А пока несчастный Джек, охваченный невыразимой скорбью, пытается принять столь трагический детерминизм, мы, пожалуй, проявим неслыханную дерзость, и первыми заглянем в потрепанный дневник старика. Тем более, что внутри, на его пожелтевших от времени страницах, исписанных поблекшими чернилами, нас ждет нечто весьма любопытное. И, должно быть, крайне важное.

Как бы там ни было, именно так полагало проницательное воронье чучело. В противном случае, разве стало бы оно отпускать мальчика этой ночью и, тем более, приносить себя в жертву?

Что же… Раскроем поскорее истертый переплет из коричневой кожи!

Ох, как туго он открывается, да еще и скрипит так отчаянно, словно готов в любое мгновение лопнуть по швам… Слышите? «ХРРРИИИК».

Да уж, этот заурядный старый блокнот не открывали уже очень, очень долгое время. А этот жуткий запах… Уф! Похоже, кожаный корешок дневника начисто заплесневел от сырости.

Хм. А вот и первая незадача: титульная страница намертво приклеилась к форзацу, и если я с силой потяну ее, то просто-напросто разорву в клочья. Поэтому давайте сразу перейдем к следующей. Будем надеяться, что ничего важного мы с вами не упустим. Подозреваю, что на заглавном развороте и не было ничего примечательного – обыкновенно в этом месте владелец дневника вписывает лишь свое имя.

А вот дальше… О да, вы непременно должны на это взглянуть!

9 ноября, 1942

И вновь я здесь, да еще и на прежней койке. И снова я почти цел, если не считать того, что лишился одного пальца и был слегка оглушен. Должно быть, этот мир пока не готов со мной распрощаться. Что ж, а я и сам отнюдь не тороплюсь на тот свет…

Однако с прошлого раза вокруг много чего изменилось. Госпиталь вырос как нескладный младенец, обзавелся отдельными палатами и деревянными ступенями, ведущими на второй этаж, которого, разумеется, еще не было, когда я находился здесь в последний раз. Многое поменялось за этот год… Разве что отчаяние, витающее в воздухе, и крики умирающих остались теми же.

Однако неумелость в возведении госпиталя режет мне глаз. Быть может оттого, что я немало смыслю в строительстве? Или же оттого, что некогда помогал отцу выгнать коттедж на семейной ферме?

Да, я, разумеется, оцениваю это место весьма предвзято: стены кривят, а крыша и вовсе завалилась на одну сторону. Это строение едва ли простоит десяток лет. Ну да и черт с ним…

Если уж рассуждать здраво, чего стоило ожидать от немощных стариков и испуганных женщин? Они сумели наскоро состряпать приют для раненных там, где повелела королева. Если бы не этот госпиталь, сколько солдат были бы обречены на неминуемую гибель? Едва ли те несчастные с сепсисом и остатками конечностей дотянули бы и до пригорода Лондона…

В прошлый раз я провел здесь всего три коротких дня и вернулся в строй столь быстро, что моего отсутствия и заметить не успели. В этот раз, по заверениям сестер, мне придется задержаться: тот осколок, что остался в моем предплечье, следует наконец вытащить.

Хотя он меня ничуть не беспокоит, ведь я давно утратил чувствительность всей руки. Вот почему я даже не сразу осознал, что лишился пальца – боли и впрямь как будто не было.

Очутившись здесь, я был убежден, что впаду в беспамятство и просплю несколько суток кряду, едва моя изнуренная голова коснется больничной подушки. Увы, рассудок сыграл со мной злую шутку: я так привык к грохоту пушек и свисту пуль, что царящая здесь тишина жестоко режет мой слух, не давая уснуть.

Я метался на своей койке до самого рассвета, усталый и больной, но не смог сомкнуть глаз ни на мгновение. И даже тихий свист западного ветра, гуляющий по ночам в полостях стен, не сумел меня убаюкать.

Вот уж не зря раненные прозвали это место Домом поющих стен. В самом деле: стоит ветру сменить направление, как его пронзительное дыхание тут же просачивается в наскоро заделанные между глыбами швы, и все здание принимается тихо напевать унылую оду, навевающую смертельную тоску.

Чтобы сквозняки, гуляющие по госпиталю, не могли добраться до коек больных, сестры заклеивают стены у изголовья раненных чем только придется. Газетные листы, страницы из модных журналов, старые любовные письма, чьи-то детские рисунки, поблекшие фотокарточки, фронтовые записки и даже счета за электричество. Но едва ли это спасает от сырости и вездесущего ветра, что умудряется проникнуть даже через забитые паклей щели.

Вот и рассвет… Я вижу бледное солнце сквозь толстые стекла больничной палаты. Думаю, мне стоит предпринять еще одну попытку и все же постараться уснуть…

Как бы я хотел снова увидеть прекрасное лицо Дорис. Пусть мельком, пусть в одном только сне…

10 ноября, 1942

Сегодня жутко холодно. Всю ночь за окнами госпиталя ревел ледяной ветер, а под утро все вокруг заволок густой туман. Должно быть, именно потому меня так сильно знобит…

Края оторванного пальца стали выглядеть хуже – они потемнели и вздулись, поэтому старшая сестра прописала мне антибиотик. Я вскользь посетовал на то, что окончательно потерял сон, и она вколола мне успокоительное, после которого я проспал почти всю ночь. Однако проснулся я, как ни странно, усталым и напрочь разбитым.

В девять вечера по радио объявили о том, что эсминец «Лорд Стаффорд» внезапно исчез с радаров в районе Истерн Айлс. И я заметил, как после услышанного молодая рыжеволосая сестра в ужасе поднесла руку ко рту. А затем выбежала из палаты, заливаясь горькими слезами.

И я невольно подумал: станет ли горевать обо мне Дорис, если эта кровавая война унесет и мою жизнь?..

11 ноября, 1942

Несчастный, что лежал на соседней койке, скончался сегодня в полночь.

В последние часы своей жизни он неистово бредил, и я волей-неволей подслушал его предсмертное бормотание. Разумеется, он грезил о своей любимой. Да и о чем еще остается думать мужчине на пороге неминуемой кончины? Ощущая на своем дрожащем теле ледяные пальцы смерти, взываешь лишь к силе еще более могущественной и неподвластной рассудку – к любви.

Моя Дорис… Увижу ли я тебя вновь? Подарит ли жестокая судьба хотя бы еще одну встречу?

Каждый раз, закрывая глаза, я вижу твое ангельское лицо. Твои ясные, голубые глаза. Вижу твои светлые локоны, похожие на стебли пшеницы… И с тоской вспоминаю нашу последнюю ночь. Милая Дорис, если бы ты только знала, как я мечтаю вновь прикоснуться к твоей шелковой коже. Хотя бы мимолетно, всего на долю мгновения…

Нет, не стоит мне думать об этом сейчас. Во времени, пропитанном смрадом гниющей плоти и разукрашенном брызгами запекшейся крови, нет места ни любви, ни пустым грезам.

12 ноября, 1942

Сегодня из моей руки выкорчевали осколок снаряда. Сестра убеждала меня, что отныне к моим оставшимся пальцам в любой момент может вернуться прежняя чувствительность, однако я совсем в это не верю.

Вечером зарядил ливень, и гудел за окнами госпиталя до самого утра. Я вновь пытался забыться сном, но, как и прежде, все было безуспешно. Бесконечное завывание ветра в недрах стен и тихий ропот умирающих снова и снова возвращали мое сознание в жестокую реальность…

На рассвете скончались еще двое: совсем еще мальчишка, молодой матрос королевского флота, и полевой медик, в голову которого угодило сразу несколько пуль. Последнего я не видел: сестры сразу же поместили его за ширму в самом углу больничной палаты, куда обычно отправляют безнадежных.

Ближе к полуночи привезли еще нескольких раненных: троих с линии боя, с напрочь изувеченными конечностями, и одного без видимых повреждений, который, однако, находился без сознания. Его уложили на соседнюю койку, пустовавшую с прошлой ночи.

Я поинтересовался у старшей сестры, хлопотавшей над новоприбывшими, что с ним случилось. Она лишь бегло повела плечами и обронила, что его подобрали в Кельтском море неподалеку от побережья Плимута после того, как он почти двое суток проболтался в воде. И что он, вероятно, единственный, кому удалось уцелеть после крушения «Лорда Стаффорда».

Видимо, этот рослый парень появился на свет в рубашке.

13 ноября, 1942

Всю ночь меня терзали сны, исполненные давно исчезнувшим прошлым. Мне снилась Дорис.

Я осторожно касался пальцами ее нежных губ, скользил ладонью по ее гладким белокурым волосам, а она улыбалась мне в ответ. Мы снова были вдвоем в ее комнате с голубой дверью, куда я так часто взбирался по старой садовой лестнице. Нам вновь было по шестнадцать…

Милая моя Дорис, почему же ты больше мне не пишешь? Неужели война и вынужденная разлука отобрали у нас любовь и ожесточили твое мягкое сердце?..

14 ноября, 1942

Ближе к рассвету безымянный солдат с соседней койки наконец пришел в себя. И я сразу подумал о том, что лучше бы он оставался лежать без чувств.

Клянусь королевой, я стыжусь столь ужасных мыслей, роящихся в моей голове, однако этот несчастный человек, по-видимому, тронулся рассудком. Не знаю, что послужило тому причиной – война или же то, что ему довелось вынести в море после крушения корабля. Я уже видел такое прежде: мужчины не могли справиться с жестокостью и бессмысленностью происходящего, и их разум медленно угасал.

Не успев толком открыть глаз, солдат принялся что-то горячо нашептывать себе под нос, а его глаза при этом лихорадочно блестели. Мне показалось, он не осознавал ни того, кто он такой, ни того, где очутился. Он все бормотал и бормотал что-то едва слышно, пока к его койке не подошла старшая сестра. И тогда он вдруг затих, а затем стал затравленно оглядываться по сторонам. К счастью, вскоре после принятия таблеток он уснул, и я тут же ощутил немалое облегчение…

К полуночи не стало еще троих раненных. Тех самых, которых привезли в госпиталь вместе с безумным. Они умерли один за другим, словно прилежно дожидаясь своей очереди.

Тот же день, 4 часа утра

Я ненадолго задремал, сморенный усталостью и инфекцией, проникшей в мой организм сквозь свежие раны. А когда проснулся, обнаружил, что соседняя койка пустует.

Я огляделся по сторонам, и сумел различить в полутьме высокий силуэт, замерший у занавешенного окна.

Безумец тихо переговаривался с кем-то, затем замолкал, будто выслушивая чей-то ответ, а после вновь принимался горячо шептать. Но видит бог, вокруг не было никого, с кем бы он мог вести беседу – солдаты с ближайших коек ныне лежали под белыми простынями в коридоре.

15 ноября, 1942

Этот день – воистину один из самых счастливых за всю мою жизнь. Этим утром я получил долгожданное письмо от Дорис.

Мой хрупкий белокурый ангел… Я едва мог сдержать слезы радости, когда старшая сестра сунула в мои руки смятый бумажный конверт. И все никак не мог собраться с духом, чтобы его распечатать.

Я думал: а вдруг она написала мне лишь за тем, чтобы сообщить о том, что больше не любит? От этой мысли мне становилось так отчаянно горько, что я был готов забиться в дальний угол, где доживали свои последние часы безнадежные солдаты.

Потому я и раскрыл заветное письмо лишь несколько часов спустя. И вновь едва не заплакал, но на этот раз от безграничного счастья, растекающегося по моим венам.

Теперь я знаю, отчего Дорис мне так долго не писала – она была больна. Она сообщила мне, что за последние несколько месяцев почти не поднималась с постели и не выходила из дому, поскольку врач строго-настрого запретил ей двигаться без особой нужды. Однако теперь она чувствует себя значительно лучше. Настолько, что решила наконец выслать мне ответное письмо…

Разумеется, Дорис понимала, что я начну тревожиться, едва прочту эти строки. И она попыталась заверить меня, что никакой опасности для ее жизни больше нет. Так сказал ей доктор. И добавила, что я пойму все сам, когда мы снова встретимся.

Любовь моя… Я бы вскочил с этой ледяной койки прямо сейчас и помчался к тебе без оглядки, перепрыгивая через рвы, каналы и глубокие окопы. Летел бы под мрачным ноябрьским небом со скоростью вражеских пуль, только бы поскорее оказаться рядом с тобой и прильнуть к твоим рукам…

Впервые за долгие месяцы я забылся сном беспечного ребенка. И даже завывание ветра, снующего в сырых стенах госпиталя, казалось мне в эту ночь прекрасным пением небесных агнцев.

Обещаю тебе, милая Дорис, мы непременно вскоре повидаемся с тобой.

16 ноября, 1942

Этим утром погода за окном настолько отвратительна, что впервые с того момента, как я очутился здесь, я искренне рад возможности отлежаться в укрытии.

Ветер жестоко треплет плохо уложенную черепицу на только что возведенном втором этаже, где пока нет ни одного больного, и я слышу, как осколки кровли то и дело вздымаются в воздух, а затем расшибаются о стены.

Несколько раз в палате принимался мигать свет, и обеспокоенные непогодой сестры на всякий случай принесли к кроватям раненных побольше свечей.

Безумец на соседней койке ведет себя непривычно тихо – я едва не забыл о его существовании. Не шепчет, не бродит кругами, как делал прежде, а лишь исступленно глядит в окно, за которым разразилась ужасающая буря. Да и все прочие благоговейно застыли перед лицом несокрушимой силы природы.

Я мельком слышал, как старшая сестра сокрушалась о том, что из-за урагана они никак не могут приютить новую партию раненных – экипаж с солдатами прочно застрял где-то под Эксмутом, и некоторые из них уже скончались в некстати затянувшемся пути.

Страшно и вообразить, какая чертовщина сейчас творится в море – должно быть, фрегаты Ее Величества болтаются из стороны в сторону как деревянные щепки…

Однако вот о чем я вдруг подумал: в тот день, когда «Лорд Стаффорд» пошел ко дну, на воде не было шторма, лишь на суше привычно шумел осенний ветер и лил заурядный дождь – впрочем, как всегда бывает в это время года. Принял в расчет я и тот факт, что спустя сутки в радиоэфире поведали о том, что вражеский флот находился слишком далеко для безжалостного маневра, способного отправить экипаж эсминца на корм рыбам.

И вот теперь я никак не могу выбросить из своей головы один надоедливый вопрос. Если «Лорд Стаффорд» не мог стать ни жертвой коварного шторма, ни добычей врага, то отчего же, в таком случае, корабль пошел ко дну?

И почему в живых остался лишь один – безумец, что шепчет ночами, стоя у окна?

Тот же день, 10 часов вечера

Очевидно, не только меня взволновала загадочная кончина «Лорда Стаффорда».

На закате в госпиталь ворвался отряд бобби в сопровождении военного коронера. Сперва они перекинулись парой фраз со старшей сестрой, а затем направились прямиком к дремавшему безумцу. Растормошили его, осторожно взяли под руки и потащили прочь.

Я уж было решил, что никогда не увижу его снова, однако вскоре здоровяк вернулся – на этот раз, в сопровождении одной из сестер.

Подозреваю, что короткий допрос не принес военному коронеру никакого удовлетворения. Вряд ли он сумел добиться каких-либо вразумительных ответов от этого человека, если принимать в расчет его весьма прискорбное душевное состояние.

17 ноября, 1942

Ураган и не думает стихать – напротив, к рассвету порывы ветра за окнами госпиталя достигли своего апогея. А внутри стен по ночам ревет так, будто там заживо замуровали адское чудовище…

К моему изумлению, этим утром я начал ощущать в прежде онемевшей руке странные сигналы, похожие на мелкие отрывистые судороги. Возможно, сестры были правы, и успешно произведенная операция в самом деле способна вернуть моей кисти былую чувствительность.

Вот только я этому совсем не рад. Ведь теперь место, где прежде находился мой оторванный палец, нещадно ноет, а временами жжется так, словно я сунул свою ладонь в улей с разъяренными пчелами.

Очевидно, ощущения вернулись к изувеченной конечности лишь за тем, чтобы меня истязать.

19 ноября, 1942

Этим утром меня наконец должны были выписать из госпиталя, однако совершенно дикое происшествие, случившееся накануне, вынудило меня задержаться здесь еще на какое-то время…

Вчера вечером, едва ли не сразу после заката, когда неуемная буря оборвала снаружи электрические провода, случилось нечто невообразимое. Мне и сейчас жутко об этом вспоминать, словно я вновь погружаюсь в эти адские мгновения черного безумия.

Когда свет неожиданно померк, больничную палату заполонили сестры – они спешили поскорее зажечь заранее подготовленные свечи. Однако старшая сестра решила, что этого скудного освещения будет недостаточно для раннего вечера, и что свечи стоит припасти для ночных часов. Она деловито юркнула куда-то в коридор, а спустя несколько минут под потолком палаты зажглись алые лампы аварийного освещения.

И тут с молчаливым безумцем, мирно дремавшим на соседней койке, стали твориться по-настоящему дьявольские вещи.

Сперва он вскочил с койки – да так резво, будто кто-то дернул его за невидимую петельку. Я заметил, как он тяжело дышит и оглядывается по сторонам, отчаянно вращая круглыми то ли от страха, то ли от возбуждения, глазами. И тут он принялся рычать и скулить будто раненный зверь, загнанный в смертельную ловушку.

Он ревел столь страшно и столь оглушительно, что даже раненные, доживавшие в счастливом небытие свои последние часы, изумленно распахнули замутненные глаза.

Заметив неладное, старшая сестра тотчас же ринулась к безумцу, сжимая в руке шприц с сильнодействующим снотворным, но не успела она и приблизиться к нему, как он…

Я так и не понял, что же произошло в это мгновение. Только видел, как в красном полумраке его большая и могучая ладонь молниеносно взлетает вверх, а затем размашисто падает вниз. Пальцы здоровяка были странно скрючены, как будто он сжимал что-то в своей ладони.

И тут я ощутил, как мою глотку сдавили тугие объятия истинного ужаса. Старшая сестра, пронзительно вскрикнув, зажала руками свое лицо, и на недавно вымытый пол хлынули горячие ручьи крови.

Не слишком отдавая себе отчет в том, что я делаю, я бросился на помощь, попытавшись схватить безумца и повалить на пол. Однако едва ли успел сделать и несколько шагов – он толкнул меня в грудь с такой нечеловеческой силой, что я мигом отлетел к стене, ударился затылком о железный поручень койки, а затем расстелился на полу, обильно залитом кровью.

Пока я пытался прийти в себя и подняться на ноги, в палате возникли еще несколько сестер, всполошенных громкими криками. Они окружили здоровяка и стали аккуратно подкрадываться к нему, все еще ожесточенно завывавшему у соседней койки. В ту секунду я осознал: если я не брошусь им на помощь, то эта ночь неминуемо окажется для многих из нас последней.

Безумный и не думал сдаваться – он тяжело сопел раздувавшимися ноздрями, жадно вдыхая сырой воздух, и глядел на хрупких женщин в больничных халатах с тем же выражением лица, как оголодавший хищник следит за своей добычей. Я знал – он не остановится, пока не убьет всех, до кого только сумеет дотянуться.

В его расширенных зрачках, охваченных лихорадочным алым блеском, уже не оставалось ничего людского. В этот час передо мной возвышался не человек, а демоническая тварь, без тени сомнения готовая отнять невинную жизнь…

Я мельком подумал о раненных, что лежали пластом на дальних койках. Как только безумец расправится с сестрами, он ринется на них, беспомощных и жалких, скованных смертельной агонией, и разделается с ними одним умелым движением руки, как опытный палач.

И тогда я рывком вскочил на ноги.

Я чувствовал, как с затылка на спину падают горячие липкие капли: должно быть, я расшиб череп при падении. В таком случае, становилось предельно понятным, отчего больничная палата перед моими глазами плясала из стороны в сторону, а к горлу то и дело подкатывала тошнота.

Я собрал оставшиеся силы и рванул к безумному. Его зрачки неотрывно следили за молодой сестрой, находившейся ближе остальных, а жилистые пальцы с силой сжимали то, чем он рассек лицо несчастной женщины всего несколько минут назад…

Не знаю, каким чудом мне удалось свалить его с ног. Возможно, мне просто повезло. Быть может, мне решил помочь сам господь. Однако сестры, кружившие вокруг, не стали медлить, и, воспользовавшись моментом, сию же секунду нашпиговали разъяренного безумца иглами. Затем мы не без труда связали здоровяка по рукам и ногам парой военных ремней. И выволокли его в коридор – подальше от раненных солдат.

Безумный продолжал неистово сопротивляться до тех пор, пока наконец не впал в медикаментозное беспамятство. И даже тогда я с огромным трудом сумел разжать его цепкие пальцы. Когда же я раскрыл ладонь и показал перепуганным женщинам то, что не желал отпускать выживший из ума солдат, по больничному коридору прокатился тихий ропот суеверного ужаса.

Это был большой нательный крест – остроконечное распятие из потемневшего серебра, какие часто берут с собой на войну мужчины, уповающие на милость господню.

Вот только этот крест, покрытый подсыхающими пятнами крови, совершенно точно не был орудием бога.

20 ноября, 1942

Этим утром в госпиталь вновь нагрянул отряд бобби и уже знакомый мне военный коронер. В этот раз для того, чтобы забрать с собой безумца, которого с момента происшествия сестры держали в отдельной комнате связанным и обездвиженным. Надеюсь, судьба больше никогда не столкнет меня с этим бездушным человеком…

В обед я наконец увидел старшую сестру – несчастная все еще выглядела изрядно потрепанной, а правую часть ее лица рассекал глубокий шрам с рваными краями.

На ее глазу темнела повязка, и я спросил, как сильно она пострадала в ту ночь и подлежат ли ее травмы восстановлению. На что она лишь молча приподняла повязку, под которой не оказалось ничего, кроме пустой глазницы.

Однако же, несмотря на столь значительное увечье, старшая сестра продолжает заботиться о раненных. Вечером она принесла мне суп, а затем перебинтовала мою голову, осторожно осмотрев подсохшую рану.

Хотел бы я искренне подивиться несокрушимой стойкости этой маленькой женщины, однако война преподнесла мне один весьма наглядный урок. Если человек терпеливо и без лишних слов сносит самые жестокие испытания судьбы, значит, некогда он прошел сквозь еще более суровые наказания…

Тот же день, 5 часов утра

На рассвете старшая сестра заглянула ко мне, чтобы осведомиться о том, не изводит ли меня больше тошнота, явившаяся результатом обширного сотрясения. Я ответил, что чувствую себя прекрасно благодаря ее чуткости и опытным предписаниям. Она улыбнулась и похлопала меня по плечу.

Тогда я спросил у нее, как она может сохранять такое удивительное хладнокровие после столь ужасающей потери. Однако женщина лишь бегло пожала плечами и ответила, что отсутствие одного глаза – далеко не самая страшная утрата в ее жизни.

Что ж, я не ошибся в своих догадках.

21 ноября, 1942

Сегодня мне наконец удалось отправить Дорис ответное письмо. Большего для счастья и не нужно…

Уже двое суток кряду здесь никто не умирал, и окрыленные этой удачей сестры снуют между койками раненных, стыдливо пряча блуждающие по их лицам улыбки.

Ливневая буря, терзавшая округу несколько суток подряд, улеглась, и этим утром на хмурое небо вскарабкалось бледно-желтое солнце. Однако и этого было достаточно для того, чтобы вселить в истерзанные души обитателей госпиталя робкую надежду.

Надежду на то, что когда-нибудь завершится и иная буря.

Та, что так несправедливо пролегла между мной и моей милой Дорис, жадно отнимая и уродуя наше бесценное время…

23 ноября, 1942

С каждым днем в госпитале становится все тише. За последние сутки скончался лишь один – его жизнь отняла гангрена…

Во время утреннего обхода старшая сестра сообщила, что все мои увечья заживают будто согласно графику, а потому я вряд ли задержусь в этом месте надолго. А затем она вопросительно поглядела на меня единственным глазом, словно намекая на то, что я могу здесь остаться, если сам того пожелаю.

Должно быть, она заключила, что я предпочту отлежаться в тылу. Однако если бы я поступил подобным образом, то лишь еще больше отсрочил долгожданную встречу с Дорис.

Нет, я не хочу тратить ни единой минуты. Я должен выбраться отсюда, если желаю как можно скорее повидать ее…

28 ноября, 1942

Я вернулся в строй. Теперь, как и прежде, у меня не будет ни сил, ни времени на то, чтобы вести этот ежедневник.

23 декабря, 1942

Линия фронта стремительно смещается на запад, и я начинаю испытывать серьезное беспокойство. Обыкновенно в таких ситуациях я находил немалое утешение в словах неисправимого оптимиста и заядлого картежника Ричарда Беккета, однако он мертв вот уже несколько недель.

10 января, 1943

Мои опасения подтвердились: бои идут слишком близко к Гластонбери. Надеюсь, Дорис успела покинуть дом и сейчас находится в безопасности.

Отныне я не могу думать ни о чем другом. Я отправил ей несколько писем, однако не уверен, что она их получила. Во всяком случае, ответа от нее я пока так и не дождался.

Всем сердцем хочу верить, что это лишь потому, что Дорис была вынуждена сменить почтовый адрес…

18 января, 1943

Я неимоверно счастлив и безумно зол в одночасье. Этим вечером я получил долгожданный ответ от Дорис.

Она написала, что прочла все мои письма, однако наотрез отказывается покидать свой дом. Ее отец слишком стар и болен для того, чтобы бежать, и он попросту не переживет дорогу…

Я безостановочно твержу себе одно и то же: в графстве Сомерсет сейчас достаточно безопасно для того, чтобы там оставаться. И уповаю на то, что если дела все же станут значительно хуже, Дорис успеет ускользнуть в последний момент.

Однако это ничуть меня не утешает. Я потерял покой и сон.

Все, о чем я думаю в последние дни – это о том, как сильно желаю ее увидеть. Порой мне даже начинает казаться, что я слышу ее нежный голос, блуждающий в разоренных полях и скользящий где-то в разрушенных стенах.

25 января, 1943

Относительное затишье принесло мне долгожданное облегчение.

Возможно, это лишь кажущееся спокойствие, под пологом которого прячется нечто зловещее, однако это именно то, в чем я так сильно нуждался весь последний месяц.

3 марта, 1943

Новость, о которой на протяжении последних шести месяцев я мог лишь грезить – я наконец увижусь с моей милой Дорис.

Вскоре я буду рядом с ней. Осталось лишь вытерпеть каких-то жалких тридцать дней.

Неужели это правда?..

21 марта, 1943

Сегодня я в который раз был на волосок от смерти. И мне снова повезло. К несчастью, семерых из отряда удача обошла стороной. В моих ушах до сих пор стоят их предсмертные крики.

Должно быть, я никогда не привыкну к виду растерзанной плоти. Да и может ли человек свыкнуться с подобным? Мне думается, что живому и любящему сердцу чужды страдания и муки.

Пусть господь упокоит души этих несчастных…

2 апреля, 1943

Дорога оказалась гораздо труднее, чем я предполагал, и отняла куда больше времени. Однако все это теперь не имеет никакого значения. Завтра, уже завтра…

Завтра, милая Дорис, я снова увижу твое ангельское лицо. Завтра я прикоснусь к твоим нежным щекам своими дрожащими от волнения руками…

От этих мыслей сердце в моей груди трепещет словно птица, запертая в клетке. Все прочие воспоминания стираются, уходят, меркнут. Словно и не было всех этих страданий, разлук и смертей. Как будто одно упоминание о скорой встрече с Дорис способно исцелить мое измученное сердце и залатать все душевные раны.

Мой белокурый ангел… Как же нестерпимо долго тянется этот последний день.

15 апреля, 1943

Я завернул Дорис и нашего новорожденного сына в свое одеяло, и похоронил их обоих за домом в саду.

Я не успел привести доктора. Я ничего не смог поделать и никого не сумел спасти.