Более убедительная версия теории о роли естественных ресурсов основывается на эффектах перелива при использовании прежних технологий, которые сами детерминированы окружением, и таким образом учитывает и географию, и историю. Хороший пример подобных процессов – эффект перелива, создаваемый в горнорудной отрасли. Разумеется, рудники возникали там, где имелись те или иные полезные ископаемые. Но шахтеры были вынуждены бороться с водой, и потому они работали над совершенствованием насосов, что влекло за собой создание более точных сверлильных станков и прочих приспособлений, которые в конечном счете способствовали возникновению паровых машин и современной гидроэнергетики. Горное дело требовало познаний в металлургии, химии, механике и строительстве; слияние такого множества отраслей знаний – пусть до 1800 г. те были чисто эмпирическими и ненаучными по нашим стандартам – не могло не повлечь за собой дальнейшего технического прогресса. В число великих новаторов, вышедших из горнорудной отрасли, входили Агрикола, Эркер, Ньюкомен, Бирингуччо, Польхем, Уатт и Стефенсон. Аналогичный феномен просматривается в позднем Средневековье в Голландии, чье местоположение определяло склонность голландцев к мореходству. Изначально будучи нацией рыбаков, голландцы шли от одного знания к другому: от кораблестроения к изготовлению парусов и канатов, к использованию ветряных лесопилок, а затем и к развитию отраслей по заготовке продовольствия. Так голландский морской сектор способствовал развитию зависевших от него технически прогрессивных секторов.

Такое объяснение технического прогресса кому-то может показаться тривиальным, а кому-то – ошибочным. Идея о том, что технические изменения зависят в первую очередь от своего собственного прошлого, известна как зависимость от пути развития (David, 1988). Описывать эту автокорреляцию пытались с помощью самых разных механизмов. Один из них, предложенный Дэвидом (David, 1975), сводится к тому, что техническим изменениям свойственна «локализация», то есть люди в первую очередь обучаются уже используемым технологиям, вследствие чего более передовые экономики будут лучше знакомы с передовыми технологиями, что позволит им оставаться на переднем крае прогресса[83]. Таким образом, общества, креативные в прошлом, получат преимущество над другими. Другое объяснение того, почему технический прогресс зависит от прежних успехов, гласит, что те порождают дисбаланс и создают узкие места в родственных и дополнительных сферах, тем самым стимулируя дальнейшие инновации. Эта точка зрения, связанная с именем Ландеса (Landes, 1969), была уточнена и переформулирована Розенбергом (Rosenberg, 1976), который указывал, что подобные дополнения играют роль «фокусирующих» устройств в ходе дальнейшего прогресса. Такие теории правдоподобны, но они оставляют ряд нерешенных вопросов. Как подчеркивает Паркер (Parker, 1984, p. 38), один из них сводится к тому, что механизм такого типа работает лишь тогда, когда нет возможности изменить распределение ресурсов. В противном случае любое узкое место легко преодолевается путем перемещения рабочей силы и капитала в те отрасли, в которых остались старые технологии. Другая сложность состоит в том, что эти теории будут работать лишь в том случае, если предложение новых технологий достаточно эластично для того, чтобы дополнительный поиск технических решений действительно давал желаемые результаты. Любое фокусирующее устройство будет бесполезно, если в его окуляры не попадает ни один реальный объект.

Для нас в настоящий момент значение зависимости от пути развития состоит в том, что некоторые пути обеспечивают непрерывный прогресс, а другие заводят в тупики. Поскольку невозможно заранее предсказать, куда ведет какой путь, то, что в ретроспективе выглядит как технологическая креативность, может быть результатом прежнего удачного выбора, а техническая отсталость может оказаться просто ценой ставки на медленную лошадь. В некоторых случаях технический выбор, первоначально представлявшийся удачным, в конце концов приводил к стагнации. Примером может служить переход ирландского сельского хозяйства на картофель как на основную культуру в XVIII в. Акр земли под картофелем, давал втрое больше калорий, чем акр земли, засеянный зерновыми, и потому переход на картофель выглядел совершенно оправданным с точки зрения роста производительности. Однако в дальнейшем урожайность зерновых возрастала значительно быстрее, чем урожайность картофеля, и это создавало впечатление, что регионы, специализировавшиеся на картофеле, пребывают в стагнации. Второй пример – верблюжье седло, изобретенное примерно между 500 и 100 гг. до н. э. В результате его внедрения верблюд постепенно вытеснил колесный транспорт во многих областях Ближнего Востока и Северной Африки (Bulliet, 1975; Hill, 1984b). Хотя принцип колеса продолжал эксплуатироваться в этих экономиках – если не на транспорте, то в промышленности, – колесо в обычном смысле слова вышло там из употребления. Локальные результаты обучения в процессе использования верблюдов как транспортного средства были однозначно менее впечатляющими, чем в странах, использующих колесный транспорт[84]. Верблюды способствовали экономии ресурсов, позволяя не строить обычные дороги и не стимулировали строительство железных дорог.

В любом случае из этих логических цепочек не складывается вполне убедительная картина технических достижений. Было бы ошибочно думать, что ничто так не способствует техническому прогрессу, как технический прогресс. Примеры постепенного угасания успешных инноваций, так же как и неожиданных «рывков» в прежде отстававших обществах (скажем, в Германии после 1850 г.), демонстрируют неадекватность этих моделей. Почему горнорудные регионы в Южной Германии и Англии порождали намного более заметные эффекты технологического перелива, чем горнорудные регионы в Швеции, венгерской Словакии или в Северной Испании? Почему голландцы были намного более искушенными мореходами, чем, скажем, ирландцы? И почему в Португалии после 1500 г. не наблюдалось эффектов перелива, аналогичных нидерландским? Используя метафору Линна Уайта, можно сказать, что подобные эффекты, основанные на законах природы, способны открывать двери, но не от них зависит, пройдет ли в эти двери экономика. И напротив, если дверь кажется закрытой вследствие прежнего технологического выбора, всегда возможно выбить эту дверь и перейти к другой технологии. Ни природа, ни история не в состоянии навсегда запереть общество в технологическом тупике.

Принцип зависимости технических изменений от пути развития, когда их курс определяется главным образом прежними событиями, можно расширить, хотя при применении подобных моделей необходимо соблюдать осторожность. Связи с прошлым следует выявлять, а не предполагать. Возможно, что регионы, специализировавшиеся на производстве часов и приборов, имели значительное преимущество в плане инноваций, поскольку от часовщиков и изготовителей приборов требовались большие способности, а также хорошее знакомство с материалами и с механикой. Поэтому не удивительно, что многие инженеры и изобретатели, прославившиеся во время британской промышленной революции, вышли из рядов часовщиков и приборостроителей. Порой несколько выдающихся людей создавали «школу», которая набирала инерцию и выпускала все новые и новые поколения инженеров и изобретателей. Британская машиностроительная индустрия в конце XVIII – начале XIX в. и немецкая химическая промышленность в XIX в. своим успехом были частично обязаны подобным традициям. Тем не менее многие традиции угасли или заводили в тупик. Таким образом, очевидно, что для объяснения технических успехов недостаточно знать их историю.