Джек медленно брел по кирпичному тоннелю, буравя кроваво-красную мглу невидящим взором. На его растрепанных светлых волосах покачивались длинные лохмотья белесой паутины. Мятые школьные брюки покрывала липкая серая пыль.

Мальчик едва волочил дрожащие ноги, то и дело норовившие предательски подогнуться в коленках. Его нещадно болтало из стороны в сторону, будто хлипкий бумажный кораблик, угодивший в самую пучину морского шторма.

Впалые щеки Джека осунулись и побелели, отчего его худое лицо приняло исключительно нездоровый вид. Казалось – еще мгновение, и он свалится без чувств прямиком на грязный пол.

Возможно, именно так бы в конечном счете и произошло. Однако мрачное оцепенение, сковавшее мальчика, неожиданно разрушил мятежный черный силуэт, вынырнувший откуда-то из бесконечного калейдоскопа разномастных дверей.

Джек застыл на месте, встревоженно вглядываясь в обманчивую полутьму.

Это был загадочный мужчина в шляпе, невесомо паривший в тяжелом воздухе кирпичного тоннеля.

«Мистер Алый…» – пронеслось в голове мальчика.

Безусловно, это был он. Беспокойный призрак, сновавший ночными коридорами замшелого дома и оставляющий после себя лужицы вязкой крови, походившей на застывшую гуашь.

Мистер Алый определенно был чем-то раздосадован: сперва он взмыл под самый потолок, а затем принялся неистово размахивать руками, словно желая ухватить полупрозрачными, бестелесными пальцами бестолково раскачивавшиеся туда-сюда красные лампочки. Призрак метался наверху, в пульсировавшем багряном полусвете, и бился в немой агонии, одержимый какой-то сокровенной, известной лишь ему одному, идеей.

А затем Джек услыхал, как где-то высоко над его головой треснула красная лампочка. После чего еще одна, издав ожесточенный хруст лопающегося стекла, тут же развалилась на части, усеяв пол миллионом алмазных осколков.

Мальчик машинально отскочил прочь, прикрыв лицо руками.

Стеклянная крошка сыпалась с потолка будто звездная пыль, заманчиво поблескивая острыми как бритва гранями. Пунцовые лампочки взрывались одна за другой, словно дешевые китайские хлопушки.

Угрюмые своды безмолвного тоннеля всколыхнул кошмарный хруст, оглушительный треск и ужасающий скрежет.

Джек ощущал, как на его взъерошенную макушку то и дело приземляются остроконечные кристаллы лопнувших красных лампочек. Кажется, один из них – самый увесистый, даже успел царапнуть мальчика по кончику носа, легкомысленно высовывавшемуся из-под его скрещенных пальцев. Тихо ойкнув, Джек отшатнулся назад, однако тут же врезался взмокшей спиной в ледяную кирпичную стену. Отступать было некуда.

В тот момент, когда мальчику уже всерьез начало казаться, что этот чудовищный переполох никогда не кончится, все неожиданно завершилось. Лампочки над его головой больше не взрывались.

Вокруг воцарилась такая мертвая тишь, что он мог отчетливо услышать собственное дыхание – прерывистое и неровное.

Джек осторожно убрал с лица ладони, усеянные блестящей трухой, и принялся взволнованно вертеть головой во все стороны.

Мистер Алый исчез. Под потолком коридора сиротливо покачивалась единственная кровавая лампочка, отбрасывавшая на плесневелые кирпичи выпуклые пятна едва различимого света. Пыльный каменный пол переливался миллиардом стеклянных блесток. На том месте, где еще минуту назад висел неуспокоенный призрак в шляпе, теперь медленно растекались липкие бордовые ручейки.

«Мистер Алый все время пытается погасить огни», – промелькнуло в сознании Джека, обеспокоенно наблюдавшего за раскачивавшейся наверху лампочкой – единственной, которой удалось уцелеть в этом сумасбродном ночном погроме. – «Я помню, Энни говорила мне об этом. Но для чего он это делает? Почему он хочет, чтобы в Доме поющих стен стало темно?».

Мальчик вдруг почувствовал, как что-то живое и теплое, обосновавшееся под его ребрами, тоскливо сжалось в холодный болезненный комок.

«Не печальтесь обо мне и запомните: во тьме нет ничего дурного…» – отозвалось в его голове далекое эхо, куда больше похожее на хриплое воронье карканье.

– Во тьме нет ничего дурного, – негромко повторил Джек вслух. – Так сказал на прощание Пыльный Ворон. Возможно, таким образом он желал дать мне последнюю подсказку?

Мальчик с трудом подавил долгий тягостный вздох. Сердце в его груди продолжало вероломно съеживаться, охваченное волнами непроглядно-черной скорби.

Джек впервые ощущал столь ошеломляющее одиночество, захлестнувшее даже самые отдаленные и сокрытые закоулки его измотанной души. На мгновение ему даже почудилось, будто и он сам – всего лишь одна из этих лопнувших алых лампочек, обосновавшихся под тоскливым куполом реальности лишь за тем, чтобы временами подсвечивать искусственным светом таящуюся за оболочкой пустоту.

Не отдавая себе абсолютно никакого отчета в том, что он совершает, мальчик стащил со своей правой ноги старый осенний ботинок и, не раздумывая ни секунды, швырнул его прямиком в последнюю оставшуюся лампочку.

Раздался пронзительный дребезжащий звон, напоминающий оскорбленный девичий вскрик, и вокруг Джека внезапно воцарилась непроницаемая мгла. Настолько плотная и смолянистая, что ее наверняка можно было даже зачерпнуть десертной ложкой и съесть на полдник вместо черничного пудинга.

А затем во тьме пробежал тихий вкрадчивый ропот. Это было похоже на множество странных голосов, звучавших одновременно отовсюду и сливавшихся в конечном итоге в один – тот, что завывал пугающим полушепотом, проникавшим сквозь кожу прямиком в стынущую от ужаса кровь.

– Послушай, что стены тебе пропоют…

Джеку казалось, словно кто-то незримый шепчет ему в самое ухо. По спине мальчика забегали колючие скользкие мурашки.

– Скорее покинь этот мрачный приют…

На этот раз призрачная песнь прозвучала откуда-то сверху, извергнувшись россыпью разрозненных звуков из окутанного мраком потолка. И мальчик с отрешенным запозданием осознал, что жуткие голоса из темноты окружают его неразрывным кольцом, с каждым новым словом подбираясь к нему все ближе и ближе.

– Беги во весь дух, пока ноги несут… – выдохнуло неведомое чудище в лицо Джеку.

– Спасайся, не то твои кости сгниют!.. – истерически всхлипнули потусторонние голоса сразу со всех сторон.

Джек мог поклясться, что он различил знакомый серебристый голосок, несмело подрагивавший в бессвязном потоке тысячи слов, повторявшихся снова и снова. Робкий и стенающий, он взывал к нему сквозь гнетущую завесу тяжелого мрака, едва ли питая надежду быть услышанным.

– Беги без оглядки сквозь тайны дверей… – прошелестело нараспев многоголосое чудовище.

– Не мешкай, не жди! Скорее, скорей!.. – тут же подхватил пронзительный вопль сбоку.

Мальчику почудилось, что в страшных голосах, лившихся из покрытых сизым мхом кирпичных стен, заскользила надрывная тревога. Чем дольше они пели, тем более истошной и нестройной становилась их замогильная мелодия, как будто они сами пугались того, о чем говорят.

– Ползут тени чудищ из черных щелей… – напевал таинственный голос, расслаиваясь на тысячу беспорядочных вздохов и криков.

– Готов убивать Демон красных огней…

Пугающая ода призрачных певцов оборвалась так же внезапно, как и началась.

Джек стоял один в темноте, окруженный бесконечными дверьми, ведущими прямиком в ад. Откуда-то спереди брезжил едва различимый желтый свет, пробивавшийся сквозь небольшой зазор, оставшийся между тяжелой железной дверью и изъеденным патиной металлическим откосом.

Грязный каменный пол, усеянный осколками битого стекла, тускло поблескивал под ногами мальчика то рубиновыми, то янтарными переливами.

Джек осторожно подобрал свой ботинок, вытряхнул из него алые осколки, похожие на окровавленные снежинки, а затем быстро натянул его обратно на ногу. До рассвета оставалось не более часа, и мальчик не желал медлить.

«Сперва я разыщу Энни, затем соберу в чемодан все самое необходимое, а после мы покинем это отвратительное место раз и навсегда… Сбежим отсюда, растворившись без следа в предрассветном мраке и не сказав ни слова на прощание…», – размышлял он на ходу.

Джек старался не думать о том, как именно он будет уговаривать свою взбалмошную спутницу последовать вместе с ним. Он прекрасно помнил о том, что зеленоглазая девчонка в цветастом платье с кружевным подолом не в силах оставить этот мрачный старый дом. Однако близился спасительный рассвет, мальчик был полон справедливого гнева и отчаянной решимости, а под подошвами его ботинок задорно хрустела бриллиантовая крошка, напоминавшая первый декабрьский снег. Ничто в этот момент не могло пойти не так.

Во всяком случае, именно так полагал Джек, исполненный по-детски наивной убежденности.

Он выскочил из-за литой двери, ловко увернувшись от коварного ржавого затвора. Отряхнул подошвы от налипших осколков стекла и опасливо огляделся.

Вокруг царила мертвенная тишина. На длинном деревянном столе рассыпались уютными оранжевыми искрами оплавленные желтые свечи. На окнах все еще болтались поникшие гобеленовые портьеры с причудливыми узорами, заметно пострадавшими от времени. Ни единый луч багряного диска, пылавшего над прохудившейся кровлей особняка, не мог просочиться внутрь сквозь тщательно задернутые складки грубой ткани.

Очевидно, Матильда надежно оберегала коридоры и галереи Дома поющих стен от странной красной луны. Вот только почему?..

«Каждый вечер с наступлением темноты Матильда задергивает эти древние пыльные шторы. Я видел, как она поспешно ковыляет от одного узкого окна к другому, будто пытается как можно скорее прикрыть их линялой тканью… Кроме тех, что находятся в личных комнатах на третьем этаже. Выходит, старая Матильда прячет сияние алого диска не от всех обитателей Дома поющих стен… Но, в таком случае, чьи же глаза она столь рьяно оберегает от кровавых лучей странной луны? И по какой неведомой причине?..», – размышлял мальчик, взбираясь по лестнице.

Он старался не глядеть в устрашающие лица утопленников, что навечно застыли на безжизненном черном граните, подпиравшем витиеватые своды лестничного пролета. Теперь, когда он знал леденящую тайну зеленых мертвецов, эти картины казались ему еще более неправильными, еще более зловещими. Подобно оттискам с ликов усопших, не внушавших своим видом ничего, кроме истинного ужаса.

На миг Джеку даже почудилось, будто от гнетущих портретов в массивных медных рамах веет терпким замогильным тленом и соленой морской тиной. Но, вероятно, это было не более, чем порождением взбудораженного воображения мальчика – ложным фантомом его изможденного подсознания.

Джек пулей взмыл по скрипучим деревянным ступеням, словно за ним гнались адские гончие, пронесся по пустому коридору третьего этажа и остановился у розовой двери, на гладкой поверхности которой лениво кувыркались коряво нарисованные толстые коты.

Он сделал короткий нервный вдох, а затем с силой постучал. Однако ему никто не ответил.

«Должно быть, Энни все еще возится где-нибудь на кухне, рыская среди полок с клубничным джемом и заварными оладьями», – подумал мальчик. Не зря ведь каждую ночь на аккуратно выглаженных кружевах девочки неизменно появлялись новые разлапистые пятна, пахнущие топленым сливочным маслом и сахарной пудрой.

Заключив, что кудрявая сладкоежка наверняка втайне утоляет неуемный аппетит где-нибудь в кладовке одноглазой Матильды, мальчик ринулся обратно к лестнице. Быстро одолел один пролет, приглушенно топая осенними ботинками, и метнулся к двери, ведущей на кухню. Но она оказалась запертой.

Тогда мальчик приложил ухо к замочной скважине, затаил дыхание и прислушался. Тишина. Ни звука, ни скрипа, ни шороха.

«Если бы она в самом деле была внутри, сквозь щель снизу должен был бы литься желтый свет, а на кухне, без сомнения, стоял бы ужасающий шум. Эта девчонка не может съесть и яичницу, не выронив из рук вилку и нож. Значит, здесь Энни нет… Но, в таком случае, где же она? Если ее нет ни в комнате наверху, ни на кухне Матильды… Не могла же она… Нет… О нет!», – Джек со вздохом прикрыл веки, покрасневшие от очередной бессонной ночи.

«Ну, разумеется! Июльский Фестиваль Сладостей!.. Где же еще она могла бы отыскать среди ночи неиссякаемые горы кренделей, заварных пирожных и шоколадных тортов?», – мрачно размышлял мальчик.

Джек был не на шутку рассержен и даже немного оскорблен столь неприятной и неожиданной догадкой. Ведь он всерьез уповал на то, что озорная девчонка в цветастом платье прислушается к его словам, и больше не станет совершать столь безрассудных вылазок в мир дивных угощений, где за колючими кустами пышных роз скрывалась чья-то жуткая кровавая тайна.

Гневно топая подошвами тяжелых ботинок, мальчик всего за несколько мгновений преодолел еще один лестничный пролет, затем домчал до литой двери, с нескрываемой досадой оттолкнув ее в сторону, проскользнул в потемневший кирпичный тоннель и притормозил, охваченный внезапным замешательством.

Вряд ли Джек сумел бы вспомнить, за какой именно из множества дверей ютился кошмарный Фестиваль Сладостей. Он и видел-то нужную дверь всего единожды, да и то вскользь – Энни Стоун сама указала путь, а затем без лишних сомнений распахнула дверь, нырнув внутрь. Ко всему прочему, на этот раз в бесконечном коридоре ночных кошмаров царил едва ли не беспроглядный мрак. Красные лампочки, некогда болтавшиеся под потолком, ныне печально поблескивали багряными осколками под ногами Джека. Отыскать нужную дверь в этом королевстве тьмы было попросту невозможно.

К счастью, искать мальчику и не пришлось: она уже заведомо была кем-то приоткрыта, и на каменном полу тоннеля плескалась далекая полоска ярко-оранжевого света, похожего на золотистое марево.

По-видимому, в одном из царств ужасов, обосновавшихся под толщей замшелых кирпичных стен, вовсю брезжил пламенный закат.

Джек молча двинул вперед, обуреваемый неясным, однако стремительно нараставшим волнением. Шаг за шагом, он неотвратимо приближался к огненно-рыжим проблескам, струившимся по шероховатой поверхности щербатых камней. Битое красное стекло, притаившееся под ногами мальчика, сперва заходилось в рассеянной дрожи, а затем принималось глухо хрустеть, будто рыхлый морской песок. «ХР-Р-Р», «ХР-Р-Р», «ХР-Р-Р», – словно где-то в плесневелых недрах старого дома похрапывало огромное лохматое чудище.

Джек вошел прямиком в сияющую огнем полосу света. Дверь за его спиной медленно захлопнулась, издав на прощание короткий насмешливый скрип.

На тыквенно-розовом небе, охваченном агонией летнего заката, переливались жемчужными блестками пушистые ванильные облака, похожие на обрывки сахарной ваты. Алое солнце, пылавшее у самой линии горизонта, окрашивало выпуклые прямоугольники лондонской брусчатки в восхитительный карминный цвет. На зеленой аллее, увешенной сияющими разноцветными лампочками, суетились толстые сизые голуби.

Над аккуратно подстриженными кустами буйно цветущих роз витал тонкий аромат теплого июльского вечера, заманчиво переплетавшийся с аппетитным запахом свежеиспеченных коричных булочек. На больших разлапистых дубах медленно покачивались пестрые карамельные леденцы, обернутые в прозрачную упаковку, окаймленную тонкими атласными ленточками. Где-то высоко в воздухе, прямо над остроконечными шапками полосатых торговых навесов, бойко носились воробьи.

– Энни! – громко позвал мальчик.

Но Джеку никто не ответил. Лишь парочка встревоженных голубей сердито захлопала бледно-серыми крыльями. А затем юркий молодой воробей, охотно клевавший недоеденный кем-то медовый пряник, испуганно взмыл ввысь, огласив округу протестующим чириканьем.

– Энни! – вновь прокричал Джек. – Где же ты? Отзовись!

Ласковый вечерний ветер нежно трепал опавшие розовые лепестки, походившие на скомканные сердечки, вырезанные из лиловой папиросной бумаги. А после бросался в объятия нефритовых крон молчаливых дубов, беззаветно утопая в дремучей гуще шелестящих листьев.

Повсюду царило чарующее умиротворение, вот только на душе у Джека было неспокойно. И даже беспечные жемчужные облака, пронизанные оранжевыми лучами солнца, навевали на него какую-то тяжелую, беспросветную тоску.

«Проклятье… Где же она может быть?», – все больше хмурился мальчик.

Он уставился вперед, прямо в застывший пустотелый сумрак, где бесследно исчезала мощеная тропа, плутавшая меж колючих кустов. Где-то там, притаившись за распустившимися бутонами роз, печально кренилось книзу позаброшенное колесо Ферриса. А неподалеку, всего в паре коротких шагов, ржавела древняя машина с предсказаниями от всеведущего Аркха, пристыженно оголявшая чью-то страшную тайну.

Джек нехотя вспомнил, как из расколотых недр железного автомата выскальзывали разрубленные девичьи останки: плавно и грациозно, отчего эта картина казалась еще более зверской и безумной.

Он медленно двинул вдоль зеленой аллеи, и вскоре сошел на тропу, густо заросшую колючим кустарником. Длинные шипы розовых прутьев царапали его руки, впивались в кожу сквозь тонкую ткань рубашки, а порой даже норовили проткнуть его осенние ботинки. Однако мальчик уперто продирался вперед, не обращая никакого внимания на кровоточащие ссадины, которых с каждым мгновением становилось все больше и больше.

– Энни! – в который раз позвал Джек. – Энни, ты здесь?

Но ответом ему была лишь гнетущая тишина.

Янтарное сияние электрических лампочек и полосатые ярмарочные навесы остались далеко позади. Теперь Джека окружал лишь синюшный вечерний сумрак, пахнущий пыльной листвой и разогретым бетоном.

Мальчик выскользнул из зарослей и с облегчением потер свои саднящие руки. С кончиков его пальцев отрывисто падали большие пунцовые капли. Они легко, будто в насмешку, скользили по бледной коже Джека, срываясь вниз подобно кровавым слезам, а затем бесследно исчезали в густой траве.

– Энни!..

Джек тяжело вздохнул и сделал еще несколько шагов вперед. Его подошвы, усеянные осколками битого стекла и комьями засохшей грязи, ступили на поверхность обветшалой бетонной плиты, испещренной миллиардом глубоких трещин.

Над головой мальчика печально покачивались на ветру заржавевшие аттракционы. Большое колесо с множеством пустых кабинок скорбно трепетало разодранными в клочья козырьками, безвольно завалившись набок. Всего в десятке ярдов от него доживали свои последние годы трухлявые железные вагончики. На пыльном белесом асфальте, крошащемся от малейшего вздоха, задумчиво шелестели сорванные со столбов афиши.

«Кажется, Энни здесь уже нет. Должно быть, мы разминулись…», – заключил мальчик.

Он всеми силами старался не глядеть в сторону искореженной машины, некогда предсказывавшей туманное будущее. Однако делая оборот для того, чтобы вернуться назад, Джек не сумел удержаться от искушения, и все же скользнул по груде мятого-перемятого железа беглым взглядом. И едва не завопил от ужаса.

Тыквенный закат, окутавший запустевшую площадь медным полотном, закружился перед глазами мальчика в стремительной тошнотворной пляске. А затем его сердце замерло в груди, словно приготовившись к своему последнему удару.

Джек почувствовал, как земля неуклонно ускользает из-под его грязных подошв, однако мальчику не за что было ухватиться. И поэтому он, судорожно охнув, без сил рухнул на свои подогнувшиеся колени.

Странная темнота, обрушившаяся на Джека, заискивающе пульсировала в висках, нагло просачиваясь под его похолодевшую кожу. Он попытался было сделать вдох, однако вместо этого ощутил пронзительную боль, эхом отозвавшуюся где-то глубоко под его ребрами.

Ослепленный и поверженный, мальчик продолжал беспомощно возвышаться на коленях, сотрясаясь от приступа неукротимой дрожи. По его щекам струились потоки алмазных слез.

– Энни… – едва слышно выдохнул он, согнувшись пополам от невыносимой боли. – О, Энни…

Джек ни за что на свете не спутал бы ее оливковые глаза ни с какими другими. Два мутных океана, подернутых тиной, а под ними – смешной вздернутый нос и россыпь горчичных веснушек.

– Энни… – повторил он.

Чувства понемногу возвращались к нему, однако едва ли Джек был этому рад. Казалось, в эти мучительные мгновения зрение и слух существовали лишь за тем, чтобы обрушиться на сокрушенного мальчика неистовой волной и терзать его разбитое сердце.

Он видел, как в ржавых недрах металлической машины поблескивают два озорных девичьих ока. Слышал, как на застывшее фарфоровое личико с громким жужжанием приземляются огромные мясные мухи.

Это была ее голова – все еще прекрасная и привычно взлохмаченная, покрытая задорными каштановыми кудрями. Джек отчетливо видел, как изумрудный немигающий взгляд скользит сквозь пустоту, упираясь прямиком в его заплаканные глаза. Словно грубо отрубленная девичья головка каким-то непостижимым образом узнала о приближении давнего приятеля и поспешила вынырнуть наружу, чтобы на него поглазеть.

Мальчик не мог подняться на ноги – они все еще отказывались ему подчиняться. А потому он опустил подрагивавшие ладони на серый бетон и пополз вперед на четвереньках, тяжело подволакивая онемевшие ступни.

– Энни… Энни… Энни… – будто заклинание, повторял Джек трясущимися губами.

Он добрался до развалившейся на части металлической машины, с невероятным трудом выпрямился, сотрясаясь всем телом, и застыл прямо напротив окровавленных обрубков, как если бы совершенно не представлял того, что ему следует делать дальше.

Затем Джек, едва ли отдавая себе отчет в собственных действиях, попытался вытащить кудрявую головку наружу, однако белое девичье бедро, уперто вставшее поперек, отказывалось отдавать мальчику главный фрагмент юного нежного тела. И все, что ему оставалось – лишь провести своими заледеневшими пальцами по бледным щекам растерзанной девчонки, усеянным пригоршней шаловливых веснушек.

Мальчик не помнил, как снова очутился в зарослях колючего кустарника. Он пришел в сознание лишь в тот момент, когда большущий розовый шип целиком вонзился в его окостеневшую ладонь, проткнув ее насквозь.

У него внутри плескалось какое-то странное, почти дикое ощущение: будто все это уже бывало с ним прежде.

Джек кубарем выкатился из скопления кровожадных веток и понесся прочь, не разбирая дороги. Он все бежал и бежал вперед, как обезумевшая скаковая лошадь, пока не врезался во что-то темное и маленькое, издавшее испуганный вскрик «ОХ!..».

Мальчик остановился и, тяжело дыша, принялся вертеть головой по сторонам.

– Что ты здесь делаешь, мальчонка? – проскрипел знакомый голос. – Разве я не запретила тебе появляться в этом месте?

Однако в сиплом ворчании одноглазой старухи не было ни гнева, ни раздражения. В нем плескалась лишь безмерная усталость и невыразимая скорбь.

Джек утер слезы, все еще градом катившиеся по его обветренным щекам, и с вызовом уставился в высушенное лицо Матильды, покрытое паутиной глубоких морщин.

– В таком случае, что здесь делаете вы? – бесстрашно воскликнул он. – Мне казалось, правила Дома поющих стен должны соблюдаться всеми, кто в нем находится!

Он ожидал, что престарелая помощница дедушки Оливера мигом выйдет из себя от подобной неслыханной дерзости. К примеру, схватит Джека за разодранный рукав рубашки или же примется рассерженно трепать его за ухо, отчаянно бранясь и поколачивая мальчика своими костлявыми ладонями. Но, к его немалому изумлению, старуха промолчала.

Она вдруг тяжело, словно лишившись последних сил, опустилась на пустую деревянную лавку, прикрыла единственный оставшийся глаз и тихо всхлипнула.

– Ты совершенно прав, мальчонка… – вздохнула Матильда.

На зеленой площади, вымощенной серым булыжником, продолжали суетиться голодные птицы. Алое закатное солнце по-прежнему парило над призрачной линией горизонта, озаряя волшебные ванильные облака проблесками тыквенно-розовых лучей. Над полосатыми навесами прилавков раскачивались разноцветные праздничные гирлянды.

Не зная, что на это ответить, Джек осторожно присел рядом со сгорбленной Матильдой, казавшейся в эти мгновения еще более дряхлой и изношенной, чем мрачный старый дом.

– Почему вы не покинули это место после того, что сделал с вами хозяин дома? – тихо произнес мальчик.

В густых черных волосах морщинистой старухи весело резвились пунцовые блики заходящего светила. Они скользили по ее всклокоченным локонам, по дряблым впалым щекам, по нелепой цветастой повязке, прикрывавшей искалеченный глаз. Как будто застывшее июльское солнце стремилось подарить этой изнуренной женщине хотя бы немного своего иллюзорного тепла.

– Потому что мне попросту некуда было идти, – горестно проскрежетала она. – Все, что у меня осталось – это кособокий старый дом с безумными людьми, заточенными в его сырых стенах.

– Безумными людьми? – повторил Джек. – О чем вы говорите, Матильда? Разве Дом поющих стен – это не заброшенный госпиталь, в котором некогда опекали раненных солдат?

– О да… – тонкие губы старухи внезапно озарила невеселая улыбка. – Когда-то так и было. Очень давно – в ту ненастную пору, когда тебя, мальчонка, еще даже не существовало под тяжелым лондонским небом. Однако затем война миновала, и этот дом стал другим… Все вокруг сменялось столь стремительно… Но я осталась здесь. Я всегда была тут…

Матильда тяжело вздохнула и машинально поправила цветастую повязку, норовившую покинуть свое привычное место. Ее скрюченные тощие пальцы тряслись от нахлынувших воспоминаний.

– Я не понимаю, – ответил Джек после секундных раздумий.

– Ты и не сумеешь понять, ведь ты еще так юн, – коротко скрипнула помощница дедушки Оливера. – Да, слишком юн. Не удивительно, что мистер О был глубоко опечален твоим появлением.

Старуха затихла, удрученно разглядывая изрытые бороздами ладони. И мальчику почудилось, что она едва слышно пробормотала себе под длинный крючковатый нос: «Несмышленые дети… Несчастные, глупые создания…».

– Зачем вы явились в эту комнату? – мальчик робко нарушил растекавшуюся по аллее тишину. – Почему вошли именно в эту дверь?

– Потому что за ней обитает мой самый страшный кошмар, – просипела она полушепотом. – Тихий июльский вечер, нацепивший на себя обманчивую личину благословенного покоя. Коварный мир душистых роз и дивных сладостей… Разве могло мне прийти в голову, что плохие вещи могут происходить даже в таких прекрасных местах? Нет, нет…

Острый подбородок Матильды задрожал. А затем по ее смуглой щеке скатилась большая прозрачная капля.

– В этот день я потеряла свою дочь, – добавила она скрипучим голосом, стряхнув слезу, нагло обосновавшуюся на кончике ее горбатого носа.

– Дочь? – Джек удивленно посмотрел прямо в черный глаз Матильды, поблескивавший на солнце будто отполированный агат. – Но постойте!.. Вы… Вы хотите сказать, что Энни…

– Да, мальчонка, – сухо кивнула старуха, тряхнув непослушными кудрями, отливавшими античным серебром. – Энни Стоун была моей дочерью!

– Но… Но ведь… – начал было мальчик, однако тут же умолк.

Джеку показалось, что его голова вот-вот взорвется. Лопнет на части с омерзительным громким хрустом, отчаянно похожим на тот, что издавали кроваво-красные лампочки, еще недавно болтавшиеся под гнилыми стропилами кирпичного тоннеля.

Он обхватил ладонями свои пылающие щеки и прикрыл веки. Его мутило.

– Прошу вас, расскажите мне, – полушепотом воззвал Джек, не открывая глаз. – Поведайте обо всем, что здесь произошло. Я должен наконец узнать правду.

– Ты хочешь услышать мою историю, мальчонка?

В смолянистом глазу Матильды отразилось недоверие. Она с сомнением поглядела на поникшего мальчика, чье худое лицо надежно скрывалось за побледневшими пальцами.

Однако у Джека больше не оставалось сил на то, чтобы выдавить из себя еще хотя бы слово. Поэтому он лишь устало кивнул в ответ.

– Что ж, – задумчиво протянула старуха, шумно вобрав теплый июльский воздух широкими ноздрями. – Я еще никогда прежде не рассказывала никому о своей жизни. Никто не знал об Энни и о том, какая жестокая участь выпала на долю этого невинного ребенка. Все эти годы я хранила печальную тайну глубоко в своем стенающем сердце, умело скрывая боль ото всех вокруг. Но, быть может… Да, быть может, наконец настало время ее излить?

Джек молчал. Он готовился услышать историю старой Матильды, всей душой уповая на то, что сумеет вынести безжалостную истину и не утратит остатки надломленного рассудка.

А в это время над мощеной площадью с беззаботным чириканьем носились резвые воробьи. Их маленькие коричневые крылья порхали в лучах низко зависшего солнца, мелькая то тут, то там. Окутанные спасительным безразличием, птицы наслаждались тихим летним вечером, с блаженством ныряя в густые розовые облака, походившие на вишневую сахарную вату.

Это был волшебный медовый закат, навечно запечатленный за одной из дверей, увлекающих в царство беспросветного ужаса…

Матильда говорила много долгих часов, лишь изредка делая вынужденные паузы для того, чтобы утереть со своих старческих щек слезы.

Она поведала Джеку о том, как однажды повстречала зеленоглазого мужчину – столь совершенного и очаровательного, что мгновенно потеряла свою уродливую всклокоченную голову. Разумеется, Матильда не смела и мечтать о том, чтобы когда-нибудь стать его женой – да и возможно ли такое, что прекрасный джентльмен обратит свой взор на безобразное и нескладное пугало? Немыслимо!.. Однако чудо все же произошло.

Рассказывая об этом, горбатая старуха улыбалась, а по ее впалым щекам безостановочно струились горючие слезы.

– Он был тяжело болен, – немного помолчав, продолжила она. – И я всегда знала, что рано или поздно он меня покинет. Однако, когда у нас появилась малышка Энни, мне всерьез начало казаться, что мы сумеем со всем справиться. Перепишем несправедливую судьбу и создадим собственный, счастливый финал.

– Поэтому вы решили выучиться на медсестру? – догадался мальчик. – Вы желали спасти своего мужа?

– О да, – кивнула Матильда, громко всхлипнув. – Но, конечно же, ничего не вышло. Я потеряла его, когда Энни было двенадцать лет. И мы с ней остались одни.

Одноглазая помощница дедушки Оливера ненадолго прервалась, чтобы перевести дух.

С тяжелой гримасой неописуемого сожаления она говорила о том, как тяжело ей стало глядеть на собственную дочь. Рядом с подрастающей Энни одинокая Матильда особенно остро ощущала свою ущербность – словно старая смятая кружка, стоящая по соседству с изящным хрустальным бокалом. Она больше не могла находиться рядом с дочерью, не могла глядеть в ее чистые оливковые глаза, слышать ее звонкий голос: боль эхом отзывалась в глубинах искореженной души стареющей женщины.

Девочка слишком походила на своего отца, с утратой которого Матильда так и не сумела примириться.

– Я начала все больше отдаляться от своей дочери, – дрожащими губами прошелестела старуха. – И все больше ночей проводила в госпитале, ухаживая за немощными и больными. Я готова была трудиться без отдыха и сна, только бы находиться подальше от нее…

Матильда вдруг запнулась и стала жадно глотать открытым ртом воздух, словно причудливая рыбина, выброшенная на песчаную отмель. Ее скрюченные костлявые пальцы посинели, лицо исказила гримаса боли. Схватившись за сердце, она тяжело задышала, ссутулив и без того горбатую спину.

– Однажды Энни отправилась на Июльский Фестиваль Сладостей, – отдышавшись, дрожащим голосом проговорила женщина. – В тот вечер я должна была идти вместе с ней, но… Я предпочла остаться в госпитале. Энни шел семнадцатый год, и я… Я всерьез полагала, что могу оставить ее одну.

– Ее… – Джек ощутил, как его горло сдавливает невидимая струна. – Ее ведь не просто убили, верно?..

Перед глазами мальчика вновь заплясали кровавые круги. И если бы Джек не был голоден, его бы уже наверняка вывернуло наизнанку.

– Кто-то заманил мою девочку в дальнюю часть парка, жестоко надругался над ней, а затем разрубил по частям ее прекрасное тело и сокрыл содеянное в одном из железных автоматов, – по невзрачному лицу одноглазой Матильды пробежала черная тень. – Я бы ни за что не сумела вынести еще один удар, однако внезапно грянула война. Это меня и спасло. Я с головой ушла в работу, день и ночь заботясь о раненных и умирающих, так что времени на собственное горе у меня попросту не оставалось.

Тощие плечи женщины печально поникли.

Рассказ давался ей все труднее, и Джек ясно видел, как Матильда отчаянно борется с собой, чтобы продолжать эту безрадостную беседу. И вдруг мальчик осознал, что старуха больше не говорит о себе. Каким-то невероятным образом история Матильды трансформировалась в его собственную.

Там, в военном госпитале, Матильда впервые повстречала мистера О – единственного солдата, чудом уцелевшего после таинственного кораблекрушения. Однажды, когда из-за ненастья погас свет и зажглись красные огни, с ним случился странный и весьма пугающий припадок. Он набросился на Матильду и выколол ей глаз. Тогда она не придала этому особого значения – война легко ломала судьбы людей, коверкая их души. Поэтому, когда мистера О перевезли из госпиталя в лечебницу для умалишенных, старшая сестра быстро забыла о произошедшем – наспех соорудила повязку на утраченный глаз из платья убитой дочери и продолжила опекать раненных солдат. Печалиться ей было некогда.

– Когда война наконец окончилась, госпиталь оказался никому не нужен, и королева повелела переделать его в лечебницу для душевнобольных, число которых значительно возросло после столь кровопролитных событий, – тихо рассказывала горбатая старуха. – Мне некуда было идти, да и я успела намертво прикипеть к этому месту, поэтому я осталась. Продолжила делать то, что я умела – заботиться об обездоленных и больных. Годы мелькали один за другим, и я утратила способность их различать, пока однажды ночью в стылых стенах лечебницы я не наткнулась на смутно знакомое лицо – это был мистер О.

– Дом поющих стен переделали в лечебницу для сумасшедших? – произнес Джек. – Но я полагал, что дедушка Оливер выкупил особняк, когда тот оказался никому не нужен. Разве не так?

По его позвоночнику пробежал судорожный холодок. Очевидно, мальчик уже знал ответ. А если и не знал, то явно догадывался о том, что произошло на самом деле.

– Ох, мальчонка, – одноглазая старуха покачала головой с блестящими нитями проседи. – Мистер О никогда не владел этим зданием!

Она умолкла – должно быть для того, чтобы дать мальчику время на тягостные размышления.

– Этот проклятый красный свет – он сводил мистера О с ума, превращая в какого-то яростного зверя, – задумчиво проскрипела она себе под нос. – Я уже видела это однажды, но и подумать не могла о том, что подобное может повториться вновь.

Джек вспомнил старый сарай, заваленный древними портовыми ящиками и пыльными чучелами животных. Вспомнил высокий деревянный стол, на котором белело обнаженное тело загадочной незнакомки. Глотку мальчика сдавил тяжелый свинцовый ком.

– Его доставили под стражей, закованного в цепи как опасного дикого зверя. Разместили в одиночной камере и приковали к больничной койке. Спустя несколько часов я поняла, почему…

Матильда вздохнула, снова бегло поправила отрезок цветастой ткани, за которой пряталась пустая глазница, и продолжила свой ужасающий рассказ.

– Твой отец был фотографом, мальчонка, хотя ты, должно быть, этого даже не помнишь. Однажды мистер О явился к нему в ателье, где Оливер-младший предложил просмотреть свежие снимки очаровательного малыша, которого они с женой назвали Джеком. Однако фотокарточки еще не были готовы, и у твоего отца имелись лишь негативы, развешенные в комнате с красной лампой.

– О нет…

Джек зажмурился, обхватив деревянные поручни скамьи с такой силой, что его ногти мгновенно покрылись фиолетовыми пятнами.

– Полицейские так и не сумели восстановить картину событий того кошмарного вечера, – Матильда грустно блеснула своим черным глазом. – Двое мужчин – отец и сын, мирно коротали время за чашкой позднего чая, когда неожиданно что-то пошло не так. Впоследствии полицейские пришли к выводу, что мистер О схватил чашку с недопитым чаем и расколотил ее об стол, а затем вспорол ее осколком горло своему сыну – очевидно, находясь при этом в совершенно бессознательном состоянии.

Она умолкла. Но уже в следующую минуту, будто немного поразмыслив, твердо добавила:

– Мистер О вовсе не дурной человек, мальчонка! Просто однажды его сознание было жестоко сломлено, и он утратил тонкую связь с собственной душой. Он не чудовище и не монстр, даже если тебе кажется, что это действительно так. Я провела рядом с ним многие годы, и я знаю, о чем говорю!

– Он лишил вас глаза, – медленно прошептал онемевшими губами Джек. – И отнял жизнь у собственного сына. Возможно, именно он погубил экипаж военного корабля. Так как же вы можете после всего этого говорить о том, что дедушка Оливер не злой?

На худосочном морщинистом лице Матильды вспыхнуло странное раздражение, словно неосмотрительные слова мальчика глубоко ранили ее искалеченное сердце. Она сердито фыркнула, а затем скрестила костлявые руки под своей впалой грудью. Ее единственный черный глаз искрился возмущением.

– Никто не знает того, что произошло на борту «Лорда Стаффорда»! Однако мистер О уже многие годы отчаянно пытается воскресить своих погибших товарищей – так, как умеет. Вплоть до своего последнего вдоха он не осознавал тех бед, что учинил, поскольку искренне полагал, будто его сын все еще жив и попросту не желает поддерживать с ним связь. Этот человек никогда не был коварным убийцей, мальчонка, он был всего лишь тяжело болен!

– До последнего вдоха? – нахмурился Джек. – Что это означает?

– Всего лишь то, что мистер О умер, что же еще? – передернула худыми плечами Матильда. – Ровно так же, как и все мы. Что за глупые вопросы ты задаешь, мальчонка?

Она со вздохом подоткнула смявшийся лоскут цветастой ткани и поглядела в лицо оторопевшего мальчика:

– Люди появляются здесь лишь за тем, чтобы пережить худшие и лучшие моменты своей жизни и понять, кем они на самом деле являются. А затем просто исчезают – их души отправляются далее. Этот дом стал пристанищем для множества судеб, мальчонка: здесь оживали и гибли раненные солдаты, здесь находили последний приют люди, лишившиеся рассудка. Для многих из нас это место навечно отпечаталось в памяти, а потому мы возвращаемся в этот дом, чтобы в последний раз оглянуться назад и понять что-нибудь важное.

Джек таращился на старуху, съежившуюся на ярмарочной скамье, как на безумную.

Должно быть, долгие годы, проведенные в обществе сумасшедших, не пошли Матильде на пользу. Возможно, в какой-то момент она сама утратила разум, подхватив безумие от одного из больных, подобно осенней простуде.

– Да, тут определенно не следовало бы задерживаться, мальчонка, – как ни в чем не бывало продолжала она. – Однако в этих стенах прошла вся моя жизнь. И свою смерть я встретила тоже здесь, прямо на сестринском посту – однажды мое старое сердце не выдержало и остановилось.

Толстый сизый голубь, увлеченно клевавший кекс с изюмом, повернул голову набок и с интересом уставился на мальчика своим немигающим круглым глазом. Затем неуклюже снялся с места и деловито поковылял к скамье, переваливаясь с одной лапы на другую. Неспешно добрался до осенних ботинок Джека, пристально уставившись на поблескивавший в лучах заката развязанный шнурок. Изучающе ткнулся в него клювом, перемазанным сахарной глазурью, после чего с самым разочарованным видом полетел прочь, подняв в воздух облачко едкой пыли.

Старая Матильда провела птицу отрешенным взглядом, сухо кашлянула, стараясь подавить очередной тяжелый вздох, и уверенно прокряхтела:

– Я бы ни за что не оставила мистера О после стольких лет. Он так и не смог принять того, что совершил, а потому оказался запертым в ловушке. И уж точно я не сумела бы покинуть мою дорогую Энни. Я так сильно о ней горевала, что однажды ее призрачный образ ожил и вернулся обратно ко мне, вынырнув прямиком из-за этой двери.

«Выходит, Энни – всего лишь воспоминание Матильды? Просто оживший фантом?.. Так вот почему она не может покинуть Дом поющих стен – ее не существует за его пределами. На самом деле, ее здесь никогда и не было…», – с трудом сдерживая слезы, думал мальчик.

В этот момент ему стало совершенно безразлично – жив он или же и в самом деле давно мертв.

К тому же, Джек начинал подмечать некий странный, едва ли не сакральный смысл в чудовищных словах Матильды, словно с его уставших глаз понемногу сползала тяжелая плотная завеса.

Все эти невообразимые вещи, что происходили в Доме поющих стен, его отвратительные ужасы и неслыханные чудеса, не способные существовать под бренным небом подлинного мироздания – неужели мальчик и впрямь угодил в неведомый мир блуждающих душ?

– Дом находится там, где ты кому-нибудь нужен… – едва слышно прокряхтела Матильда, будто разговаривала сама с собой. – Мой дом всегда был здесь…

Лишь одно тревожило мальчика: он никак не мог припомнить собственной смерти, а потому не имел возможности провести четкую грань между утраченным царством живых и безумным домом, населенным привидениями.

– Если все в самом деле так, как вы говорите, то почему же в моей памяти не сохранилось никаких воспоминаний о том, как я умер?

– Не имеет никакого значения, как ты умер, мальчонка, – старуха громко цокнула языком. – Важнее то, чем ты собираешься заняться после своей смерти.

Джек недоверчиво покосился в темное морщинистое лицо Матильды.

– Заняться? – хмуро ответил он. – Но если я умер и нахожусь на перепутье, то разве у меня есть какой-либо выбор? Ведь после смерти совсем ничего не бывает!

– Ты действительно так полагаешь? – на губах женщины заиграла странная ухмылка. – О, мальчонка, оглянись вокруг! После смерти начинается все самое увлекательное!

Джек окинул мрачным взглядом дивные оранжевые небеса, увешенные пушистыми розовыми облаками. Крикливые стайки беспечных птиц кружили над полосатыми навесами и аккуратно подстриженными кустарниками, оглашая округу веселой птичьей трелью. В летнем воздухе стоял сладкий аромат корицы, зеленой травы и лиловых розовых бутонов.

Если бы его сердце не разрывалось от боли, а голова – от миллиона невыносимых мыслей, он мог бы с уверенностью заявить, что очутился в весьма престранном сказочном саду.

– Энни говорила, что порой в этом месте появляются новые люди, которые затем исчезают без следа, – мальчик уперся глазами в огненный диск, пылавший над самым горизонтом. – Куда они отправляются дальше?

– Каждый сам выбирает свою дорогу, мальчонка. Это правило одинаково как для живых, так и для мертвых. Моя тропа обрывается здесь потому, что я так решила. Но тебе бы стоило продолжить путь. Думаю, мистер О хотел бы этого, если бы он мог рассуждать более… – она на мгновение призадумалась. – Здраво.

– Я не могу, – Джек качнул головой. – Я пообещал Энни, что никогда не оставлю ее здесь одну.

– В таком случае, тебе стоит готовиться к тому, что ты проведешь в плесневелых стенах этого дома целую вечность. Но можешь не беспокоиться, мальчонка – я с радостью подыщу для тебя ворох самых разных дел, так что скучать тебе определенно не придется!

Старуха вдруг хищно улыбнулась, а затем подмигнула мальчику единственным черным глазом.

– Что ж, – серьезным тоном добавила она, на удивление резво вскакивая на свои кривые ноги. – К слову об обязанностях: вскоре прокричит безголовый петух, а это означает, что мне пора заняться делами. Если мистер О явится к завтраку и не обнаружит на своей тарелке омлет, остаток дня я буду вынуждена выслушивать его сердитое ворчание, преследующее меня по пятам. Не уверена, что я готова пережить это снова.

И Матильда торопливо заковыляла прочь, громко выстукивая стоптанными подошвами своих старомодных туфель. На ее смуглых щеках и крючковатом носу подсыхали влажные борозды, оставленные ручейками соленой воды.

– Матильда! – прокричал вдруг мальчик, поднимаясь со скамьи. – Постойте!

Сухая сгорбленная женщина со вздохом притормозила под раскидистой кроной зеленого дуба и вопросительно уставилась в лицо Джека.

– Ну чего тебе еще, мальчонка?

– Я… Я просто хотел сказать… – запнулся он, покрываясь крупными пунцовыми пятнами. – Вы очень добрый и милосердный человек, если продолжили заботиться о моем дедушке даже после своей смерти… Наверное, я бы так не смог… Зная, что он совершил, я… Я…

– Я знаю, о чем ты, мальчонка, так что не трудись объяснять, – растроганно отмахнулась старуха. – Ведь ты сделал то же самое для Энни – ты прекратил свой путь во имя любви.

Джек ошеломленно посмотрел в черный глаз Матильды, напоминающий воронье око.

– Любви? – повторил он, наблюдая за тем, как смуглые щеки Матильды вспыхивают предательским алым румянцем. – Вы же не хотите сказать, что вы на самом деле влюблены в дедушку Оливера? О, Матильда! Он ведь выколол вам глаз!

Мальчик смерил старуху укоризненным взглядом.

– Ну-ка быстро в свою комнату! – сконфуженно хрипнула она. – Разве я не велела тебе соблюдать правила этого дома? По-твоему, мистер О будет рад узнать о том, что ты ошиваешься здесь едва ли не каждую ночь?

Она рассерженно погрозила Джеку корявым пальцем, а затем пулей вылетела за дверь, живо перебирая хромыми старческими ногами.

Мальчик вновь остался один. Тяжело опустившись на скамью, он вытянул вперед свои ватные стопы и попытался перевести дух. Внутри его головы все еще плескался вязкий кисель из разваренных мыслей.

Вероятно, Джеку и впрямь стоило отправиться в свою спальню и немного отдохнуть.

– Ах, вот ты где! – зазвенел над его ухом тонкий серебристый голосок. – А я тебя повсюду ищу!

Джек распахнул глаза. Прямо над ним зависло веснушчатое личико мятежной девчонки. Ее пышные каштановые кудри были растрепаны, а к кружевному подолу юбки прилипли большие желтые листья.

– Если бы ты только знал, что мы с Питти обнаружили в самой дальней кладовке! – оливковые глаза девочки округлились от восторга. – О, тебе непременно нужно на это поглядеть! Давай же, идем!

Энни в нетерпении ухватилась за окровавленный рукав мальчика и потянула его на себя. Ее босые ступни яростно приплясывали на пыльных серых булыжниках, словно девочке и в самом деле хотелось как можно скорее нырнуть с головой в очередное бестолковое и до невозможности вздорное приключение.

Джек молча улыбнулся ей в ответ.