Уже ближе к девяти мы собрались в доме Тимура на импровизированные поминки. На стол поставили портрет Сони, наскоро написанный мамулей карандашом по моей просьбе. Уголок перехватили черной лентой.

Закуски было мало, в основном, нарезка и бутерброды, зато выпивки на теплоходе оставалось еще прилично. И мы притащили сюда ящик вина, заказанный «Ивановым» для гостей. Хотя поначалу речь шла про «собраться на полчаса». Я даже не стала звать отцов и мамулю, те устали с дороги и рано легли, хотя первый отец сказал, что спать не будет, а планирует патрулировать деревню вместе с участковым, Тукачом и Чередничко. Раз уж тут сложилась такая напряженная обстановка.

Бабуля, обозрев стол, многозначительно протянула:

— Мы тут как герои Ремарка: пьем и не понимаем, что творится вокруг нас.

— Не говорите. Только и остается, что затуманить разум, мадам. Славик, подай мне вон тот стакан, — попросил мрачный после покушения на жену Артем.

— Это ваза, — заметила я, на что Артем только махнул рукой.

В разгар мероприятия дверь в дом открылась, и в рамке дверного проема показался Тукач. За ним маячил довольный Чередничко, который уже успел вернуться. Кажется, он даже помахал нам рукой.

— Что отмечаем? — приподнято гаркнул он.

— Поминки.

— Так-так, — присаживаясь за стол, протянул Тукач. — Все подозреваемые в одном месте. Удобно. Ну что же, продолжайте, не стесняйтесь. Может, кто-то желает высказаться?

Высказаться, конечно же, никто не желал. С приходом следователя и его помощника все поскучнели и распались на группки. Я заметила, как Тукач внимательно поглядывает на Танечку. Та и правда выглядела плохо: красная, заплаканная, она таращилась на портрет Сони, в разговорах почти не участвовала.

Так как Тукач сидел возле меня, я услышала, как он, наклонившись к Чередничко, пробормотал:

— Надо пробить ее тоже. Кажется, они были подружками. Даже очень близкими, по всей видимости. Гляди, как убивается. Либо что-то знает, либо сама же и…

— Мотив? — осведомился Чередничко, доставая блокнот.

— Зависть, ревность и еще сто причин. Может, кавалера не поделили. Или дурнушка всегда ненавидела красивую подругу, которой доставалось все лучшее. И вот, выпив, решилась отомстить.

— Ничего, что я тут сижу и все слышу? — осведомилась я, но мой вопрос остался без ответа.

— Вина? — гукнул Чередничко, пытаясь быть галантным. Получалось у него, что у того буйвола на катке.

— Надеюсь, у вас хватит благоразумия помогать следствию, а не мешать ему, — наставительно молвил Тукач.

Между тем, к нам подсел взбудораженный Васятка и со значением подмигнул следователю. На лице Тукача появилось странное выражение, которое можно было трактовать как что-то среднее между дружелюбием и «почему это всегда случается со мной».

— Молодой человек, у вас есть что сказать?

— Я заметил, как вы смотрите на нашу старосту, Таню. А… до этого… вы спрашивали, не конфликтовал ли кто с Соней перед… Перед этим.

— И?

— Я видел, как они с Таней о чем-то спорили.

— Видел, но не слышал? — уточнил Тукач.

— Это было во время прогулки. Они стояли в стороне, все пошли фотографироваться, а они остались. Я ждал своей очереди, пока Элла с Артемом и Тимур нафоткаются возле того старинного особняка, помните, Дарина?

— Угу, — кивнула я.

— И смотрел по сторонам. Так вот, они о чем-то очень эмоционально разговаривали. Соня даже схватила Таню за грудки. Так, знаете, грубовато. И тряхнула.

— А она? Староста?

— Ну, она ее руки сбросила и будто бы толкнула ее, а сама в нашу сторону побежала.

— И вы не спросили у нее, что случилось?

— Спросил, взглядом. Так, знаете, прищурился, — в этом месте Васятка попытался показать, как он щурился со значением, но выглядело это так нелепо, что бабуля с другого конца стола завопила:

— Поморгай, поморгай. Соринка и вытечет со слезой.

— Так что она ответила на ваш прищур?

— Махнула рукой. Сказала только «Соня как обычно». А что это значило — я не знаю. Все, рассказал, даже легче на душе стало. Я могу идти?

— Идите, идите…

— Ну, что теперь говорит ваша хваленая интуиция, Дарина? — ехидно поинтересовался Тукач. — Боюсь, мне придется прервать ваши поминки и побеседовать со старостой класса.

— Я могу присутствовать? Может, это придаст беседе неформальный характер. Давайте я выведу ее на улицу, начну беседу, а вы присоединитесь как бы невзначай. Уверена, это недоразумение быстро вскроется.

Допив вино, я направилась к Танечке и предложила ей выйти пройтись.

— Вижу, ты совсем не в себе, — начала я, когда мы покинули двор и медленно зашагали по темной дороге. Фонари уже нигде не горели.

— А как иначе, Дарина? Соня, Тимур, теперь Элла. Я даже чувствую свою вину…

— В каком смысле?

— Я же староста. Нас классная, Анна Викторовна, всегда учила: один за всех и все за одного. Ей удалось невероятное — из совершенно разных людей создать сплоченный коллектив. У нас не было ни дедовщины, ни дружбы по интересам. Все и правда как-то держались друг дружку. А я как староста всегда за всеми следила.

— И теперь ты чувствуешь себе виноватой, что не досмотрела за Соней? — догадалась я.

— Разве я могла такое предположить? А главное — кто это сделал? Ведь опять выходит, что кто-то из наших. И вот мы сидим, пьем вино, а кто-то из нас — убийца. Как это вообще возможно?

— О чем вы спорили с Соней? — не дав ей опомниться, спросила я.

— Откуда ты знаешь? — вздрогнула Танечка.

— Это видели несколько человек, — уклончиво ответила я. — И теперь Тукач интересуется…

— Он что же, решил, что это я Соню стукнула?

— Пока нет. Но лучше сразу прояснить ситуацию, чтобы он не думал, что у тебя был мотив желать ей плохого.

— Да, я была на нее зла! И за дело…

— Интересно, за какое, — донесся сзади голос Тукача. Как он умудрялся каждый раз так тихо подкрадываться, для меня оставалось загадкой. Чередничко, разумеется, семенил следом.

— Я… я не могу при вас говорить. Это личное, — залепетала Татьяна.

— Лучше здесь, чем на допросе, — радостно подбодрил ее Чередничко, помогающий Тукачу прикурить.

— Ладно…

— Не волнуйтесь, обещаю, остальные об этом не узнают. Если, разумеется, речь не о том, что вы убили Соню.

— Да эта дурища начала меня сватать за Тимура!

— В каком смысле сватать? Что конкретно она предлагала?

Танечка принялась сбивчиво объясняться, выходило очень нескладно. Но так как мы уже знали о похождениях Тимура и Сони, общую картину я себе нарисовала быстро. Итак, Соня, взволнованная приездом Иванова, с которым, как она надеялась, у нее вспыхнет роман, решила обезопасить себя от возможных посягательств Тимура. Для начала она пригрозила тому запиской, чтобы не смел рассказывать об их связи, а потом решила занять его кое-чем посущественней. А именно — Танечкой.

— Так и сказала: выпей и сама его соблазни. Сколько, мол, можно сидеть в старых девах. Хотя какая я старая дева?

— Конечно, конечно…

— До кучи, она стала мне внушать, что Тимур на меня тоже поглядывает. И мне не стоит теряться… Я обозвала ее сводницей и дурищей, а она прямо взъелась на меня. Даже за грудки схватила и тряхнула. Ты, говорит, приди в себя, где еще мужика найдешь. А тут тепленький Тимур, с женой в разводе, давно друг друга знаете. Ну я разозлилась и ее оттолкнула. Обидно мне стало. Вроде как после себя попользоваться дает. Разве нет?

— Понимаю, это не очень приятно, — кивнул Тукач. — А потом?

— Потом она вела себя как ни в чем не бывало. Даже извинилась. Она немного выпившая была, мы же шампанское за встречу пили. Соня всегда так делала. Привыкла, что взбалмошные выходки всегда ей с рук сходили.

— Но вы затаили обиду, и когда она осталась одна, решили ее проучить. Чем, кстати, били? — вкрадчиво поинтересовался Тукач, прихватывая Танечку под локоть.

— Что вы такое говорите! Я бы в жизни… Спала я, говорю же, спала!

— Но подтвердить это никто не может, так как в каюте вы были одна, — взгляд Тукача тем временем превратился в прищур. Не такой, как у Васятки, но все же…

Танечка оцепенела, потом беспомощно посмотрела сначала на Тукача, на Чередничко, а следом на меня. И вдруг, скривившись, заплакала. Я принялась ее успокаивать. Тукач, очевидно, не выносил женских слез, потому, закатив глаза, пробормотал:

— Потом договорим.

И поспешил назад к дому. Чередничко же неожиданно остался и вызвался проводить расстроенную Танечку.

— Да, спасибо… За стол я больше не пойду, — всхлипнула она, указывая на светящиеся окна.

— Выспись хорошенько, ночь принесет совет, — похлопала я ее по плечу.

Уже сделав несколько шагов, Танечка вдруг развернулась и подошла ко мне:

— Сказать по правде, Соню мог убить каждый. И я бы даже не удивилась. Мы все тут ахаем, охаем, но подсознательно понимаем: она всю жизнь ходила по краю. Знаете, эта ее идеальность сводила с ума. У нее было все, она была вызывающе успешна, красива и снисходительна к нам, простым плебеям. Настоящая стерва. Вы скажете, что я ей просто завидовала? Да, будете правы. Но только отчасти. Она могла одним словом уколоть, размазать любого. Помню, на свадьбе Эллы и Артема она обняла Эллу со словами «мы тебя не осуждаем…». Как вам такое? То есть дала понять, что на самом деле считает Эллу меркантильной сучкой. А то, как она обошлась с Тимуром? Васятка вообще из-за нее таким стал. Она всем внушила, что он чудак, в первую очередь ему самому. Он стресс заедал, вот и разъелся.

— Но… мне казалось… вы же были такими дружными, — нашлась я. — Разве нет?

Танечка как-то неестественно хихикнула, и до меня только сейчас дошло, что она прилично выпила. Вот и причина ее откровенности.

— Трудно дружить с кем-то, кто затмевает тебя каждым своим жестом, каждым шагом и даже вздохом. Но если что — я точно ее не убивала. Слышите, это я вам говорю, — обратилась она к Чередничко. На что тот поднял руки в жесте, означающем «я могила».

Я еще какое-то время задумчиво глядела им вслед, а потом тоже поспешила в дом, чтобы забрать Славика и идти отдыхать.

С порога доносились повышенные голоса, особенно был слышен Артем, споривший о чем-то с Тимуром. Линолеум на полу тоскливо скрипел под ногами собравшихся, снующих туда-сюда.

Тукач, который зашел в дом раньше меня, быстро распустил всех, велев идти спать. Вежливо но коротко, без лишних слов. Почему-то все его послушались, только Артем порывался продолжить посиделки, хлопал по плечу Иванова, называя того Саней. Он явно был пьян, несмотря на свои недавние заверения в желании обрести трезвое будущее. Я умоляюще поглядела на Дубровского, намекая, чтобы тот помог ему дойти до дома. И поднять, в случае, если он вдруг рухнет.

В воздухе прямо-таки витало что-то неуловимо лживое. Словно все что-то знали, но помалкивали. Неожиданно для себя я вскипела:

— Мне надоели ваши тайны! Слышите! Надоели! Если вам есть что сказать — говорите сейчас и при всех. Хватит бегать по одному к следователю и вываливать тонны вашего грязного белья. Вы не дружный класс, нет… Вы… Серпентарий! Вот! Я не знаю, кто виноват в смерти Сони, но он за это ответит по закону. Сколько бы вы ни пытались пудрить мне мозги, запутывать, придумывать все новые и новые подробности, мы все равно разберемся с вашими секретами.

— Да, товарищи! — поддержал меня Славик. — Полностью согласен с предыдущим оратором.

— Дарина, мне кажется, ты преувеличиваешь, — заметил Тимур. — Никаких секретов…

Приятель стукнул кулаком по столу:

— Лицемерие! Снова лицемерие! Да если каждый из нас сейчас разуется, знаете, сколько секретов всплывет? У кого из вас рваные носки? Ну, ну, не стесняемся, признаемся. Как будто я сам не знаю, как оно бывает. Утром обуваешься и думаешь: сегодня все равно нигде разуваться не буду…

— Славик, это просто квинтэссенция бессмысленности, — угрожающе рыкнула я, и приятель замолчал с видом человека, готового продолжать в любой момент.

— Он прав, — перебил меня Васятка.

— Ты про носки?

— Я про вранье и лицемерие. Во что мы превратились? Какая-то жалкая кучка неудачников.

— Говори за себя, — буркнул Артем и смачно икнул.

— Нет, правда. Хорошо, что мама не дожила и не видит этого позора. Она так любила наш класс. Она каждого из нас считала уникальным. Достойным лучшего. Никто из нас ничего не добился. Артем, что ты хочешь сказать? Что ты такой крутой? Все знают, что без папочки ты ноль, пустое место.

Разумеется, пьяному Артему такой расклад не понравился:

— Ты берега-то видь! Еще надо разобраться, не ты ли Элле записку написал, — заревел он, но тут, к счастью, его подхватил под руки Дубровский. И сразу сделал мне знак не волноваться.

— Тихо, тихо, вот так. Кому-то уже пора баиньки.