– Да пойми же ты наконец, – в который раз повторил мальчик. – Мы не станем просто брести по коридору и бездумно распахивать все двери подряд в безумной надежде на то, что рано или поздно нам попадется та, что ведет в мир чучельника. Ты ведь сама знаешь, насколько это может быть опасно!

– Пусть так, – не унималась настырная девчонка. – И как же нам, по-твоему, стоит поступить? Ночь уже на исходе, и с каждым мгновением у нас остается все меньше времени.

– Я знаю, – устало выдохнул Джек. – Просто позволь мне немного побыть в тишине и поразмышлять над этим, хорошо?

– Как знаешь, – буркнула Энни, недовольно поморщившись.

Мальчик меланхолично уставился куда-то в мерцающую паутину загадочных туманностей, переливавшихся на стенах его затемненной комнаты пурпурными искрами. Издали они походили на россыпь аметистов, истолченных в звездную труху – притягательную и манящую, но совершенно искусственную.

Отныне абсолютно все в старом мрачном особняке дедушки Оливера казалось Джеку фальшивым, словно дешевые корявые декорации, небрежно созданные чьими-то руками из залежей замшелого мусора.

Так случается порой: даже самые сокровенные мечты неожиданно теряют всю свою привлекательность, воплощаясь перед нашими глазами. Особенно, если вместо настоящих ночных звезд вам подсовывают лишь их жалкие, призрачные копии.

О, сперва вы, безусловно, будете рады и этому. Однако когда-нибудь вы неизбежно ощутите то, что безжалостно трепало душу огорченного мальчика в эти самые мгновения. Вот почему я предостерег бы вас от столь опрометчивых поступков и настоятельно не рекомендовал разменивать сияние подлинных светил на тусклый свет бутафорских лампочек.

Некоторые вещи невозможно заменить картонными подделками. И чем ценнее вещь, тем более жалкой и невзрачной будет ее доступная копия. Это неминуемо.

Разумеется, Джек никак не мог видеть всех тех непостижимых вещей, что начали твориться в прежде беспечно поблескивавшей пучине звездных скоплений в тот же час, как стих его долгий разочарованный вздох.

Будто удивительным образом подглядев прискорбные, удушающе-мрачные мысли затосковавшего мальчика, его спальня, освещенная одной лишь поддельной луной, начала понемногу меняться. Сперва совсем незаметно, только в ничтожно крошечных деталях, с проворной легкостью ускользавших от любопытных человеческих глаз.

Однако и этого оказалось вполне достаточно для того, чтобы посеять панический ужас в мерцающих слоях оживших лавандовых блесток. Их некогда чарующий, убаюкивающе-размеренный круговорот был коварно прерван, и ныне стремительно обращался в хаотичное и весьма бестолковое бегство.

Сонный покой комнаты Джека был разрушен. В глубоких недрах пленительной звездной толщи, недоступной его взгляду, зародилась гигантская, непроглядно черная дыра.

– Если бы только существовал какой-нибудь способ, – обреченно протянул мальчик. – Отыскать дверь в сарай прадедушки Джеймса, используя все то, что мы успели о нем выяснить.

Он перевел взгляд на незанавешенное узкое окно, за которым мрачно пульсировал тревожный алый свет. Джек был твердо убежден в том, что сразу же после того, как он разделается с кошмарным многоруким творением дедушки Оливера, холодными ночами над прохудившейся крышей этого дома вновь начнет всходить самая обыкновенная луна.

Но, вероятно, рассеять темную магию одинокого особняка, надежно укрывшегося от посторонних глаз за вечной пеленой молочных туманов и проливных дождей, было не так-то уж просто. Во всяком случае, подобное свершение определенно было не под силу одному-единственному лондонскому мальчишке. И это неумолимое осознание собственной беспомощности чрезвычайно его угнетало.

– Погоди-ка, – внезапно оживилась Энни Стоун. – Вообще-то, я знаю один такой способ!

– Неужели? – засомневался Джек.

– Питти! – радостно заплескав в ладошки, воскликнула прелестная зеленоглазая девчонка. – У этого черного петуха просто потрясающий нюх. Уж поверь мне: в этом он мог бы превзойти любую королевскую ищейку!

«ЧАВК», «ЧАВК», «ЧАВК», – Джеку на мгновение почудилось, что по мощеной тропинке под окнами его спальни, где-то среди засохших колючек, утопавших в вязкой темноте, торопливо прокатилось нечто беспорядочное и массивное.

Но, быть может, это был всего лишь поздний осенний ветер, просочившийся под ржавый козырек Дома поющих стен.

– Но ведь у Питти нет ни носа, ни, тем более, обоняния, – мальчик недоверчиво покосился на свою темноволосую спутницу. – Каким образом он поможет нам отыскать нужную дверь?

– Ах, какой же ты непонятливый, – драматично вздохнула Энни. – Хоть голова Питти и давно мертва, его птичье тело по-прежнему бродит здесь. Вот почему он знает и умеет куда больше, чем ты способен себе даже вообразить. Питти одновременно существует и здесь, и там. Теперь-то ты понимаешь?

– Не слишком, – честно признался Джек.

Непоседливая Энни Стоун бросила в его сторону сердитый взгляд, затем вскочила с постели и принялась возбужденно бродить по темной комнате мальчика, время от времени кружась в своем привычном причудливом танце, отчего ее короткая пышная юбка то и дело игриво взметалась вверх, оголяя белые девичьи бедра и краешек безнадежно устаревших, чопорных панталон.

– Забудь, – отрезала она, ненадолго замерев на месте и задумчиво накручивая на тонкий пальчик прядь длинных волос. – Это все равно не так уж важно. Что нам действительно сейчас необходимо – это вещь, которой можно будет воспользоваться, чтобы указать Питти верное направление.

– О чем это ты?

– Нужно подсунуть под нос безголового петуха вещь, которая находилась в этом сарае, – нетерпеливо пояснила девочка. – Тогда он сумеет взять след и приведет нас к нужной двери. Ясно?

– Вполне, – кивнул Джек. – Вот только у Питти нет носа, которым он мог бы взять след. Но это все равно не имеет никакого значения, поскольку у нас нет и подходящей для этого вещи.

Энни умолкла, сделав до невозможности долгий и блистательно шумный вдох, а затем раздраженно замахала своими изящными фарфоровыми ручками, будто прогоняя прочь невидимых надоедливых мух:

– Невероятно! Ты так ничего и не понял!

После чего девочка демонстративно уселась прямо на пол посреди спальни Джека, скрестив руки под грудью и обиженно надув бледные щеки, покрытые россыпью задорных рыжих веснушек.

Однако тяжелая пауза, начавшая было деловито оседать на запыленной от времени мебели, тут же испуганно всколыхнулась и, пугливо съежившись, растворилась без следа, словно пара кубиков сахара в кружке горячего чая.

Пространство неярко освещенной спальни мальчика неожиданно заполнили звуки чего-то перекатывающегося и отчаянно дребезжащего, а затем – хаотично приземляющегося на толстенный дощатый пол со звонким «БАМЦ». Словно кто-то незримый бойко вытряхивал мешок речной гальки.

Джек обернулся и невольно застыл в изумлении.

Отполированная до зеркального блеска крышка старинного резного комода была доверху завалена скорлупками от миндальных орешков. Одни из них чинно покачивались на месте, другие отважно спешили покинуть гладкую столешницу, с легкостью скользя по внушительному слою пожелтевшего лака. После чего с громким стуком приземлялись на пол, мигом обзаводясь паутиной трещин и разлетаясь во все стороны миллионом мельчайших осколков.

Стоит отметить, это было весьма абсурдное зрелище.

– Леди Белка!.. – оторопело воскликнул мальчик, разглядывая ужасный беспорядок, учиненный старым чучелом.

Утратив добрую половину своей набивки, рыжее чучело заметно сдулось, уныло просев книзу и окончательно приняв совершенно бесформенный и до невозможности жалкий вид. Едва ли теперь в этом комке слежавшейся и дурно попахивавшей шерсти можно было разглядеть очертания белки.

– Что же вы наделали? – обеспокоенный мальчик участливо бросился к изуродованному чучелу. – От вас почти ничего не осталось!

Джек принялся судорожно подбирать с пола миндальные скорлупки, впопыхах рассовывая их по своим карманам. Хотя и не имел ровным счетом никакого понятия о том, что он будет делать с ними дальше и каким образом он сумеет вернуть шерстистому комку его прежнюю форму.

Энни, продолжавшая молча сидеть на полу, лишь лениво наблюдала за тем, как мальчик суетится и бегает вокруг, неустанно бормоча себе что-то под нос и попутно стараясь сгрести в кипу трухлявые останки прогорклых орешков, все до единого.

– Леди Белка… – внезапно выпрямившись, прошептал Джек. – Ну конечно же!

В широко распахнутых глазах мальчика вспыхнуло какое-то странное озарение. А спустя секунду на его худом лице заиграла улыбка нескрываемого торжества.

– Позволь-ка спросить, – с подозрением протянула изрядно заскучавшая девчонка, нехотя поднимаясь на ноги. – И чему же это ты столь неприкрыто радуешься?

– Леди Белка, – повторил Джек. – Она жила в шкафу у чучельника много-много долгих лет, пока кто-то не вытащил ее оттуда насильно.

– А ведь и в самом деле, – Энни округлила свои восхитительные оливковые глаза. – И как только мы раньше не додумались до этого?

Джек шагнул к комоду, на котором все еще тихонько покачивались ореховые скорлупки. Грустно вздохнул и осторожно прикоснулся своими пальцами к клочку смятой рыжей шерсти, заметно изъеденному молью и остро попахивавшему замогильным тленом.

Наощупь мех казался чрезвычайно жестким, почти что окаменевшим. Сложно было поверить в то, что где-то там глубоко, прямо внутри этого уродливого, безжалостно потрепанного временем немого чучела, все еще теплились остатки разумной жизни.

– Благодарю вас, – произнес мальчик, склонившись в почтительном поклоне.

Он аккуратно свалил на комод собранные с пола миндальные скорлупки, затем обернулся к Энни Стоун и сказал:

– Леди Белка самоотверженно пожертвовала собственной набивкой, чтобы указать нам путь.

Беспокойная взъерошенная девчонка лишь согласно кивнула в ответ, с интересом разглядывая то, что осталось от дряхлого беличьего чучела.

– Я припрятал в кармане несколько орешков, – добавил Джек после недолгих размышлений. – Думаю, этого должно хватить для того, чтобы Питти взял верный след.

– О, ну разумеется, – беззаботно отмахнувшись, прощебетала Энни. – Только позволь мне сперва кое-что тебе показать…

Ее звонкий голосок, до невозможности походивший на звон серебряных колокольчиков, неожиданно стал виноватым. Как если бы несносная лохматая девчонка в очередной раз сперва бездумно напроказничала, а затем по привычке принялась об этом горячо сожалеть.

– Ладно, – несколько растерянно протянул мальчик.

Энни Стоун выудила маленький огрызок пожелтевшего картона откуда-то из бесчисленных складок своей накрахмаленной юбки. После чего поспешно сунула его в руки Джеку и сбивчиво затараторила:

– Ты был так расстроен тем, как к тебе отнесся мистер О… Он поступил так грубо и несправедливо! И я подумала… Ну, мне показалось, ты бы опечалился еще сильнее, если бы увидел эти фотокарточки…

Джек нахмурился, предчувствуя неладное. А затем не слишком охотно перевернул снимок.

– Ох… – только и сумел выдавить из себя мальчик.

На шероховатой поверхности истлевшей фотографии, куда больше походившей на клочок изжеванной столовой салфетки, темнел обрывок хищного носа корабля, венчавшегося несколько излишне вычурной надписью «Лорд Стаффорд». А прямо над ней, расположившись строгим полукругом на широкой палубе, возвышалась команда суровых мужчин, облаченных в давно испарившиеся с лица земли мундиры королевского флота.

Среди них был и дедушка Оливер – такой же рослый и крепко сложенный, как и ныне, однако совсем еще молодой.

По обе стороны от него стояли солдаты, угрюмые лица которых показались Джеку смутно знакомыми. Мальчик мог бы даже поклясться, что уже видел их прежде. Но вот только где?

– Утопленники, – с искренним отвращением выдохнула Энни Стоун, ткнув своим фарфоровым пальчиком в поблекший фотоснимок. – Вот этот, высокий и худой справа – тот самый, которого я не выношу больше всех прочих!

Она громко фыркнула, не скрывая откровенной неприязни.

– Выходит, – с трудом подобрав слова, сбивчиво проговорил Джек. – На всех этих жутких зеленых портретах внизу изображены люди с этого корабля?

Однако ему вовсе не требовалось дожидаться ответа неспокойной кудрявой спутницы. Даже беглого взгляда, брошенного поверх старого снимка, утратившего изначальную контрастность, было вполне достаточно для того, чтобы это понять.

Несомненно, лица на страшных траурных картинах с гранитных колонн, подпиравших своды деревянной лестницы, имели немного иные черты. Они были безобразными и необычайно раздутыми, словно их злополучные обладатели скоротали под черной толщей ледяной воды не один долгий месяц. Однако это все же были именно они. И в этом не было никаких сомнений.

– Все это очень странно… – смущенно пробормотал себе под нос мальчик. – Теперь я тем более не могу взять в толк, зачем дедушке Оливеру понадобились эти чудовищные портреты…

– Может быть, мистер О просто был очень привязан к своим мертвым друзьям? Ну, или напротив – ужасно их боялся, – девочка передернула хрупкими плечами. – Мой отец часто говорил, что люди не в силах избавиться лишь от вещей, которые горячо любят и тех, что внушают им ужас.

Джек задумчиво почесал взъерошенный затылок, густо поросший гладкими пшеничными волосами. Никогда прежде его взбалмошная зеленоглазая соседка не упоминала о своей семье. Мальчик не имел ни малейшего понятия ни о том, как она очутилась в Доме поющих стен, ни о том, где она коротала дни прежде, чем угодила в это безотрадное место.

Все, что он знал об Энни Стоун – это то, что она по какой-то неведомой причине не может покинуть этот старинный, кособокий особняк. По причине, которую она упорно скрывала и о которой отказывалась даже упоминать.

– Ты не рассказывала мне о своем отце, – осторожно произнес Джек.

– Да не о чем тут рассказывать, – с заметным раздражением выпалила девчонка, нервно тряхнув каштановыми кудрями. – У него было просто отвратительное здоровье. Чудовищное! Едва ли не каждый день у отца шла носом кровь, и нам с матерью приходилось замачивать его бесчисленные носовые платки в ледяной мыльной воде, а затем стирать их – снова и снова. Пока однажды утром отец не перестал дышать. Вот и все!

– Мне очень жаль, – мальчик положил свою ладонь на пышный рукав цветастого девичьего платья. – Уверен, что твой отец был чудесным человеком.

– Ну да, – брезгливо поморщившись, кивнула Энни. – Если бы только не эта кровь, которая была повсюду… Однажды она потекла в тот момент, когда отец пил свой утренний чай с лимоном. И всего за несколько секунд заполнила всю чашку. А в другой раз он читал мне на ночь, и кровь из его носа полилась на книжку с детскими сказками. Страницы быстро слиплись намертво, и читать ее дальше стало невозможно…

Она раздосадовано шмыгнула коротким вздернутым носом. Затем грубо стряхнула руку мальчика со своего плеча. И принялась сосредоточенно приглаживать кружева на подоле платья заметно подрагивавшими пальчиками.

– Так вот отчего ты не можешь выносить вида крови, – догадался вдруг Джек.

Но Энни Стоун не стала отвечать. На ее бледном кукольном личике застыла гримаса глубокой печали. И Джек явственно ощутил, что истинная причина этой тягостной тоски скрывалась вовсе не между страниц испорченной книжки с детскими сказками. И даже не в кипе перемазанных кровью носовых платков.

Девочка всем сердцем скучала по своему покойному отцу. И, вместе с тем, откровенно на него сердилась.

Отчего-то простодушному детскому уму часто мерещится, будто взрослые джентльмены и почтенные леди имеют над этим безжалостным миром какую-то скрытую власть. Настолько безграничную, что лишь одной силой мысли они способны предотвратить неминуемый злой рок. Или даже ускользнуть из-под костлявого носа самой смерти, смерив ее на прощание коротким насмешливым взглядом.

Порой глухое невежество и слепое неведение – самые щедрые и милосердные из земных даров.

– Кажется, ты говорила, что припрятала не один, а несколько снимков?

Джек был весьма благоразумным мальчиком, а потому предпочел не продолжать беседу, принявшую столь неоднозначный лик.

Очевидно, Энни Стоун не пылала стремлением поделиться чем-нибудь сокровенным: кажется, скрытная девочка с глубокими оливковыми глазами уже всерьез сожалела о своих неосторожно оброненных словах.

– Так и есть, – в серебристом голоске Энни скользнуло явное облегчение. – Есть еще один, самый печальный. Быть может, ты не станешь на него глядеть?

Она вопросительно уставилась в лицо Джека, замерев в ожидании его ответа.

– Если бы я знал что-нибудь очень важное, но одновременно такое, что могло бы тебя всерьез огорчить, – произнес мальчик, ощутив гадкий внутренний трепет. – Ты бы предпочла все же услышать об этом? Или побоялась и отступила?

– Наверное, я бы выбрала правду, – раздумчиво протянула девчонка, нахмурив свои темные брови. – Даже если бы это оказалось крайне неприятно.

– Тогда отдай мне вторую фотокарточку, – твердо потребовал Джек.

Будто искусная фокусница, Энни Стоун взмахнула своими изящными руками, и в следующее мгновение между ее тонких пальчиков оказалась зажата небольшая фотокарточка с заметно пожелтевшими и слегка потрепанными уголками.

Джек решительно взял протянутый снимок, однако не стал его изучать: вместо этого он быстро сунул таинственную фотографию в карман шерстяных школьных брюк. И коротко произнес:

– Дальше я пойду один.

– Что-что? – на лице Энни отразилось неподдельное изумление, смешанное со стремительно нараставшим возмущением. – С чего бы это вдруг?

– Потому что за дверью скрывается что-то скверное и недоброе, – глухо отчеканил мальчик. – Я предчувствую это. И не позволю тебе рисковать.

– Но я…

– Нет, – отрезал Джек, и в его глазах заиграла непоколебимая уверенность. – Прости, Энни, но в этот раз тебе придется остаться здесь!

Пухлые розовые губки девочки вытянулись в напряженную линию. Казалось, еще мгновение – и она разразится истошными воплями, полными справедливого негодования. Однако этого, к немалому облегчению Джека, так и не произошло.

– Ну и пусть, – с наигранным равнодушием фыркнула кудрявая девчонка. – Все равно я не больно-то и хотела туда тащиться! К тому же, от всех этих разговоров я изрядно проголодалась. Так что пока ты будешь подвергать свою жизнь опасности, я займусь пирожными с заварным кремом!

Она смахнула со своего лица длинную волнистую прядь и с вызовом поглядела в лицо мальчика.

– Я расскажу тебе обо всем, что только там увижу, – улыбнувшись, сказал Джек. – Обещаю!

– Точно обо всем? – болотные глаза девочки подозрительно сузились. – Обо всем-всем-всем и в самых мельчайших деталях?

– Разумеется!

В филигранных, по-девичьи прекрасных чертах нежного личика Энни Стоун все еще отчетливо читалось недовольство. Вероятно, ей совсем не понравился новый план Джека. Однако затевать с ним спор было совершенно бессмысленно, и смышленая не по годам девчонка отчетливо это понимала.

На этот раз в голосе ее юного лондонского приятеля сквозило нечто новое. До ужаса похожее на то, чем обычно были напичканы все наискучнейшие наставления ворчливых взрослых.

– Если тебе нужен Питти, просто позови его, – умело скрыв досаду, буркнула Энни на прощание.

А затем выскользнула в коридор, изо всех сил шлепая босыми стопами по холодному полу. Гораздо усерднее, чем она делала обычно. Очевидно, так разгневанная девочка давала понять свое истинное отношение ко всему происходящему.

Когда ее раздраженные шаги наконец стихли, и вокруг вновь воцарилось непроницаемое безмолвие, мальчик с тяжелым вздохом сунул похолодевшую ладонь в карман брюк. И, нащупав расслоившийся краешек старого снимка, потянул его наружу.

Этот клочок картона, матово поблескивавший в фиолетовых переливах беспокойных созвездий, показался ему смутно знакомым. Как если бы мальчик уже видел прежде эту фотографию, однако не потрудился ее как следует запомнить.

«Отец…», – встревоженно пронеслось в его голове.

Снимок являл собой ничем не примечательный портрет – такой, какие наверняка отыщутся в каждом припыленном альбоме, несправедливо позабытом на одной из самых дальних полок.

Молодой, гладко выбритый мужчина в светлом плаще и темной фетровой шляпе прижимал к себе умилительного щекастого младенца, лучезарно улыбаясь прямиком в камеру. На заднем плане, нечетком и намеренно размытом, по мощеной аллее скользили пузатые городские автобусы. Такие, какими и по сей день был под завязку забит весь серый, извечно пасмурный Лондон.

Все в этом потертом монохромном портрете было пропитано безмятежным уютом застывшего навеки момента. Все, кроме двух грубых красных линий, нанесенных поверх матовой пленки.

Большой, размашистый алый крест вопиюще бестактно вторгнулся в чудесную картину семейной идиллии, угрожающе зависнув прямо поверх светлого осеннего плаща и темной фетровой шляпы. Кто-то перечеркнул улыбающееся лицо отца Джека уверенными мазками кровавой краски.

– Как чудовищно, – пробормотал себе под нос мальчик. – Зачем кому-то понадобилось портить такой замечательный снимок?..

Джек тяжело вздохнул. Сумеречный образ отца, успевший давно подернуться тяжелой завесой небытия, вновь ослепительно вспыхнул перед его удивленным взором, сутуло выкарабкавшись из-под грузных складок ненадежной детской памяти.

«Этот отвратительный рисунок на фотографии мог оставить только очень дурной человек!.. Никто в здравом уме не стал бы так поступать. Рисовать крест поверх чужого лица! Да еще и алый…».

Джек вдруг нахмурился. Что-то скользкое, холодное и жесткое пробралось под его ребра и вонзилось в лихорадочно колотившееся сердце с такой звериной стремительностью, что мальчику внезапно стало тяжело дышать.

– О нет, – он медленно покачал головой, словно безуспешно пытался сам себя в чем-то убедить. – Это невозможно. Нет.

Однако внутри его головы настойчиво продолжала пульсировать одна и та же устрашающая мысль, от которой Джека раз за разом будто бы окатывало бурлящей лавой:

«Мистер Алый… Мистер Алый… Мистер Алый…».

Он снова вперился изучающим взглядом в фотокарточку, то и дело подергивавшуюся в его окоченевших пальцах вверх-вниз из-за безудержной крупной дрожи.

Несомненно, сходство есть. И немалое. Похожий силуэт, похожая шляпа…

Однако мало ли найдется таких джентльменов во всем Лондоне? А фетровые шляпы по сей день продают едва ли не на каждом углу вместе с дешевыми зонтами от бесконечного дождя. К тому же, разве могло случиться с его отцом что-нибудь настолько ужасное? И разве мать Джека не упоминала о том, что он просто однажды решил оставить их?

Мальчик напряг сокрытые чертоги сознания, пытаясь выудить из них что-нибудь отчетливое. Он сумеет вспомнить, он должен. Нужно просто хорошенько сосредоточиться…

Джек прикрыл глаза и заставил себя дышать спокойнее. И его взбудораженные мысли нехотя сбавили ход, прервав свой беспорядочный галоп и послушно выстроившись в длинную и весьма безликую цепочку.

– Отца нет, – тихо произнесла женщина с потухшим взглядом.

«Если кого-то нет, значит, он куда-то ушел», – подумал он тогда. «Если он куда-то ушел, значит, он больше здесь не живет. Выходит, отец теперь живет в каком-то другом месте».

Джек распахнул глаза и утер со лба крупные капли прозрачного пота.

Теперь ему открылась предельно понятная, очень колкая и до невозможности неприятная правда – он совершенно ничего не знал о своем отце.

За окнами Дома поющих стен продолжал завывать стылый предрассветный ветер. Отрывистые капли холодного дождя уныло барабанили в мутные стекла, а затем печально сползали по ним вниз, безвольно стекая на заржавевший до густого охристого цвета козырек. Над прохудившейся кровлей старого особняка все еще смятенно пылал кроваво-красный диск.

Мальчик набросил на плечи заношенную осеннюю ветровку, выбрался в коридор и ненадолго остановился у неплотно прикрытой двери, ведущей обратно в его спальню. Он растерянно огляделся по сторонам и попытался собраться с муторными мыслями, целиком заполнившими его утомленную голову.

Вокруг растекалась абсолютная тишина – разве что с желтых свечных огарков время от времени на пол шлепались большие капли горячего воска, издавая при этом мягкое «ШМЯК». В коридоре витал привычный терпкий аромат плесневелой каменной кладки и отсыревших досок.

Дом поющих стен мирно дремал в неласковых объятиях долгой промозглой ночи. Или, во всяком случае, усиленно делал вид, что дремлет.

– Питти!.. – тихо позвал Джек, не слишком убежденный в том, что безголовое создание сумеет внять его призыву.

Однако не прошло и нескольких минут, как из-за противоположного угла вынырнуло что-то большое, черное и взъерошенное. Сперва оно суетливо задергало обрубком длинной шеи, покрытой пушистым угольным оперением, словно пытаясь угадать нужное направление. А затем со всех лап бросилось к мальчику, задорно петляя от одной стены к другой и лишь чудом избегая сокрушительного столкновения.

– Питти! – мальчик едва не вскрикнул от радости, когда безголовый черный петух со всего размаха бросился ему в ноги. – Ты услышал меня и пришел!

Джек наклонился и с благодарностью погладил обезглавленную птицу по большому оттопыренному крылу. Его смолянистые перья были холодными как лед.

– Питти, мне очень нужна твоя помощь, – вздохнув, виновато прошептал мальчик. – Я должен отыскать дверь, которая приведет меня в одно очень страшное, но нужное место. И мне ни за что не справиться с этим без тебя, понимаешь?

Петух деловито захлопал крыльями, а затем сорвался с места и несколько раз описал по коридору неправильный круг. Должно быть, так он пытался дать понять мальчику, что прекрасно его слышит. И совсем не прочь поучаствовать в его сомнительной ночной авантюре.

– У меня есть несколько миндальных орешков, – тихо произнес Джек, нырнув в карман брюк. – Когда-то они находились внутри чучела, которое обитало за той дверью, что мне сейчас необходимо найти.

Он опустился на пол и разжал свою ладонь. На ней возвышались потемневшие осколки ореховых скорлупок, источавших въедливый аромат затхлости.

Безголовый петух с неподдельным интересом завис над миндальными скорлупками, склонив набок свою грубо перерубленную глотку. Блестящие перья на его размашистых крыльях внезапно встали дыбом, а длинные когти на огромных лапах принялись возбужденно скрести замшелые доски.

Спустя мгновение птица уже неслась по коридору во весь опор, вытянув вперед комично распушившуюся шею, отдаленно смахивавшую на примятый гофрированный воротник королевы.

– Питти!.. – позабыв об осторожности, изумленно выпалил мальчик.

Однако петух продолжал целеустремленно бежать вперед и явно не собирался делать остановок.

Должно быть, несмотря на очевидное отсутствие головы, Питти все же удалось взять след. Джеку не оставалось ничего иного, кроме как вскочить на ноги и броситься следом за черной птицей, успевшей тем временем добраться до деревянной лестницы.

Мальчик несся столь ошеломляюще быстро, что внутри его ушных раковин плутовато насвистывал сырой ветер, а перед глазами одна за другой мелькали короткие ослепительные вспышки – негаснувшие желтые свечи, примостившиеся внутри медных канделябров.

Литая железная дверь, ведущая в красный коридор, наполненный ночными кошмарами, на этот раз была приоткрыта, и Питти с удивительной сноровкой юркнул в узкую щель, даже не примяв своих взлохмаченных крыльев. Джек торопливо бежал по пятам, не сбавляя темпа, однако повторить ловкий маневр безголового петуха у него не вышло. А потому мальчик со всего маху приложился левым плечом о толстенный жестяной засов, походивший на жадно высунутый из пасти металлический язык.

Джек притормозил, потирая ушибленное место и пытаясь отыскать знакомый силуэт в бескрайнем тоннеле, залитом светом мигающих алых лампочек.

Однако долго напрягать уставшие глаза мальчику не пришлось. Безголовый Питти нетерпеливо топтался у какой-то двери, переваливаясь с одной лапы на другую. Темно-серый пух, венчавший его перебитую глотку, опал вниз, и теперь выглядел таким же гладким, как и угольные перья бедовой птицы.

Вероятно, поиски были окончены: осколки миндальных скорлупок указали путь к двери, перетянутой темно-вишневой, кое-где изрядно потертой, кожей.

– Спасибо, Питти, – мальчик с благодарностью потрепал черного петуха за упитанный бок. – Ты самый сообразительный и добрый петух из всех, которых я только встречал!

Птица с гордостью вскинула к потолку свою уродливую шею.

– В следующий раз я непременно угощу тебя свежими дождевыми червями, – пообещал Джек. – Ты ведь любишь дождевых червей, не так ли?

Безголовый Питти одобрительно захлопал огромными смолянистыми крыльями. Вероятно, это означало, что он бы и в самом деле не отказался от пригоршни толстых склизких червяков.

– А теперь тебе лучше поскорее вернуться назад, пока никто не заметил, что ты здесь бродишь, – произнес Джек.

Черный петух ничуть против этого не возражал: сперва он беспорядочно заметался вокруг мальчика, словно никак не мог его отыскать, затем все же ткнулся на прощание в его штанину обрубком своей разодранной глотки. А после неторопливо скрылся из виду, неуклюже переваливаясь с боку на бок.

Оставшись в одиночестве, Джек еще какое-то время изучал взглядом таинственный портал, представший перед ним. Сложно было поверить в то, что именно здесь некогда коротал одинокую вечность его погибший друг Пыльный Ворон.

Мальчик сделал тяжелый вдох и подошел поближе к двери, обшитой толстой кожей цвета перезрелых вишен. У нее была простая железная ручка в форме полумесяца, на потускневшей поверхности которой виднелись крупные пятна ржавчины и чего-то еще – вязкого, липкого и темного.

Опасаясь худшего, Джек неохотно прикоснулся указательным пальцем к одной из подсохших разлапистых клякс, а затем поднес ладонь к своему лицу, чтобы получше разглядеть странные потеки в багряном сиянии потолочных светильников. В нос ему тут же ударил удушливый аромат металла.

«Кровь», – обреченно подумал Джек.

И был совершенно прав. Железная ручка двери, походившая на золотистый полумесяц, была густо измазана чьей-то кровью.

Однако мальчик заранее знал, что в красном коридоре первого этажа его не может ожидать ничего хорошего. В этом зловещем месте каждую полночь рождались заново самые жуткие и тошнотворные кошмары из потаенных недр человеческого рассудка. А потому Джек был готов ко всему.

Вот почему мальчик не раздумывая потянулся к ручке в форме полумесяца. И затем отважно шагнул в пучину манившего полумрака, благоразумно прикрыв за собой дверь, обитую прочной темно-вишневой кожей.

Внутри было жутко сыро. Под высоким потолком обветшалого сарая витал явственный аромат гниения. С поперечных деревянных балок, успевших практически полностью покрыться рыхлым слоем зеленоватой цвели, стекала мутная вода. Видимо, снаружи лил сильный дождь.

Убогое пространство сарая освещала лишь керосиновая лампа, оставленная кем-то на колченогом, явно самодельном, табурете. Джек успел мельком заметить лампочку, лениво покачивавшуюся на облезлом черном шнуре над самой его макушкой, однако выглядела она так, словно провисела в этом месте не один десяток лет. К тому же, за ее мутными выпуклыми стенками обрела свое последнее земное пристанище целая пригоршня высушенных синих мух. Поэтому мальчик заключил, что одинокая лампочка давно утратила способность даровать свет и теперь лишь бесцельно болталась под стропилами сарая, доживая свои последние годы.

На высоком деревянном столе из массива ореха валялась, источая отвратительное зловоние, целая груда каких-то мелких зверушек – то ли белок, то ли хорьков. Их пушистые хвосты были отсечены, а лапки подогнуты и подхвачены тугим узлом. Застывшие глазки-бусины безучастно таращились куда-то сквозь волглый сумрак, будто пристально разглядывая нечто сокрытое от человеческого взора.

Поодаль, в самом углу, возвышались громадные деревянные ящики с полустертой надписью «Саутгемптон Карго Док». Когда-то очень давно, еще в незапамятные времена, канувшие в прожорливое ничто, в таких перевозили свежую морскую рыбу.

Облезлые стены деревянного сарая были увешены бесчисленными полками – теми, которые Джек уже видел прежде на старом черно-белом фотоснимке. Здесь под толстым слоем серой пыли покоилась целая армия корявых манекенов, лишь отдаленно напоминавших своим видом подлинных животных. Очевидно, изготовлением этих чучел занимался кто-то, у кого совершенно не имелось за плечами ни нужного опыта, ни необходимой сноровки.

Когда любопытный взгляд Джека скользнул по большому двустворчатому шкафу, стоявшему у дальней стены, его сердце горестно сжалось. Не в силах обуздать внутренний порыв, он бросился к нему, схватился за хлипкие деревянные дверцы и, зачем-то затаив дыхание, потянул их на себя.

Раздался тихий скрип, и в лицо мальчику ударил спертый воздух, насквозь провонявший лежалой шерстью.

Разумеется, Пыльного Ворона за распахнутыми дверцами массивного шкафа больше не было. Как не было и не могло здесь быть Леди Белки. Все, что от них осталось – это два светлых пятна на отполированной до зеркального блеска полке.

Джек уже собирался изучить нехитрое содержимое шкафа, когда за его спиной неожиданно раздался какой-то шум. Казалось, будто кто-то большой и тяжелый топает по мокрой земле увесистыми ботинками.

Душа мальчика предательски скользнула в пятки, испуганно поджав хвост.

«Ох, и как же я не подумал о том, что сюда в любой момент может кто-нибудь явиться!», – нервно покусывая губы, сокрушался он.

А тем временем, тяжелые шаги становились все отчетливее и ближе: «ТОП»… «ТОП»… «ТОП»…

Джеку не оставалось ничего другого, кроме как бездумно нырнуть в глубины стенного шкафа, скукожившись на одной из его невысоких полок. В наивной надежде на то, что никому из обитателей этого понурого места не придет в голову распахивать его скрипучие дверцы.

– Говорил ведь тебе, что это ружье никуда не годится, – густой влажный воздух разрезал скрипучий старческий голос. – И почему ты никогда меня не слушаешь?

Сквозь узкую щель между дверцами сочился неяркий оранжевый свет. Джек видел, как в сарай вошли двое мужчин. Один облаченный в длинный плащ и черную шляпу, сгорбленный и высушенный, будто скелет. А второй необычайно рослый и молодой, обутый в гигантские резиновые сапоги, доходившие ему едва ли не до самых бедер.

– Прости, отец, – отрешенно пробубнил второй голос.

И Джек мог поклясться, что этот голос принадлежал дедушке Оливеру.

Вместо ответа старик только разочарованно взмахнул своей костлявой рукой. А затем проскрежетал тоном, не терпящим никаких возражений:

– Тащи сюда мешок и не забудь как следует запереть за собой дверь!

– Хорошо, отец, – все так же равнодушно прозвучал второй голос.

«Должно быть, это прадедушка Джеймс и дедушка Оливер», – размышлял мальчик, наблюдая за тем, как огромная фигура в охотничьем тулупе поспешно удаляется прочь, оглашая округу частым топотом высоких сапог. – «И, судя по всему, они не особо ладили между собой».

Сидеть в кромешной темноте, сгорбившись на полке и не имея ни единого шанса даже сделать глубокий вдох было до жути неудобно. Мальчик ощущал, как начинают ныть его жилы, застывшие в непривычной позе. Однако он понимал, что ему нельзя выходить наружу. Никто не должен его видеть. Никто не должен о нем знать.

Пусть даже это всего лишь отпечаток чьего-то давнишнего кошмара.

Пока молодой дедушка Оливер бродил где-то снаружи под проливными струями ледяного дождя, ссохшийся старичок в промокшей шляпе неторопливо доковылял до одного из портовых деревянных ящиков, сваленных в углу. Вцепился в его крышку своими длинными иссохшими пальцами так, что у него разом побелели все костяшки. А затем распахнул ящик и расплылся в широкой самодовольной улыбке.

Мальчик не мог видеть того, что скрывалось внутри. Он мог лишь слышать. И он слушал.

Ужасный металлический лязг, от которого у него сами собой принимались трястись поджилки и невольно учащалось сердцебиение.

«Что ж, пока все не так уж и скверно. Возможно, там хранятся рыболовные снасти. Или какие-нибудь причудливые инструменты для набивки чучел», – мысленно подбадривал он сам себя.

Хотя отчетливо осознавал, что если бы все на самом деле обстояло именно так, то пропахший сладковатым ароматом разложения сарай ни за что не появился бы в красном тоннеле Дома поющих стен.

– Куда класть мешок? – глухо поинтересовался молодой дедушка Оливер, вернувшийся в сарай с огромным свертком, замотанным в грубую джутовую ткань.

– На стол, разумеется, – проскрипел старик, все еще копошившийся в древнем портовом ящике. – Ты надежно запер дверь?

– Да, отец, – прогремел безразличный голос.

Словно дедушка Оливер и сам был каким-то чудным бездушным манекеном.

Он с легкостью приподнял тяжелую ношу над грязным полом и безо всякого изящества бросил мешок на высокий деревянный стол. Мертвые бесхвостые белки (а, быть может, хорьки), потревоженные этим внезапным вторжением, сперва удивленно подскочили вверх, а затем разочарованно посыпались во все стороны.

– Осторожнее, – недовольно рявкнул сухопарый старик, оборачиваясь к своему сыну. – Сколько еще раз я должен тебя об этом попросить?

– Прости, отец, – бесцветно ответил дедушка Оливер.

«Он будто зачарован. Ведет себя странно и неестественно», – нахмурившись, подумал Джек.

Мальчик уже почти не ощущал своих онемевших конечностей, однако продолжал внимательно следить за всем, что происходило в тлетворных недрах влажного сарая.

– Так-так… – удовлетворенно прокряхтел старик, снимая со своей головы шляпу и облачаясь в неопрятный рабочий фартук. – Поглядим, что тут у нас…

В его морщинистой руке переливался манящими серебристыми бликами увесистый мясной нож. Такой, каким кухарки обыкновенно разделывают тушки кроликов.

Джеку пришлось сжаться еще сильнее, чтобы иметь возможность хотя бы немного сдвинуться в сторону. Только так ему открывался чудесный обзор на высокий деревянный стол, на котором теперь покоился загадочный мешок из потертого джута.

– Сперва аккуратно снимем ткань. Легко и быстро, как обертку с конфеты, – сосредоточенно орудуя лезвием, проскрипел себе под нос тщедушный старик. – Гляди, что нужно делать и запоминай!

Последнюю фразу он произнес гораздо громче, явно обращаясь к своему сыну, стоявшему с другой стороны столешницы с застывшим непроницаемым лицом.

– Да, отец, – заученно повторил молодой дедушка Оливер.

«Да что с ним такое? Почему он себя так ведет?», – недоумевал мальчик, стараясь не обращать внимания на усиливающуюся боль в спине.

Но уже в следующее мгновение Джек начисто позабыл и о дедушке Оливере, и об острых спазмах, насквозь пронзающих его сложенную едва ли не пополам поясницу.

Джутовый мешок, скрупулезно разрезанный точно по шву, валялся у ног прадедушки Джеймса. А на большой ореховой столешнице перед ним возлежало белое женское тело, кое-где уже покрывшееся голубоватыми трупными пятнами.

На теле не было никакой одежды. Оно было обнажено. И лишь только лицо мертвой незнакомки стыдливо прикрывали густые рыжие кудри, на которые налипли опавшие желтые листья.

– Чудесно, а теперь переключи свет, – сухо скомандовал старик. – Я не хочу испортить кожу и наделать в ней лишних отверстий.

– Хорошо, отец.

Молодой дедушка Оливер послушно шагнул куда-то в темноту, уныло постукивая своими большущими сапогами. И через мгновение древняя пыльная лампочка, безвольно покачивавшаяся под полусгнившим потолком сарая, вспыхнула приглушенным красным светом.

Все вокруг стало тревожно багряным. Словно кто-то закрасил реальность густыми алыми мазками.

– Теперь гляди внимательно, – высохший старик склонился над обнаженным телом. – Все, что находится под кожей и имеет такой же красный цвет, нам не нужно. Мы должны срезать лишнее.

Он принялся остервенело размахивать мясным ножом, и Джек в ужасе зажмурил глаза, всеми силами стараясь сдержать тошноту, навязчиво подкатывавшую к его горлу. Но даже с закрытыми веками он продолжал осязать весь тот чудовищный кошмар, что творился в эти мгновения в сарае, залитом пламенным сиянием неустанно раскачивавшейся лампочки.

Мальчик слышал, как оглушительно хрустели человеческие кости. Будто огромный клыкастый демон пережевывал свою незадачливую добычу. А затем он чувствовал, как рвались тугие сухожилия – словно толстые, эластичные струны какой-то адской арфы.

Это была кровавая ода беспощадной смерти и бессмысленного насилия. Песнь истинного безумия.

– Слой кожи, который необходимо оставить, будет иметь самый светлый цвет, – невозмутимо продолжал старик. – Вот почему вычищать ее следует предельно бережно. Ты все запомнил?

– Да, отец.

Джек больше не мог этого выносить. Поэтому он сжался в комок, в порыве беспомощности притянув к подбородку свои дрожащие колени. И изо всех сил зажал холодными ладонями уши.

Он пролежал на пыльной полке стенного шкафа много часов – неподвижный и оцепеневший, словно одно из страшных творений безумного чучельника. Со стороны могло даже почудиться, будто несчастный мальчик умер – он едва дышал, а оторопелое сердце в его груди билось так вяло и нехотя, что грозило остановиться в любой момент.

Когда же Джек наконец пришел в себя и сумел кое-как выбраться из шкафа с запыленными чучелами, в сарае уже никого не было.

Вокруг царила безжизненная тишь. Лишь капли дождя скатывались вниз с покрытых зеленой тиной деревянных стропил. Снаружи лил неистовый ливень.

На самодельном колченогом табурете сияла тусклым оранжевым светом керосиновая лампа. Рядом с ней, на высоком столе из ореха, снова покоились зловонные тушки бесхвостых созданий. В углу поодаль темнели большие портовые ящики с надписью «Саутгемптон Карго Док».

Безысходный мрак, в который пришлось окунуться мальчику, еще не начался. Однако уже готовился повториться вновь.