Ситуация еще больше усложнится, если мы покинем уровень индивидуальной креативности и приступим к изучению некоторых социальных факторов, влияющих на технические изменения. Воздействие физического и культурного окружения на степень технической креативности конкретного общества – вопрос чрезвычайно спорный, в частности из-за непроясненности самой концепции причинности. Если в саду вырос цветок, можем ли мы «объяснить» его существование, не выходя за пределы простых монопричинных рамок? Благоприятное окружение складывается из солнечного света, воды, соответствующего химического состава почвы, а также отсутствия вредителей, града и хулиганящих детей. Однако истинная «причина» существования цветка – посадивший его садовник. Лишь немногие из внешних факторов являются строго необходимыми или достаточными, и они лишь допускают существование цветка, а не являются его причиной в прямом смысле слова. В некоторых случаях экономические и социальные условия играют роль фокусирующих устройств, определяя направление уже существующего креативного потенциала и давая ему выход. Все это ведет к известной путанице, в которой мы попытаемся разобраться, изучив ряд ключевых элементов того географического, социального и экономического окружения, в котором происходят технические изменения.

Связь между физическим окружением и техническими изменениями выявить непросто, хотя иногда кажется, что она лежит практически на поверхности (Rosenberg, 1976, essays 12–14). Например, процесс распространения водяных мельниц, в раннем Средневековье изменивших экономику Европы к северу от Альп, как будто бы находился в очевидной зависимости от климата (Strayer, 1980). В дождливой Северной Европе имелось больше пригодных мест, и может показаться естественным, что, когда в раннем Средневековье центр притяжения сдвинулся на север, водяные мельницы стали использоваться более интенсивно и благодаря обучению в процессе работы их конструкция подверглась совершенствованию. Но такое объяснение не выдерживает критики. В дождливой Англии вскоре насчитывались тысячи водяных мельниц, а в дождливой Ирландии их было мало. В Северной Италии и во многих частях Галлии имелось много мест, подходящих для строительства водяных мельниц, но лишь небольшая их доля использовалась римлянами. Те были достаточно сведущи в гидравлике для того, чтобы строить мельницы даже в тех местах, где течение воды было медленным или нерегулярным (Reynolds, 1983). Тем не менее у нас почти нет свидетельств о том, что римляне широко использовали свой опыт для улучшения мест, на которых строились мельницы. От водяных мельниц не было особой пользы в засушливых регионах Центральной Азии и Северной Африки, и потому в тех местах появилась удачная замена – ветряная мельница. Но почему же азиатская ветряная мельница не сделала для восточных экономик того же, что водяные мельницы сделали для Западной Европы? Аналогичным образом те страны, в которых имелись обширные запасы угля, могли бы стать естественными лидерами в его использовании и в применении паровых машин. Из моделей обучения в процессе работы или в процессе использования следует, что вероятность усовершенствования технологии возрастает при ее более интенсивном применении. Однако не все технические изменения можно объяснить моделями обучения. С той же легкостью можно утверждать, что инновации стимулировались поиском замены, а не дополнений. Экономики, не имеющие угля, были бы заинтересованы в разработке более экономичных технологий, или в создании двигателей, работающих на альтернативных видах топлива, или в освоении производств, не требующих большого расхода энергии.

Аргументацию в защиту предполагаемой связи между доступностью ресурсов, их использованием и техническими изменениями приводит Ригли (Wrigley, 1987, p. 15). По его мнению, резкий прирост производительности во время промышленной революции объяснялся тем, что в распоряжении у британских рабочих оказались обширные ресурсы энергии (то есть угля). Потребление угля на душу населения с 1775 по 1830 гг. утроилось, и потому можно заключить, что промышленная революция стала возможной благодаря удачному расположению Великобритании на вершине угольной горы. В конце концов, если бы не было угля, то потребность такой страны, как Британия, в древесине в начале XIX в. стала бы колоссальной (Wrigley, 1987, p. 79). Однако у Ригли недостаточно подчеркивается то, что не наличие ресурсов могло определять технологию, а наоборот. Потребление угля возросло, потому что технические изменения привели к его более широкому использованию. Уголь был доступен на протяжении столетий и использовался в различных промышленных процессах. Во время промышленной революции технологии добычи угля слабо изменились по сравнению с технологиями, использующими уголь. Как мы видели, паровые машины совершенствовались параллельно с водяными колесами, и потому уголь мог быть менее принципиальным фактором, чем полагает Ригли. При отсутствии угля изобретательность, проявленная при его применении, могла быть направлена на поиски замены. Такие бедные углем регионы, как Швейцария, Северная Ирландия и Каталония, сумели освоить альтернативные источники энергии или отрасли с низкой энергоемкостью.

Примером трудностей, связанных с такой интерпретацией, которая ставит технику в зависимость от ресурсов, служит история внедрения кокса в британской металлургической отрасли. Традиционно переход на кокс связывался с ростом цены на древесный уголь, вызванным вырубкой лесов (см.: Ashton, 1924, p. 8–9; Clow and Clow, 1956). Однако Флинн (Flinn, 1959; 1978) приводит цифры, доказывающие ошибочность этой точки зрения. Впрочем, более важен тот факт, что попытки заменить дерево углем в качестве топлива делались в самых разных отраслях начиная еще с XVI в. Как мы видели, в том столетии ископаемое топливо успешно вытеснило древесный уголь во многих производственных процессах – от мыловарения до пивоварения – задолго до того, как кокс стал применяться при выплавке железа. Это произошло по той причине, что при производстве топлива на основе каменного угля стоимость рабочей силы в пересчете на одну калорию в целом была ниже, чем при выработке древесного угля. Понимая это, металлурги экспериментировали с углем как с топливом для доменных печей начиная с середины XVI в. Абрахам Дерби отличался от многих прочих безымянных и забытых изобретателей, тоже пытавшихся решить эту проблему, лишь тем, что он преуспел – отчасти благодаря тому, что был знаком с производством солода (для которого требовался кокс), отчасти благодаря удаче.

Почему поиски замены в одних случаях приводили к успеху, а в других – к неудаче? Одно из крупнейших преимуществ, имевшихся у Европы, заключалось в большом поголовье крупных домашних животных, которые совершенно отсутствовали в доколумбовой Америке и Африке и были редкостью во многих странах Азии[80]. Возможно, этот дефицит скота наблюдался с древнейших времен: взрослым африканцам и жителям Восточной Азии присуща врожденная недостаточность лактазы, затрудняющая переваривание больших доз свежего молока (хотя они могут переваривать такие молочные продукты, как масло и сыр). Однако отсутствие тягловых животных не помешало коренным американцам изобрести колесо: они использовали его в игрушках, а потом потеряли к нему интерес (Crosby, 1986, p. 43). Очевидно, им никогда не приходило в голову применять колесо в таких устройствах, как блоки, зубчатые передачи и водяные мельницы. Можем ли мы возлагать за это вину на отсутствие домашних животных? Повозки, в которые впрягались люди, существовали по всему Восточному полушарию: принцип колеса не ставился в зависимость от наличия конкретной формы движущей силы. Там, где не хватало тягловых животных, их место занимали люди – так появились тачки и рикши. Более того, если общество по той или иной причине не может использовать лошадей, верблюдов или буйволов, то найдется ли лучший стимул для разработки технологий, позволяющих обойти это препятствие, таких как альтернативные источники энергии (например, ветряные мельницы), удобрения и белки? Однако доколумбова Америка не преуспела в создании таких технологий, а может быть, никогда особенно и не старалась. Также и вырубка лесов и дорогая древесина не стали стимулом для совершенствования угольных шахт в Китае, которые, по сообщениям британцев, в 1870-е гг. были невероятно примитивными (Brown and Wright, 1981, p. 66–67).

Таким образом, мы имеем две теории, объясняющие связь между естественными ресурсами и техническим прогрессом. Согласно первой из них, обилие естественных ресурсов способствует дополнительным инновациям, согласно второй, скудость естественных ресурсов вследствие их истощения или роста населения стимулирует поиск замены. Ни из одной из этих теорий не следует, что естественные ресурсы (или их отсутствие) являются необходимым или достаточным условием для возникновения технологической креативности, однако обе они подразумевают наличие сильной корреляции, различающейся знаком[81]. Эти теории не обязательно противоречат друг другу, однако они дают нам неверную модель. История демонстрирует самые разные результаты взаимодействия экономики со своим окружением, и корреляция между ними почти никогда не носит причинный характер[82]. В этой модели экономика становится технологически креативной под воздействием подлинно экзогенной переменной, какой бы та ни была. С учетом этой креативности наличие ресурсов будет лишь одним из факторов, определяющих направление инноваций, согласно выражению Розенберга (Rosenberg, 1976) играя роль фокусирующего устройства. Скудость ресурсов, подобно спросу, является управляющим механизмом, а не перводвигателем технического прогресса; машину приводит в движение мотор, а не рулевое колесо.