Профессиональные историки, подобно биологам-эволюционистам, не относятся к изучению истории как к инструменту, позволяющему предсказывать будущее. И все же, после знакомства с историей технических достижений возникает искушение задуматься над тем, продолжим ли мы получать «бесплатные завтраки» или же в конце концов придем к тому стационарному состоянию, которое уже столетия, пугая нас, предсказывают экономисты. Шумпетер (Schumpeter, 1942) не испытывал сомнений на этот счет. «Технические возможности, – утверждал он, – это неисследованное море, и нет никаких оснований ожидать, что темп роста производства сократится вследствие их исчерпания» (Schumpeter, 1942, p. 118). Десять лет назад один из учеников Шумпетера выказал озабоченность тем, что Соединенные Штаты приближаются к чему-то вроде технической зрелости и что технические возможности начинают истощаться (Scherer, 1984, p. 261–269). В том, что касается не одних лишь Соединенных Штатов, а глобальной экономики в целом, я не вижу признаков такого истощения. За последние десять лет в самых разных сферах – от генной инженерии до бытовой электроники – произошли настоящие революции. Ключевым свойством технического прогресса является его непредсказуемость. Едва ли найдутся исторические факты, свидетельствующие о том, что созданию новых технических возможностей – в противоположность их эксплуатации – может грозить снижение отдачи, усталость, старость или истощение. Я не утверждаю, что такого истощения никогда не произойдет, а хочу лишь сказать, что исторические факты не подсказывают нам, почему или каким образом это может случиться.
Тем не менее если этот поиск причин технического прогресса дает нам какой-то урок, то он состоит в том, что технический прогресс не происходит сам по себе. Если экстраполировать закон Кардуэлла в будущее, то мы получим, что ни одно общество не сможет вечно сохранять техническое лидерство. Возможно, вопреки тому, что говорит экономическая логика, большинство обществ не выказывало большой склонности к применению новых идей в производстве. Как подчеркивал Шумпетер, враг технического прогресса – не отсутствие новых полезных идей, а социальные силы, по той или иной причине стремящиеся сохранить статус-кво. Эти силы представляют различные интересы и принимают самые разные формы: лобби защитников окружающей среды, профсоюзы, гигантские корпорации на глиняных ногах, профессиональные ассоциации, реакционные или некомпетентные бюрократические аппараты – все они тем или иным образом могут оказывать противодействие тем неустанным и агрессивным рывкам вперед, которые были характерны для XIX и XX в.
Энергия западного мира может истощиться намного раньше, чем у него исчерпаются идеи. В конце концов, все мы живем в исключительной ситуации. Технологически креативные общества редко встречаются в истории. Наша эпоха уникальна: всего лишь за два последних столетия западное общество сумело повысить уровень жизни подавляющей части населения, ранее существовавшей на грани прожиточного минимума. Своими успехами Запад обязан не капитализму, не науке и не таким историческим случайностям, как благоприятные географические условия. Непрерывно изменяющаяся мозаика технологически креативных обществ возникла благодаря политическому и ментальному разнообразию. С момента своего зарождения в монастырях, на омытых дождями полях и в лесах Западной Европы технологическая креативность западного общества опиралась на два краеугольных камня: материалистический прагматизм, основанный на убеждении в возможности и даже в желательности манипуляций над природой ради повышения экономического благосостояния, и непрерывную борьбу между политическими игроками за политическую и экономическую гегемонию. Все это являлось фундаментом для институтов и структур стимулов, без которых был бы невозможен устойчивый технический прогресс. Однако эта структура никогда не будет отличаться прочностью. Ни в одном обществе не существует достаточных условий для технологической креативности. Именно по этой причине важно, чтобы мир сохранял некоторое разнообразие. Если технический прогресс – эфемерное и редкое явление, то увеличение числа обществ, в которых проводится этот эксперимент, и допущение известной конкуренции между ними повышает шансы на продолжение прогресса. Пока одни общества останутся креативными, другим придется следовать за ними.
Вероятно, историография XX в. в конце концов не могла не восстать против идеи о техническом прогрессе как о «прогрессе» – в том смысле, что он улучшает участь людей, живущих в обществах, в которых он происходит. Никогда никуда не денутся, как выразился Поллард, «маловеры и пессимисты»[193]. Их сомнениям можно противопоставить два возражения. Первое состоит просто-напросто в том, что техническое развитие сделало возможным прирост населения без снижения среднего долгосрочного уровня жизни. Как писал Чайлд (Childe [1936], 1965, p. 13–14), «[после 1750 г.] численность населения возрастала так быстро, как этого не случалось никогда с момента саксонского нашествия. С точки зрения биологических стандартов… промышленная революция достигла колоссальных успехов». Она способствовала выживанию и преумножению человечества. Другие сомневаются в том, что повышение дохода на душу населения после 1850 г. действительно пошло людям на пользу. Самый убедительный и красноречивый ответ на эти заявления, какой только может дать историк экономики, сформулировал полвека назад сэр Джон Клапэм – человек, в целом мало склонный к красноречию. Пессимисты, – писал Клапэм (Clapham, [1938], 1965, vol. III, p. 507), – склонны утверждать, что все эти изобретения, не сделав людей [современной индустриальной эпохи] ни умнее, ни счастливее, ни проницательнее по сравнению с жителями прежних эпох, возможно, только испортили их. «Не пристало историку-экономисту говорить о добродетели, мудрости и проницательности. Его место – на более низком уровне товаров и благ. Спускаясь туда, он без колебаний говорит о преимуществах [настоящей] эпохи в сравнении не только с другими эпохами индустриального периода, но и с любыми другими известными ему периодами».
«Более низкий» уровень благ относится не к одному только комфорту. Богатства постиндустриального общества обеспечивают людям более долгую и здоровую жизнь, освобождение от голода, от угрозы младенческой смертности, от бесконечных лишений, которые в доиндустриальном обществе не были уделом лишь самых избранных. Роскошь и излишества, доступные самым богатым членам средневекового общества, бледнеют на фоне питания, удобств и развлечений, доступных среднему жителю в современных западных экономиках.
Разумеется, верно, что технический прогресс не сможет дать людям всего, что им нужно. Некоторые желания и потребности невозможно удовлетворить посредством изобретений. Социальный престиж, политическое влияние и объем личных услуг, оказываемых другими людьми, не удастся моментально повысить с помощью техники. Хирш (Hirsch, 1976) называет подобные блага «позиционными». В той степени, в какой позиционные блага связаны с относительным статусом конкретных индивидов, их предложение является ограниченным, а их распределение фактически представляет собой игру с нулевой суммой. Никакой технический прогресс не сможет увеличить их общего объема. Однако не следует недооценивать возможностей техники к удовлетворению некоторых потребностей, создающих спрос на позиционные блага. На смену слугам могут прийти роботы; потребность в манипулировании другими людьми можно удовлетворить с помощью компьютерных симуляторов. И все же, до тех пор пока амбиции и зависть остаются одной из сторон человеческой натуры, «бесплатных завтраков», создаваемых техническим прогрессом, никогда не хватит для полного удовлетворения наших аппетитов.
Но вернемся к вопросу о техническом прогрессе как к истории успеха. Э. Х. Карр писал, что история – по большому счету рассказ о том, что люди сделали, а не о том, что им не удалось. Для истории техники это верно a fortiori: то, в чем люди не преуспели, просто не отразилось в источниках. В силу самой природы техники мы обычно не жалеем о несделанных изобретениях. Было бы неуместным и странным анахронизмом «обвинять» римлян в том, что те не изобрели лошадиный хомут, а китайцев – в том, что они не изобрели механические часы. И все же, когда средневековая Европа выдвинула эти и аналогичные идеи, а другие общества этого не сделали, начали складываться контуры современной экономической карты мира. Именно из-за того, что происходило в Западной Европе за последнюю тысячу лет, незападные нации – от Японии до Мавритании – пытаются угнаться за Западом, перенимая его технику. На данный момент наибольших экономических успехов достигли те незападные нации, которые удачнее всего подражают Западу. Такие страны, как Корея или Япония, явно способны создавать новую технику, а не только ее копировать. Однако изобретения, совершаемые сегодня в исследовательских лабораториях на Дальнем Востоке, являются западными по самой своей сути. Хотя некоторые из этих обществ сохранили большую часть своей культуры и традиций, в сфере техники западное наследие остается неоспоримым.
Уже давно предсказывавшийся упадок Запада до сих пор так и не состоялся. Хотя Запад больше не посылает канонерок к чужим берегам, он по-прежнему процветает благодаря своей былой технологической креативности. Если ему что-то и угрожает, так только незападные нации, проявляющие способность побить Запад в его собственной игре. С глобальной точки зрения эта угроза даже желательна. Если выяснится, что Запад как целое тоже подвластен закону Кардуэлла, то факел креативности понесут другие народы. Пока тот или иной сегмент мировой экономики сохраняет креативность, человеческая раса может не бояться технического застоя, который в конце концов положит конец экономическому росту. В современном мире с его политической конкуренцией другие нации будут вынуждены не отставать от лидера. Такие психологические потрясения, как страхи, охватившие Запад после запуска первого советского спутника, служат средством от самодовольства и самоуверенности, характерных для тех обществ, в которых пресекались инновации.
Если мы хотим, чтобы экономисты и политики осознали этот принципиальный момент, то им следует изучать экономическую историю технических изменений. Парафразируя еще одно изречение из Карра, можно сказать: общество, переставшее интересоваться прежними успехами, вскоре утратит веру в свою способность к новым успехам.