптивными»[169]. Вне рамок производственной сферы идею адаптивности трудно наделить серьезным оперативным содержанием. Литература, посвященная культурным изменениям, сталкивается с неоднозначностью, заложенной в попытках определить степень «адаптивности» тех или иных обычаев. Возьмем, например, одежду. Адаптивная ценность ношения белой одежды в пустыне или меховой шубы в Арктике очевидна. Также адаптивна «провокационная» женская одежда, поскольку она стимулирует сексуальную активность (хотя точный уровень «провокационности» сам по себе определяется культурой). Однако в иных случаях вид одежды зависит от культурного окружения: так, ортодоксальные евреи покрывают голову шляпами по причинам, уходящим корнями в древность. Та легкость, с какой евреев можно отличить по их головному убору, однозначно являлась отрицательной адаптивной чертой в тех местах, где евреи подвергались дискриминации. Тем не менее этот обычай сохранился. Во многих других случаях непонятно, является ли данная черта адаптивной или нет[170]. Впрочем, при изучении технических изменений, когда изучаемыми «видами» являются сами технологии, ответить на подобный вопрос сравнительно просто. Преимущества новой технологии можно описать несколькими переменными, большинство из которых учитываются в таком экономическом понятии, как социальная экономия, представляющем собой разницу между общими социальными издержками (включая издержки, внешние по отношению к фирме, такие как загрязнение окружающей среды), связанными с производством одного и того же товара по старой и по новой технологии. Примерами четко определенных адаптивных признаков могут служить снижение производственных издержек, повышенная долговечность и возросшая безопасность производственного процесса. Свою роль могут играть и другие факторы. Старые технологии могут выжить вследствие их привлекательности по иным параметрам, помимо чисто экономических критериев – таким, как их эстетические свойства. И все же исходя из сравнительно ограниченного количества информации, касающейся цен на факторы производства и того, насколько высоко общество ценит тишину, чистый воздух, сохранение девственных лесов и т. д., технологии могут быть ранжированы согласно степени их адаптивности.

Повторимся: в рамках предлагаемой нами парадигмы аналогами биологических видов выступают не фирмы, не общества и не люди, а лишь сами технологии. Сначала отметим, что статичную технику можно уподобить гипотетическому миру, в котором нет эволюции. В отсутствие прогресса техническая информация будет передаваться от поколения к поколению в неизменном виде. Передача «технологической ДНК» следующему поколению будет производиться путем обучения, подмастерьев или сыновей, людьми, обладающими этой информацией. Хотя передача информации может сопровождаться возникновением случайных шумов, механизмы, устраняющие их, обычно берут верх, и любая особь, обладающая заметно отличающимися характеристиками, окажется неприспособленной и погибнет. Конкуренция между живыми существами за ресурсы аналогична конкуренции на рынке, а естественный отбор будет гарантировать стабильность. Подобные периоды застоя и в биологии, и в истории техники представляют собой скорее правило, нежели исключение.

За техническими изменениями стоит возникновение новых идей. Они могут появляться совершенно случайно, «вслепую» (неожиданно для самих игроков), или систематически, но с большим стохастическим компонентом. Новые идеи, подобно мутациям, представляют собой отклонения от демонстрируемых характеристик и подвергаются различным испытаниям, выявляющим их работоспособность в данном окружении. Так же, как мутации, многие из них являются мертворожденными или умирают в младенчестве. Из тех немногих идей, которые достигают зрелости, некоторые начинают размножаться, то есть перенимаются другими особями. Если новая технология достаточно адаптивна, она приобретет новых последователей или просто обеспечит более быстрое размножение своих носителей, вследствие чего постепенно вытеснит старую технологию. Эта аналогия не является особенно натянутой; подобно техническому прогрессу, эволюция очень часто понимается как прирост информации (Bartley, 1987, p. 23).

Такая аналогия поможет нам провести различие между изобретениями и их распространением. В период, когда вид претерпевает изменения, мы можем в любой момент наблюдать представителей и старой, и новой популяции. Если последняя имеет более высокие шансы на выживание (например, в случае бактерии, невосприимчивой к антибиотикам), то она постепенно заменит популяцию с меньшей адаптивностью. Естественный отбор вполне может работать, изменяя не сами гены, а лишь их распространенность, вследствие чего в менделевских процессах наследования будут доминировать более адаптивные виды. Однако мы не обязательно когда-нибудь придем к стабильному состоянию с преобладанием в данном окружении одного-единственного наиболее приспособленного вида. К тому моменту, как новый вид вытеснит старый, могут произойти новые мутации, породив еще более жизнеспособные формы. Если этого не случится, эволюция прекратится; таким образом, «отбор подобен огню, пожирающему свое собственное топливо… если только мутации не будут периодически обновляться, эволюция прекратится, едва начавшись» (Lewontin, 1982, p. 151). Техническим изменениям присуща аналогичная динамика. В любой конкретный момент используются как наиболее передовые, так и среднестатистические технологии, основанные на устаревших, но еще применяемых приемах работы. В случае одноразовой инновации конкурентный процесс при определенных обстоятельствах в конце концов приведет к устранению устаревших технологий и обеспечит единообразие производственных методов. Однако при непрерывном «рождении» новых технологий ни одна самая передовая технология никогда не захватит полного господства в отрасли.

Эволюционная модель не гарантирует выживания лишь наиболее приспособленных. Биологи-эволюционисты уже давно отвергли идею Спенсера о выживании сильнейших, считая ее либо заблуждением, либо тавтологией. Географическая изоляция порой приводит к возникновению ниш, в которых более примитивные формы существуют бок о бок с более продвинутыми видами. Нарушение такой изоляции вызывает нарушение равновесия, за которым может последовать вымирание менее приспособленного вида. Аналогичным образом возможно сосуществование различных технологий, если менее эффективные производители обладают правами собственности на некий конкретный ресурс, позволяющий им выживать и размножаться, защищая их от жесткой конкуренции с другими производителями. В тех случаях, когда условия изменяются, конкуренция за ресурсы усиливается. Ни дронт, ни примитивное кустарное производство не пережили начавшихся процессов глобализации.

Проводя аналогию между дарвиновской эволюцией и техническими изменениями, не следует заходить слишком далеко, поскольку технический прогресс в принципе имеет недарвиновскую природу[171]. Технологии – это информация, передающаяся в процессе обучения, а не записанная в генах. Таким образом, она представляет собой культуру в ее традиционном понимании (Cavalli-Sforza and Feldman, 1981, p. 10). В качестве культуры наука, искусство и технологии передаются следующему поколению путем усвоения им признаков, приобретенных предыдущим поколением (то есть того, чему оно обучилось) (Boyd and Richerson, 1985). Разумеется, биологическая эволюция не допускает ламарковского наследования приобретенных признаков. В конце концов, передача технической информации от поколения к поколению производится посредством сознательного обучения и подготовки подмастерьев, наследников и студентов. Однако эта подготовка в какой-то степени определяется тем, что предыдущее поколение узнало в течение своей жизни. Более того, технологии могут изменяться в ходе горизонтальной передачи информации: в отличие от животных, принадлежащих к одному виду, фирмы и трудящиеся могут подражать друг другу и учиться друг у друга.

Передача приобретенных признаков называется «предвзятой» (biased transmission); по большому счету именно к ней сводится распространение инноваций. Эта предвзятость может носить разный характер: бывает прямая предвзятость, когда все существующие варианты подвергаются испытанию и выбирается самый подходящий; косвенная предвзятость, когда выбор делают, ориентируясь на некий удачный пример; и, наконец, предвзятость порой проявляется в выборе того варианта, который чаще всего использовался в предыдущем поколении. Каждому из этих типов предвзятости можно найти аналог при распространении новых технологий[172]. В Cavalli-Sforza and Feldman (1981) показывается, что конкретный метод передачи культурной информации является решающим фактором, определяющим, насколько консервативно или прогрессивно данное общество в смысле освоения адаптивных инноваций. Налаженная связь между теми, кто обучает, и теми, кто обучается, снижает шансы на выживание разнородных технологий.

Эта аналогия является не слишком точной, поскольку эпистемология не вполне эквивалентна ДНК и не изменяется вследствие мутаций в генах и хромосомах. Строго говоря, мутации – это не что иное, как ошибки копирования, совершающиеся при передаче генетической информации от поколения к поколению. При культурных изменениях, включая технические, изменениям подвергаются живые особи. Таким образом, речь идет не ошибках копирования в обычном смысле слова, а скорее об идеях и замыслах, чье появление не вполне случайно, хотя его механизмы по большей части нам неизвестны[173]. В отличие от науки и техники, биологическая эволюция не несет в себе элемента интенциональности. В биологии нет сознательных игроков, аналогичных индивидам, пытающимся сделать жизнь лучше, снизить производственные издержки, научиться лечить рак или осуществить термоядерную реакцию[174]. Окружение влияет на новые идеи посредством скрытых и нередко неосознаваемых механизмов. В силу того что культурные и технические инновации направлены на решение конкретных проблем, в среднем они будут более адаптивными, чем в случае чисто случайных инноваций (Cavalli-Sforza and Feldman, 1981, p. 66). Это соображение не обязательно представляет собой фатальный изъян в нашей аналогии. Несмотря на то что генетические мутации являются ошибками копирования, они тоже не полностью случайны. Мутации тоже отчасти определяются окружающей средой, в частности они могут вызываться такими мутагенными факторами, как рентгеновские лучи. Более того, не все гены одинаково чувствительны к мутагенным факторам, а некоторые фрагменты хромосом, известные как «горячие точки», в очень высокой степени подвержены мутациям. Наконец, мы уже знаем, что вероятность мутаций не симметрична: в некоторых направлениях мутации происходят чаще, чем в противоположных – это явление известно как «мутационное давление» (Dawkins, 1987, p. 307)[175].

Еще одно различие между техникой и биологией связано с горизонтальным обменом. В эволюционной биологии различные виды довольно редко обмениваются генами, то есть информацией. В мире живой природы гибридизация если и происходит, то только между близкородственными видами. Мы делим 99 % генов с другими приматами, однако скрещивание между ними и людьми невозможно. Напротив, в истории техники такой обмен происходит постоянно. В биологии эволюция одних видов воздействует на другие виды главным образом посредством своего влияния на окружающую среду, в то время как в технике изменение одних «видов» сказывается на других видах как непосредственно, путем взаимного обмена, так и косвенно, путем влияния на экономическое окружение. «Перекрестное опыление» различных технологий не вполне оценено историками техники. Исключение представляет собой Сахаль (Sahal, 1981, p. 71–74; см. также: Basalla, 1988, p. 137–138), который указывает на значение явления, называемого им «творческим симбиозом», когда происходит объединение прежде не связанных друг с другом технологий. Достижения в металлургии и в сверлильной технике сделали возможным создание паровых машин высокого давления; радикальные изменения в конструкции часов и кораблей подсказали, как делать более совершенные приборы и ветряные мельницы; топливо и печи, использовавшиеся в пивоварении и стеклодувном деле, оказались полезными в железоплавильной отрасли; секреты строителей органов нашли применение в ткачестве. Однако неясно, в какой степени это различие обесценивает нашу аналогию. Халл (Hull, 1988b, p. 451) приходит к выводу о том, что «гибридизация чаще встречается в биологической эволюции и реже встречается в социокультурной эволюции, чем подсказывают нам поверхностные представления».

Более того, в зоологии для размножения обычно требуются два родителя. Поскольку различные виды по определению не могут иметь совместное потомство, возможность неожиданных эволюционных скачков оказывается сильно ограниченной. Отдельный мутант едва ли найдет себе партнера с аналогичными свойствами и не сможет передать свою мутацию потомству. Для передачи культурной или технической информации следующим поколениям не требуется спаривания, и потому динамика изобретательства сильно отличается от динамики видообразования. Но опять же, это различие не настолько глубоко, как может показаться. Половое размножение, для которого нужны два родителя одного вида, не является обязательным правилом в мире биологии. Как указывает Халл (Hull, 1988b, p. 444), если бы механизмы отбора работали лишь при наличии двух родителей, то естественный отбор был бы невозможен на протяжении большей части эволюционной истории. Более того, половое размножение подразумевает взаимодополнительность, ограничивающую мутации. Аналогичная взаимодополнительность диктуется законами генетики. В тех случаях, когда мутации подвергается рецессивный аллель, результат мутации не проявляется в фенотипе до тех пор, пока два мутировавших аллеля не образуют гомозиготу, то есть особь с одинаковыми материнскими и отцовскими аллелями, несущими генетическую информацию. В истории техники мы видим множество примеров подобной взаимодополнительности. Многие изобретения требовали соответствующих дополнительных изобретений, без которых они были бы обречены подобно мутанту, не имеющему пары. К этому вопросу мы еще вернемся ниже.

Важное различие между биологической и технической эволюцией состоит в том, что ключевым элементом биологической эволюции обычно считается адаптация к меняющемуся окружению, в то время как технические изменения – это в первую очередь манипулирование окружающей средой (хотя некоторые живые существа, такие как бобры или муравьи, иногда, разумеется, тоже видоизменяют свою окружающую среду). В эволюционной биологии адаптация к изменениям окружающей среды гораздо чаще включает то, что экономисты назвали бы аналогом взаимозамещения факторов производства – то есть речь в гораздо большей степени идет о выборе между существующими технологиями (их взаимозамещение), нежели о создании новых, более удачных альтернатив. Грань между взаимозаменяемостью и усовершенствованием технологий нередко является расплывчатой, так как на практике трудно понять, была ли данная технология известна и доступна, но не использовалась, или ее просто еще никто не разработал – однако данное логическое различие весьма существенно[176]. Но, как мы увидим, подобная разница между биологической эволюцией и техническим развитием не обязательно будет принципиальной. Видообразование не эквивалентно адаптации, хотя та нередко ему сопутствует (Eldredge, 1985, p. 97) – точно так же, как изобретение не равнозначно взаимозаменяемости технологий, хотя порой сопровождается ею. Вообще, первоначальная идея Дарвина о том, что эволюционные изменения главным образом вызываются необходимостью приспосабливаться к изменениям окружающей среды, в настоящее время уже не признается биологами. Успешно существующим видам не требуется «жесткой приспособленности» к своей среде обитания (Stanley, 1981, p. 11). Считается, что темп эволюционных изменений определяется в основном темпом мутаций и такими характеристиками популяции, как ее размер. Мутации случаются даже в неизменном окружении, и потому там может происходить видообразование (хотя, разумеется, одни условия более благоприятны для видообразования, чем другие). Поскольку с точки зрения каждого вида все остальные виды являются частью его среды обитания, подобные изменения означают, что стабильная среда обитания может быть разрушена самой эволюцией. Каждый вид должен меняться лишь потому, что меняются другие виды. Подобная модель динамики изменений не должна удивлять исследователя экономической истории технического прогресса. То, что современные биологи называют «гипотезой черной королевы» – необходимостью эволюционировать для того, чтобы не отставать от других видов (Maynard Smith, 1988, p. 183) – представляется вполне удачным описанием инновационных волн, о которых говорили Шумпетер и другие авторы. Те виды, которые перестают соответствовать окружающей среде, вымирают. Эволюция, как и технический прогресс – это творческое разрушение.

Это соображение приводит нас к самому серьезному логическому затруднению в нашей аналогии: новый вид находится в репродуктивной изоляции по сравнению с другими видами (или становится таковым с течением времени). Благодаря этому обстоятельству обычно бывает несложно провести принципиальное различие между адаптацией и видообразованием. В технике мы не можем с той же легкостью провести четкую грань, отделяющую новые «виды» (то есть технологии) от ранее существовавших, и потому слова об «усовершенствовании старой технологии» и о «создании новой технологии» неизбежно носят произвольный характер. Тем не менее, как мы попробуем доказать, проведение такого различия, несмотря на наличие «серых зон», не только возможно, но и необходимо для понимания технического прогресса. Пожалуй, некоторым утешением может служить то, что биологи-эволюционисты тоже не в состоянии сформулировать определение вида, которое бы всех устраивало (Bush, 1982; Maynard Smith, 1988, p. 127).

Таким образом, наша аналогия несовершенна, но не следует недооценивать сходства между обоими явлениями. В конечном счете, как биологическое размножение, так и экономическая активность представляют собой естественные динамические процессы, сдерживаемые ограниченностью ресурсов. Вспомним, что сам Дарвин пришел к идее естественного отбора, прочитав эссе Мальтуса «О народонаселении», в котором фактически постулируется дефицит ресурсов в динамическом контексте[177]. Демографическое давление задает главный modus operandi естественного отбора (Ruse, 1986, p. 24), хотя существуют и другие причины, вызывающие различие уровней выживания и размножения. Аналогичным образом, технические изменения будут затруднены в таком экономическом окружении, в котором фирмы не могут свободно входить в те или иные отрасли или выходить из них, или в таком, в котором традиции и институты не позволяют фирмам изменять долю, занимаемую ими на рынке. Однако и в этом случае конкуренция между производителями – не единственная причина для выбора применяемых технологий. Даже в той отрасли, где нет конкуренции между технологиями, технология может исчезнуть, если она используется для производства того, что больше не нужно потребителям. Теория естественного отбора, разумеется, тесно связана с идеей Адама Смита о «невидимой руке», которая посредством конкуренции между индивидами, стремящимися к получению прибыли, порождает высший порядок[178]. Невзирая на колоссальную разницу во временных масштабах, и в истории техники, и в биологической эволюции прослеживаются заметные долгосрочные тенденции. В их число входит тенденция к возрастанию эффективности и сложности, хотя подобный прогресс более заметен в технической истории, чем в эволюции. И там и там процесс отбора действует крайне расточительно. Подавляющее большинство и новых технических идей, и мутаций оказываются бесполезными – либо в принципе, либо в данном окружении. Однако и в отношении технического прогресса, вероятно, также сохраняет свою силу замечание Халла (Hull, 1988a), указывающего на то, что в случаях научного развития и биологической эволюции невозможно повысить эффективность процесса отбора, не нейтрализуя его последствий. В конце концов, технические изменения – это путь в неизвестное, а не в неясное. Риски не могут быть окончательно диверсифицированы.

Тем не менее процесс отбора нередко оставляет ощущение странной незавершенности. Некоторые явно «неприспособленные» виды упорно цепляются за жизнь. В других случаях, как указывают биологи, случайный генетический дрейф может привести к неопределенным последствиям. Слегка испорченные гены посредством генетического дрейфа могут становиться и становятся в популяции гомозиготными, несмотря на давление естественного отбора (Lewontin, 1982, p. 159). В популяционной генетике уже давно признано, что процессы отбора, отвечающие за адаптацию частот гена, не обеспечивают максимальную приспособленность. Хотя историки экономики в течение нескольких последних десятилетий доблестно пытались показать, что некоторые явно неэффективные технологии, выжившие, несмотря на появление новых, более передовых технологий, в реальности были замечательно приспособлены к своему окружению, эти попытки не подтверждают бескомпромиссную функционалистскую точку зрения, согласно которой долгосрочное выживание неэффективных технологий невозможно. Очевидную субоптимальность эволюционных процессов в биологии и в технике иллюстрирует тонкая аналогия между большим пальцем панды и раскладкой «QWERTY» на клавиатуре, являющимися откровенно неэффективным результатом естественного отбора (Gould, 1987). Не все проблемы решены и не все возможные решения найдены. Как отмечает Кэмпбелл (Campbell, 1987, p. 105), «Знания, с которыми мы сталкиваемся, были получены вопреки грандиозным препятствиям».

Эту аналогию можно продолжить. И технический прогресс, и биологическая эволюция представляют собой последовательные процессы, раскладывающиеся на поколения – иногда перекрывающиеся, иногда нет. Как выразился Халл (Hull, 1988b, p. 441), «Всякий раз, когда старик показывает мальчику, как сделать лук и стрелы, речь идет о смене концептуальных поколений». В результате и в биологической эволюции, и в техническом развитии число исходов оказывается ограниченным, поскольку на каждом этапе происходит отбор. Вариации неудачных экспериментов, проводившихся в предыдущем поколении, обычно не допускаются до испытаний. Так, согласно Артуру (Arthur, 1989), после того как паровые автомобили вышли из употребления, все работы по их совершенствованию были прекращены, хотя вполне возможно, что дальнейшее обучение в процессе работы могло бы привести к созданию парового автомобиля, своими параметрами превосходящего автомобиль с бензиновым двигателем. Именно это явление – накопление результатов случайных вариантов и последующее изучение новых вариантов на путях, прошедших предыдущие испытания – не допускает бесконечного экспериментирования и, как выразился Кэмпбелл, делает невозможное неизбежным. Объектом отбора является то, что существует, а не то, что могло бы возникнуть (Nelson and Winter, 1982, p. 142). Иными словами, эволюция обнаруживает зависимость от пройденного пути, которая свойственна и техническим изменениям, как недавно подчеркивали Дэвид (David, 1987, 1988) и Артур (Arthur, 1989). Как отмечал Шумпетер (Schumpeter, 1934, p. 6), унаследованная из прошлого сеть экономических и социальных связей удерживает нас «стальными оковами на нашем пути». Биологи-эволюционисты в последнее время начали признавать, что в случае, когда особи, подвергающиеся действию отбора, являются компонентами более крупных систем, прошлое накладывает структурные ограничения на процесс отбора. Эволюция неспособна изменить сразу слишком многое, и результаты ее работы нередко носят причудливый характер. В качестве примера Халл (Hull, 1988b, p. 449) указывает на надгортанник у человека.

Вообще говоря, в мире с зависимостью от пройденного пути последствия никогда не будут неизбежными, и мы, к неудовольствию историков-ортодоксов, вполне можем предаться плодотворным размышлениям о мирах, которых никогда не было, но которые могли бы быть[179]. Базалла (Basalla, 1988, p. 190) называет это свойство «ветвистым характером» технического развития и утверждает: «вопреки распространенному убеждению в том, что мир не мог бы быть иным, чем он есть… имелись возможности для других вариантов выбора». Если бы все было по-другому, мы могли бы ездить на паровых автомобилях, строить фабрики с приводом от водяных колес, пересекать Атлантику на цеппелинах или питаться преимущественно картошкой. Тем не менее история техники, освещавшаяся в первой части, демонстрирует, что в большинстве случаев та или иная система становилась преобладающей потому, что была «адаптивна», то есть лучше работала. Естественный отбор порой может приводить к аномалиям или уступать место прихотям либо суевериям. Не все, что было, было хорошо. Но по большому счету мы видим порядок и логику в развитии техники, и при необходимости оковы прошлого могут быть сброшены. Именно по этой причине зависимость от пройденного пути ощущается в биологической эволюции намного жестче, чем в технической сфере. Вполне можно допустить, что люди снова начнут пользоваться паровыми автомобилями или ветряными мельницами, если сложатся соответствующие обстоятельства; кроме того, экономика иногда делает неожиданные скачки, переключаясь с одной технологии на другую – в тех случаях, когда становятся очевидными преимущества совершенно новой технологии.

Живые существа принадлежат к биологическому виду в том же смысле, в каком различные производители «принадлежат» к данной технологии. Это накладывает ограничения на возможности, доступные индивидам, и привносит некоторую произвольность в определение тех или иных параметров. Например, долгоиграющие пластинки записаны на скорости 33 оборота в минуту, а ручная передача переключается против часовой стрелки. В большинстве стран принято правостороннее движение. Эти стандарты per se нельзя назвать оптимальными, но раз они существуют, их следует соблюдать, и это обстоятельство сужает круг доступных технологий. Не бывает «оптимальных» языков, однако дети учатся говорить на языке того общества, в котором им довелось родиться. Слова сами по себе бессмысленны, но будучи частью системы, они становятся общим адаптивным признаком, обычно закрепляющимся благодаря естественному отбору. Впрочем, не всякое конкретное поведение имеет определенный адаптивный смысл, так же, как не всякие технические условности обязательно являются эффективными (David, 1985).

Более того, и в биологической эволюции, и в сфере техники существует разница между курсом ex post и курсом ex ante. Долгосрочные изменения заключают в себе серьезный элемент случайности: как свидетельствуют факты, существенную роль играют интуиция, оппортунизм и «эффект царя Саула» (речь идет о ситуациях, когда поиск решения конкретной проблемы непреднамеренно приводит к совершенно новому набору возможностей)[180]. Значение этого эффекта в биологической эволюции до сих пор находится под вопросом. Гулд (Gould, 1982a, p. 384) указывает на то, что подобные эффекты будут носить неадаптивный (или преадаптивный) характер, и подчеркивает их ключевую роль в эволюционном процессе. Например, увеличение человеческого мозга было вызвано рядом сложных факторов, связанных с отбором. Но после того как мозг достиг определенных размеров, он оказался в состоянии выполнять задачи, не имеющие никакого отношения к причинам, обусловившим его рост. Подобные ситуации часто встречаются в истории техники; многие крупные изобретения были преадаптивными в том смысле, что предназначались для решения мелких местных проблем, но постепенно переросли в нечто совершенно иное.

Как биологические виды, так и применяемые производственные технологии существуют в течение ограниченного времени. Многие биологи-эволюционисты считают, что виды рождаются и умирают подобно индивидам. Точно так же родились и умерли нижнебойные водяные колеса, водяные часы и паровые машины Ньюкомена[181]. Аналогичным образом, одни виды возникают из других видов. В технике это происходит в ходе изобретательского процесса; в эволюции – главным образом посредством процесса, известного как аллопатрическое, или географическое видообразование, под которым имеется в виду возникновение новых видов в результате географической изоляции, препятствующей внутривидовому скрещиванию (Mayr, 1970). Виды прекращают существование либо в результате вымирания, нередко вызванного каким-либо внешним экологическим потрясением, либо в результате псевдовымирания, когда они трансформируются в нечто иное. Оба явления имеют свои аналоги в истории техники. Прежде всего, и техническое развитие, и эволюция содержат элементы, фактически исключающие возможность прогнозов. Историки могут объяснить прежние технические тенденции, но они так же не в силах предсказать, к чему они приведут, как биологи-эволюционисты неспособны предсказать, какие виды появятся в будущем. Базалла (Basalla, 1988, p. 210), в некоторых отношениях идущий в своем анализе теми же путями, что и я, сетует на то, что «у нас, выдвигающих теории технической эволюции, есть свои Дарвины, но нет своих Менделей». Но при этом упускается принципиальный момент нашей аналогии. Изучение генетики – это изучение причин генетических вариаций в популяции. Тем не менее генетика мало что привнесла в наши представления о видообразовании и ничего не дала нам для понимания процессов вымирания (Lewontin, 1974, p. 12). Экономический анализ, постулирующий, что технологии выбираются фирмами, стремящимися к максимизации прибыли и нанимающими инженеров, в сознании которых содержатся генотипы различных технологий, играет роль, аналогичную роли генетики. Он объясняет, каким образом спрос и предложение порождают разнообразие технологий, и указывает на сдерживающее влияние окружающей среды и конкуренции, ограничивающее степень разнообразия. Так же, как генетика сама по себе не объясняет видообразования, экономическому анализу проблематично объяснить макроизобретения. Подобно эволюции, технический прогресс не судьба и не случайность. Однако сила дарвиновской логики – естественного отбора, накладывающегося на случайные вариации – состоит в том, что нам не приходится выбирать между тем и другим.

Свойственны ли эволюционному процессу тенденции либо направление – вопрос чрезвычайно противоречивый (Hull, 1988c). Ласло (Laszlo, 1987, p. 83) утверждает, что биологическая эволюция ведет ко всё более и более высоким уровням организации, создавая всё более и более сложные, но при этом всё более специализированные и потому более уязвимые виды. В своих взглядах он следует за некоторыми из самых выдающихся ученых, создавших современную эволюционную биологию – от самого Чарльза Дарвина до Рональда Фишера. Однако большинство современных биологов-эволюционистов с этим не согласны. По сути, ведутся даже споры о том, можно ли назвать эволюцию прогрессом. Похоже, что биологическая наука в ее нынешнем состоянии склоняется к позиции, согласно которой факты в лучшем случае подтверждают местную и обратимую направленность эволюции, но этот вопрос остается предметом дискуссий. Биологическая эволюция не телеологична: она не ведет ни к какой конкретной цели, если только не считать этой целью человечество. Симпсон (Simpson, 1967, p. 239–262), разбирая этот вопрос, приходит к выводу о том, что ответ на вопрос, прогрессивна ли эволюция, зависит от выбора соответствующих критериев[182]. Эту тему подробно освещает Айала (Ayala, 1988), отвергающий в качестве общих критериев прогресса такие факторы, как вероятность выживания или количество генетической информации. В зависимости от выбора критерия мы можем считать homo sapiens как самым прогрессивным видом (например, если исходить из такого критерия, как умение собирать и обрабатывать информацию о своей окружающей среде), так и самым примитивным (если избрать такой критерий, как способность синтезировать биологический материал из неорганического вещества). Разумеется, нет никаких причин для того, чтобы предпочесть один критерий другому.

Аналогичным образом, нет смысла дискутировать о том, был ли человечеством за сотни лет достигнут какой-либо прогресс, если мы не договорились о том, что считать его критериями. Экономисты склонны исходить из такого критерия, как способность производственного сектора к удовлетворению людских потребностей по отношению к имеющимся ресурсам. В этом смысле технический прогресс достоин своего имени. Он привел к такому несомненному «достижению», как освобождение значительной части человечества от существования на грани прожиточного минимума. Но выбирая этот критерий, мы сталкиваемся с дилеммой: повышение уровня жизни наблюдается в лучшем случае в течение последних полутора веков. Означает ли это, что происходившее до 1850 г. не заслуживает названия «прогресс»? В 1930-х гг. выдающийся археолог В. Гордон Чайлд (Childe, [1936], 1965, p. 7) писал, что «прогресс в понимании историка может быть эквивалентом эволюции, о которой говорит зоолог». Под этим он имел в виду, что экономический прогресс может быть назван успешным в том ограниченном смысле, что он позволяет тем или иным видам плодиться и размножаться. Использование этого критерия позволит устранить данное затруднение при оценке исторических последствий технического прогресса. Технические изменения могут приводить либо к росту численности населения, либо к повышению экономического благосостояния. В течение большей части истории технический прогресс сопровождался в основном ростом населения, как отмечали экономисты-классики во главе с Мальтусом. По чисто биологическому критерию, предложенному Чайлдом, – численности вида – технический прогресс, несомненно, привел к успеху. С этой точки зрения история техники как возможностей, созданных людьми и отобранных неумолимыми экономическими механизмами, которые вынуждают общество отдавать предпочтение тому, чего больше и что дешевле, может быть избавлена от обвинений в «прогрессизме». Даже если тот показатель, который мы сегодня определяем как уровень жизни, до середины XIX в. сколько-нибудь сильно не увеличивался, рост размеров семьи и сокращение младенческой смертности, достигнутые благодаря совершенствованию производственных технологий, сами по себе достойны называться прогрессом. Очевидно, что историки сегодня отвергают грубые представления о прогрессе, согласно которым история – это поэтапное движение к некоему утопическому изобилию. Однако есть опасность зайти слишком далеко и отрицать какое-либо влияние механизмов естественного отбора на направление экономической истории техники. Направление не равнозначно цели, а выявление тенденции – еще не телеология. Совершенно отрицать идею прогресса в ее более узком смысле означает отрицать сам факт экономического роста, который мы пытаемся объяснить в нашей книге.

Таким образом, если мы примем, что у нас есть основания для изучения техники с эволюционной точки зрения, то может показаться, что градуалистская школа в экономической истории, включая тех, кто откровенно отрицает всякую пользу концепции промышленной революции, сумеет найти какие-либо косвенные подтверждения своей позиции путем сравнений с эволюционной биологией. Согласно синтетической неодарвиновской теории, до недавнего времени являвшейся бесспорной парадигмой у биологов-эволюционистов, эволюция происходила медленно, непрерывно и постепенно. Виды превращались друг в друга бесконечно малыми шагами, каждый из которых был слишком незначительным для того, чтобы его заметить. Однако благодаря естественному отбору процесс, который в противном случае был бы стационарным, двигался по пути адаптивных генетических изменений. Очевидно, градуалистский подход к истории техники, включая и такую интерпретацию промышленной революции, которая отрицает ее революционный характер, был бы полностью совместим с подобным представлением об историческом процессе. Каждое изменение производственных методов представляло собой мелкое усовершенствование прежних технологий, и технический прогресс в конечном счете осуществлялся именно путем накопления тысяч таких мелких изменений. Этот крайний градуализм, ассоциирующийся с работами социолога С. К. Гилфиллана (Gilfillan, 1935), в свое время был чрезвычайно необходимым противоядием против характерных для начала XX в. наивных историй о «великих людях» как творцах технического прогресса и с тех пор непрерывно набирал популярность.

Многие историки экономики верят в эволюционную модель изменений, понимая под «эволюционностью» постепенность. Они считают, что технические изменения сводятся к сумме небольших постепенных шагов, к «непрерывному накоплению бесчисленных мелких усовершенствований и модификаций, перемежаемых весьма редкими крупными инновациями» (Rosenberg, 1982, p. 63; см. также: Sahal, 1981, p. 37; и Basalla, 1988, p. 26–63). Однако они не до конца понимают, что биологи отнюдь не придерживаются единодушия в отношении постепенной природы самой биологической эволюции. В своей классической, но противоречивой работе генетик Ричард Голдшмидт (Goldschmidt, 1940) предложил делать различие между микро- и макромутациями. Первые отвечают за изменения в рамках вида, являясь более-менее непрерывными и накапливающимися. Благодаря последним происходят крупные скачки в биологической эволюции, приводящие к возникновению новых видов. Голдшмидт считал, что эволюция иногда движется рывками посредством этих макромутаций. Он утверждал – возможно, чересчур уверенно – что видообразование происходит посредством макромутаций, но никак не путем непрерывного накопления микромутаций. После возникновения нового вида его эволюция следует стандартному адаптивному процессу кумулятивных микромутаций. Голдшмидт оставался одиноким и безжалостным критиком стандартной эволюционной теории[183]. Эволюционная биология в ее традиционном неодарвинистском варианте не признает голдшмидтовского сальтационизма.

Впрочем, в последнее время современная синтетическая теория эволюции подпала под огонь с неожиданного направления. Некоторые видные палеонтологи и палеобиологи, и в первую очередь Стивен Джей Гулд и Найлс Элдридж, выдвинули идею о том, что представление о непрерывности и постепенных изменениях чрезмерно, если не вовсе ошибочно. Согласно их заявлениям, ископаемая летопись свидетельствует не о градуализме, а о существовании продолжительных периодов застоя, за которыми следуют периоды коротких, лихорадочных эволюционных изменений. Эти периоды застоя известны как «пунктирное равновесие». Сальтационистские взгляды Голдшмидта стали серьезным источником вдохновения для этих исследователей, полагающих, что эволюционные изменения происходят короткими и резкими скачками.

Вероятно, не случайно то, что вызов синтетической градуалистской теории был брошен палеонтологами, изучающими окаменелости. Источник их скептицизма – отсутствие свидетельств об изменениях на протяжении длительных периодов времени, подтверждающее идею о застое, и отсутствие свидетельств о существовании промежуточных форм между различными видами, требуемых градуализмом (Eldredge, 1985). Палеонтологи имеют такое же отношение к изучению эволюции, какое историки имеют к изучению техники. Они изучают факты из прошлого, а не абстрактные модели или современные экспериментальные данные, и это позволяет им видеть весь процесс в уникальной, долгосрочной перспективе. Новые приверженцы пунктирного равновесия вслед за Голдшмидтом говорят о существовании двух типов видообразования: первый – непрерывный, кумулятивный и адаптивный, а второй – возникновение новых видов путем отдельных, нередко неадаптивных изменений. Считается, что эти макромутации представляют собой результат хромосомных изменений, происходящих на ранних этапах онтогенеза и порождающих «каскадный эффект» в ходе развития эмбриона (Gould, 1980a, p. 127).

Нечто аналогичное свойственно и техническим изменениям. В истории техники наблюдаются длительные периоды застоя, так же, как и крупные уникальные изменения, аналогичные макромутациям. Адаптируя терминологию Голдшмидта к истории техники, можно говорить о важных изобретениях, являющихся причиной уникальных изменений, как о «макроизобретениях». Голдшмидт называет макромутации «многообещающими уродствами», и эта выразительная метафора поразительно удачно подходит и к новым изобретениям. Подобные макроизобретения составляют незначительное меньшинство всех когда-либо сделанных изобретений. Тем не менее важно не их число. Изобретения не подчиняются законам арифметики, и значение макроизобретений было намного более существенным, чем можно судить, исходя из их малочисленности. Пусть их было немного и они делались редко, но они все равно представляют собой тот материал, из которого делаются новые «виды», то есть технологии.

Макроизобретение – это изобретение, не имеющее ни сколько-нибудь ясной родословной, ни заметной преемственности с прежними технологиями. Как не без преувеличения утверждает Морисон (Morison, 1966, p. 8–9), исследование «почти каждого» нового изобретения свидетельствует о том, что задолго до того, как изобретатель доводил до конца свой труд, почти то же самое «неосознанно или случайно» делали многие другие[184]. Не меньшей ошибкой было бы и заявление о непрерывности любых изменений, исходящее из того, что многие макроизобретения все же опирались на работы предыдущих изобретателей (Basalla, 1988, p. 26–63)[185]. Предшественников следует оценивать с точки зрения их успеха и их влияния на само макроизобретение.

Для того чтобы макроизобретение стало успешным, оно должно обладать способностями к конкуренции и к выживанию. Требование жизнеспособности заключается, во-первых, в том, чтобы новая идея была осуществима технически, то есть чтобы современники имели возможность воспроизводить ее и использовать на практике[186]. Во-вторых, новая идея должна быть осуществима экономически, то есть быть не менее эффективной, чем существующие технологии. В-третьих – и здесь мы уже не находим прямых аналогий с эволюционной биологией – новое изобретение должно появиться в социально благоприятном окружении. Как мы уже видели, внедрение технически и экономически осуществимых изобретений иногда пресекалось или тормозилось реакционными властями либо встревоженными конкурентами.

После того как макроизобретение появляется на свет и на его основе возникают «новые виды», оно создает благоприятную почву для дальнейших адаптивных микроизобретений. Само макроизобретение не обязательно должно сразу же обладать важным экономическим значением. Оно представляет собой новый концептуальный прорыв и в этом качестве дает маргинальные плоды в виде последующих микроизобретений[187]. Новую технику приходится отлаживать и подстраивать под местные условия. Далее следуют дополнительные усовершенствования, источником которых становится процесс обучения. В некоторых случаях дальнейшие усовершенствования бывают настолько важны, что мы можем говорить о нескольких отдельных этапах макроизобретения. Подобные макроизобретения начинаются с оригинальной идеи, которой приходится ждать принципиального пересмотра, чтобы стать работоспособной, вследствие чего некоторые из последующих усовершенствований можно рассматривать как часть самого макроизобретения. Ньюкомену был нужен свой Уатт, Бушону – Жаккар, Картрайту – Робертс, Пачинотти – Грамм, Ленуару – Отто. В этих случаях говорить об отсутствии непрерывности становится трудно, однако сам принцип уникальности не будет нарушен до тех пор, пока число принципиальных ревизий остается небольшим. Уже после принципиальной ревизии начинается совершенствование макроизобретения посредством микроизобретений. Довольно странно утверждать, как это делает Сахаль (Sahal, 1981, p. 37), что крупные изобретения становятся возможными благодаря многочисленным мелким изобретениям. Те и другие взаимно дополняют друг друга. Без микроизобретений большинство макроизобретений не было бы внедрено и их экономический потенциал не был бы реализован. Однако без макроизобретений нам просто нечего было бы совершенствовать.

В начале этой книги мы утверждали, что в отсутствие изобретений инновационный процесс постепенно бы остановился. Симметричным образом, в отсутствие макроизобретений микроизобретения постепенно давали бы все меньшую и меньшую отдачу, техника все сильнее скатывалась бы в «застой», подобный тому, который отмечается Гулдом и его коллегами в ископаемой летописи, и выходом из этого застоя могло бы стать новое крупное изобретение. Без макроизобретений промышленной революции мы, вероятно, жили бы в мире дилижансов и парусников, доведенных до пределов совершенства. Именно предсказание продолжительных периодов застоя и стагнации, сменяемых периодами стремительных и интенсивных изменений, делает теорию эволюционных изменений Гулда-Элдриджа такой привлекательной парадигмой для технической истории. Как несколько грубовато выразился Шпенглер (Spengler, 1932, p. 37), «всемирная история движется от катастрофы к катастрофе, вне зависимости от того, можем ли мы это осознать и доказать»[188]. Технический прогресс не был ни непрерывным, ни постоянным. Подлинно креативные общества встречаются редко, и их вспышки креативности обычно продолжаются недолго.

Согласно традиционным неодарвинистским представлениям об эволюции, естественный отбор действует на уровне отдельных организмов. В сфере техники эквивалентом такой точки зрения является идея Нельсона-Винтера о том, что экономический отбор проявляется в основном на уровне фирмы. Напротив, Гулд и Элдридж подходят к эволюции с иерархических позиций; они не отрицают, что эволюция работает на уровне индивида, а просто пытаются показать, что отбор наблюдается и на более высоких уровнях – таких, как уровень вида. Идея видового отбора вызвала неоднозначную реакцию у биологов-эволюционистов, и ее эмпирическое значение по-прежнему подвергается сомнению (Maynard Smith, 1988, p. 138–142). Однако в истории техники идея иерархического отбора выглядит весьма поучительной. По аналогии с миром природы можно сказать, что естественный отбор действует как на уровне используемых технологий (аналогичных видам или популяциям), так и на уровне фирмы (аналогичной отдельному организму) (Gould, 1982b).

В настоящее время эволюционные взгляды Голдшмидта оцениваются неоднозначно – в частности, из-за того, что его основная работа представляет собой тяжелую для восприятия и противоречивую книгу. Майр (Mayr, 1988, p. 465) признает, что «многообещающие уродцы возможны по крайней мере в теории», но напоминает, что современные авторы практически единодушно указывают на отсутствие свидетельств о таких скачках, о которых говорят Голдшмидт и его последователи (Mayr, 1988, p. 414). Тем не менее видоизмененная версия идеи Голдшмидта о макромутациях сохранилась в современной эволюционной теории. Ясно, что даже и в отсутствие «резких мутаций» голдшмидтовское определение макромутаций, которые Гулд (Gould, 1982c) интерпретирует как мелкие мутации на ранних стадиях онтогенеза, оказывающих огромное влияние на фенотип, не противоречит дарвиновским представлениям об эволюции и наблюдаемым фактам (Mayr, 1988, p. 413; Maynard Smith, 1988, p. 153). Сама собой напрашивается параллель с техническими изменениями: многие крупные технологические прорывы были достигнуты благодаря мелким концептуальным изменениям или простым идеям, которые все же привели к коренной ревизии производственных методов.

Градуализм неизбежен тогда, когда речь идет о популяционных, а не о фенотипических изменениях. Иными словами, когда возникает новый вид с новыми признаками, он не сразу становится преобладающим. «Многообещающие уродцы» должны получить распространение путем скрещивания с индивидами, обладающими нормальным фенотипом, или благодаря своим повышенным способностям к выживанию. Изменение частоты генов в популяции посредством механизмов отбора не может происходить быстро, по аналогии с задержками при распространении новых технологий (хотя здесь сравнение является несколько натянутым). Современная критика теории Голдшмидта наносит ей особенно большой урон не тогда, когда отрицает существование макромутаций, а в тех случаях, когда не признает той исключительной роли, которую он отводит макромутациям при создании новых видов. Вполне возможно, что новые виды в конечном счете возникают благодаря длительному накоплению микромутаций. Ни один биолог-эволюционист сегодня не согласится с тем, что скачки – единственный (или хотя бы основной) путь появления новых видов. Аналогично, не для всяких новых технологий требуются макроизобретения.

Технологии могут подвергаться как микро-, так и макромутациям. Иерархия изменений означает, что движущей силой технического прогресса является как усовершенствование существующих технологий, так и возникновение новых технологий. Насколько полезно такое различие – пусть каждый решает сам за себя. Как мы отмечали выше, грань между старой и новой технологиями весьма произвольна, хотя мне кажется, что число действительно неоднозначных случаев невелико. Не всегда существует прямая корреляция между новизной идеи и ее экономическим значением. Воздухоплавание, несомненно, являлось одной из самых радикальных новых идей в истории, однако его непосредственное влияние на экономическое благосостояние было ничтожным. С другой стороны, горячее дутье Нейлсона и самодействующая мюль-машина Ричарда Робертса, при всем их колоссальном экономическом значении, должны рассматриваться как усовершенствование существовавших идей, то есть как микроизобретения.

Таким образом, новые технологии могут эволюционировать двумя способами. Первый из них – это неожиданное макроизобретение, за которым следует ряд микроизобретений, посредством модификаций и усовершенствований делающих его функциональным, но не изменяющих его концепцию. Второй – последовательность микроизобретений, в итоге приводящих к возникновению технологии, достаточно отличающейся от первоначальной для того, чтобы ее можно было считать новой технологией, а не усовершенствованной версией предыдущей. Было бы неверно утверждать, подобно Перссону (Persson, 1988), что технический прогресс в эпоху до начала нового времени сводился исключительно к непрерывным последовательностям микроизобретений. Великие изобретения позднего Средневековья – ветряная мельница, очки, механические часы, книгопечатание, чугунное литье – являются классическими примерами новых технологий, возникших благодаря макроизобретениям, так же, как и многие крупные изобретения, сделанные во время первой и второй промышленной революции. Пять примеров макроизобретений конца XVIII в., разбираемых в Mokyr (1991) – это газовое освещение, среднебойное водяное колесо, Жаккардов станок, хлорное отбеливание и воздухоплавание. Вообще говоря, из истории нам известны примеры новых технологий, возникших посредством «дрейфа». В кораблестроении, горном деле, строительстве и особенно в сельском хозяйстве рост производительности обеспечивался путем постепенно накапливавшихся, едва ощутимых усовершенствований. Архиградуалист Гилфиллан прослеживает этот процесс на примере кораблестроения, почти не знавшего макроизобретений. Корабль XVIII в. существенно отличался от кораблей начала XV в., но за немногими исключениями эти отличия являлись результатом накопления микроизобретений. В сельском хозяйстве постепенность была еще более заметной. Прошли столетия, прежде чем тяжелый плуг получил всеобщее признание, а для распространения трехпольной системы в Европе потребовалось почти тысячелетие. Новые методы селекции, орудия и виды севооборота, которые следует считать новыми технологиями, после 1500 г. обеспечили рост производительности, но эта тенденция была настолько слабо выражена, что некоторые историки ее даже не заметили. Эти достижения начали приносить плоды лишь спустя века; в сельском хозяйстве мы почти не найдем прорывных изобретений, подобных тем, что были сделаны Гутенбергом или братьями Монгольфье[189].

Различие между микро- и макроизобретениями представляется важным потому, что они явно подчиняются действию разных законов. Микроизобретения обычно являются результатом сознательного стремления к усовершенствованиям, и если не предсказуемы, то хотя бы понятны с точки зрения действия экономических сил. Они по крайней мере в некоторой степени зависят от законов спроса и предложения, а также от интенсивности работ и количества затраченных на них ресурсов, то есть фактически от сигналов, подаваемых механизмом цен. Более того, в той степени, в какой микроизобретения представляют собой побочный продукт накопления опыта, полученного при обучении в ходе работы или в ходе использования, они находятся в корреляции с производством и с инвестициями. Разобраться в принципах, стоящих за макроизобретениями, значительно труднее: судя по всему, в их появлении, помимо экономических сил, свою роль играют личный талант и удача. Нередко за их появлением на свет стоят те или иные счастливые случайности, когда изобретатель искал одно, а нашел нечто другое, либо сделал верный вывод на основе неверных предпосылок, либо случайно стал обладателем совершенно посторонних на первый взгляд знаний, которые содержали в себе ключ к нужному решению. В силу этих причин зачастую бывает трудно объяснить, почему эти изобретения были сделаны именно в тот момент, а не раньше или позже[190]. Таким образом, экономическая литература, посвященная рыночным механизмам и стимулам как движителям технического прогресса, не способна дать нам полную картину. Это не означает, что мы должны отказаться от всяких попыток понять механизмы макроизобретений. Однако объяснения следует искать вне рамок проверенных и знакомых рыночных механизмов, на которые полагаются экономисты.

Можно ли предугадать, будет ли технический прогресс происходить рывками и скачками вследствие преобладания макроизобретений, или же он будет сводиться к непрерывной и плавной последовательности мелких изобретений? Некоторые технические системы, такие как корабли, рудники и сельскохозяйственные фермы, носят сложный и взаимосвязанный характер. Резкие внезапные изменения в таких системах не то чтобы невозможны, но менее вероятны вследствие необходимости сохранять совместимость с другими компонентами. Из-за сопротивления со стороны других частей системы крупные изменения происходят здесь медленно. В сложных системах усовершенствования можно оценить лишь в тех случаях, когда изменяется только один компонент, а все остальные остаются прежними. На практике это зачастую бывает трудновыполнимо[191]. Как мы уже видели, переход от парусных кораблей к пароходам в XIX в. примерно за полстолетия привел к постепенному превращению парусника с вспомогательными машинами в пароход с вспомогательными парусами. В течение этих десятилетий переделке подверглась каждая деталь судна – от мачт до руля. Хотя одни усовершенствования, внесенные в конструкцию корабля в 1820–1880 гг., были более радикальными, чем другие (например, переход от дерева к железу как к главному строительному материалу), в целом этот процесс явно имел постепенный характер.

Крупные и неожиданные технические изменения более вероятны в тех случаях, когда они не привязаны к конкретному месту. Машина Ньюкомена работала в Корнуэлле точно так же, как в Германии или в Испании. Разборный шрифт, пригодный для печати латиницей, в равной степени годится для кириллического, еврейского и арабского алфавитов. Однако в горном деле и в сельском хозяйстве то, что работает в одном месте, может не работать в другом из-за различия топографических, климатических и почвенных условий. Например, американская жатка оказалась непригодна в Великобритании (David, 1975, p. 233–275). Внесение одобрений, осушение, ирригация, селекция земледельческих культур и пород скота, возведение изгородей и заборов – все это зависит от местных условий и не может подчиняться универсальным принципам. Разобравшись в механизмах, стоящих за изобретениями, современная наука делает их более общеприменимыми. Сейчас мы лучше понимаем, почему что-то лучше работает в одном месте, а что-то – в другом, и способны адаптировать технологии применительно к конкретной ситуации. Примерами макроизобретений, преодолевших специфику местных условий, являются химические пестициды в сельском хозяйстве, корабельные винты, а также сжатый воздух как источник энергии в шахтах.

Постепенные изменения являются правилом в тех случаях, когда дополнительная система технической поддержки не в состоянии обеспечить внедрение макроизобретений. Многие из самых новаторских идей ренессансной и барочной Европы не принесли плодов, потому что не могли быть воплощены в жизнь либо это обошлось бы в непомерную цену. Высокие технологии опираются на достижения низких технологий. Технические идеи промышленной революции превратились в макроизобретения, потому что на их основе можно было построить соответствующие воспроизводимые и работоспособные устройства. Промышленная революция была в той же степени результатом дополнительных микроизобретений, как и собственно великих идей. Вообще, Великобритания своими успехами после 1750 г. была обязана в первую очередь опытным механикам и инженерам, которые оттачивали и исправляли идеи знаменитых изобретателей. Большинство революционных технических идей XVI и XVII вв., таких как винторезный станок Жака Бессона (1569), совершившая одну знаменитую поездку парусная повозка Симона Стевина (1600), так и не построенная паровая турбина Джованни Бранка (1629) и sautoir – арифметическая машина Блеза Паскаля, созданная в количестве 70 прототипов, – невозможно было довести до практического применения, несмотря на разумность заложенных в них идей.

Главная причина, по которой мы уделили столько места разнице между микро- и макроизобретениями, состоит в том, что нам не обойтись ни без того, ни без другого. Соответственно, в этом факте заключается самая принципиальная комплементарность экономической истории технических изменений. В отсутствие новых крупных идей дрейф накапливающихся мелких изобретений приведет к постепенному снижению отдачи. Когда именно это случится, зависит от конкретной технологии, но похоже, что вносить новые усовершенствования в конструкцию парусного корабля стало все более сложно к концу 1870-х гг., урожайность зерновых подошла к некоему потолку к середине XIX в., а выплавка стали в тиглях уже не обеспечивала потребностей к 1856 г. Такие макроизобретения, как корабельный винт, химические удобрения и бессемеровский процесс, позволили придать новый импульс процессам, которые явно приближались к пределу возможностей. Новые идеи совсем не обязательно должны зарождаться в рамках соответствующей экономики; некоторые из изобретений, эксплуатировавшихся Великобританией во время промышленной революции, были сделаны во Франции. После 1860 г. изобретения родом из самой Великобритании все чаще осваивались в первую очередь в других странах. Вне зависимости от того, откуда исходили действительно важные новые идеи, они не были дешевыми, а их предложение не отличалось эластичностью. Как мы уже неоднократно отмечали, развитие техники ограничивается фактором предложения. Бедные общества являются таковыми не из-за дефицита ресурсов, а из-за неумения обогащаться за счет имеющихся ресурсов. Точно так же порой бывает недостаточно одних только идей; однако сами по себе они незаменимы.

Но и это еще не все. Исторический обзор, приведенный во второй части, показывает, что макроизобретения редко бывают одиночными; во многих случаях они сопутствуют друг другу. Иными словами, как сами макроизобретения, так и время, когда они появляются на свет, отчасти обусловлены другими макроизобретениями. Позднее Средневековье и промышленная революция – эпохи, богатые макроизобретениями – отделены друг от друга двумя с половиной веками постепенных и непрерывных усовершенствований: в течение этого периода улучшения затронули большинство отраслей, от кораблестроительной и железоделательной до текстильной, но крупные макроизобретения были редкостью.

Такую концентрацию макроизобретений можно объяснить двумя факторами. Во-первых, как отмечалось в главе 7, макроизобретения не являются независимыми событиями, так как оказывают друг на друга влияние. Социологи уже давно поняли, что в тех случаях, когда поведение экономических агентов зависит от поступков других агентов, значение приобретают модели, построенные по принципу критической массы[192]. Одного или двух одиноких изобретателей может не хватить для того, чтобы начать промышленную революцию, но если их будет чуть больше, воздействие взаимного подражания и обучения может оказаться достаточно сильным для того, чтобы инициировать намного более масштабные процессы. Так, волна макроизобретений может наблюдаться в том случае, если изобретательская активность достигнет определенного критического уровня. Несмотря на свое явное значение для общественных наук, модели, основанные на принципе критической массы, сами по себе не дают удовлетворительного объяснения, поскольку из них часто вытекает, что причиной важных и даже грандиозных явлений служили мелкие и незначительные события. Согласно этим моделям, время и место конкретной серии инноваций определяются исключительно удачей и случаем (Crafts, 1985).

Во-вторых, экзогенные изменения в институциональном и социальном окружении, в котором возникают новые идеи, могут влиять на восприимчивость экономики к макроизобретениям. Опять же, здесь оказывается полезной аналогия с эволюционной биологией. Такие экзогенные изменения, как землетрясение, отделяющее полуостров от материка, или наводнение, изменяющее русло реки, обеспечивают репродуктивную изоляцию, необходимую для аллопатрического видообразования. Следует искать аналогичные внешние события в истории техники, чтобы с их помощью объяснять крупные потрясения, порой нарушающие хронический застой.

Одни общества менее восприимчивы к радикальным изменениям, чем другие. За немногими исключениями, в ренессансной и барочной Европе правили бал, ведя непримиримую борьбу с любыми интеллектуальными новшествами, реакционные элементы, вызванные к жизни реформацией и контрреформацией. Консервативные силы не сумели предотвратить великих научных достижений XVII в., но не потому, что проявили мало настойчивости. Понятно, что в сфере техники, где силы реакции ощущались заметнее, чем в рамках узкой космополитической научной элиты, включавшей Гюйгенса, Бойля, Лейбница и Декарта, радикальные идеи были не в моде. В союзе с консервативными элементами выступали ремесленные гильдии, стремившиеся защитить свои позиции. Хотя эти консервативные силы в итоге потерпели поражение и здесь, и в других сферах, их сопротивление вполне могло сказаться на темпах прогресса – не столько замедляя его, сколько сглаживая его пути и допуская только местные микроизобретения. Великие технические руководства, составленные Дзонкой, Рамелли, Агриколой и их коллегами, в первую очередь являлись сводами существовавших технологий, не предлагая ничего нового. Леонардо да Винчи, самый оригинальный технический ум той эпохи, за всю жизнь не опубликовал ни единой страницы из своих тысяч технических заметок. Дух отваги с новой силой заявил о себе лишь в конце XVII в. Тем не менее прогресс наблюдался и в эти годы. Технологическая креативность, к тому времени пустившая в Европе глубокие корни, проявлялась в мелких изменениях, накапливавшихся в XVI–XVII вв. Однако благодаря «Славной революции» 1688 г. в Великобритании сложилась обстановка, создавшая условия для технических прорывов XVIII в. Устоять против новых «видов», проявивших жизнеспособность, оказалось уже невозможно.

Таким образом, мы вновь приходим к вопросу о том, что являлось причиной таких великих «событий» в истории техники, как промышленная революция, когда мы сталкиваемся с кластерами макроизобретений во многих отраслях. Макроизобретения – это семена, посеянные отдельными изобретателями на социальной почве. Мы не считаем, что поток макроизобретений оставался постоянным от страны к стране и от эпохи к эпохе. Некоторые факторы, определяющие предложение идей, такие как религия, образование, готовность к риску и социальный статус физического производства в обществе, рассматривались в главе 7. Однако дадут ли эти идеи всходы, разумеется, определяется в первую очередь тем окружением, в котором они высевались. Здесь не может быть никаких элементарных объяснений и простых теорем. Трудно представить себе условия, которые были бы необходимыми или достаточными для высокого уровня технологической креативности. Климат, благоприятствующий техническому прогрессу, создается всевозможными социальными, экономическими и политическими факторами, входящими в уравнение. В то же время самого по себе благоприятного окружения может оказаться недостаточно, если не появляются новые технические идеи. Динамика этого эволюционного процесса создает пеструю историческую картину, в которой длительные периоды застоя или очень постепенных изменений иногда перемежаются эпохами лихорадочного прогресса, когда радикальные изобретения и новые технологии появляются со внезапностью, опровергающей мнение о том, что природа не делает скачков.