К 1830 году образ Робеспьера оказался затуманен 30 годами исторических измышлений, взваливших на него ответственность за бо́льшую часть казней революционного десятилетия. Его внешность, в которой проявляются его кровожадные инстинкты, и вопиющие особенности его личности, исполненной властолюбия и зависти, служат для объяснения или доказательства его воображаемых преступных деяний. Редкий историк осмеливается выступить в его защиту или предложить его более нюансированный портрет. На такую реабилитацию решился поначалу всего один смельчак – боец революции 1830 года Альбер Лапоннере; за ним последуют радикальные республиканцы и социалисты, например Эрнест Амель и Луи Блан. Они были, наверное, наиболее активными участниками того, что сами считали идеологической борьбой, превосходившей простые цели знаний и эрудиции. После 1830 и 1848 годов они являются носителями вновь затребованной памяти – прежде всего благодаря свидетельству Филиппо Буонарроти, появившемуся в 1827 году в Брюсселе и вскоре переизданному. Оно оказалось одновременно верным и сущности политики Робеспьера, и «коммунистическим» идеям Бабёфа. Представители этого нового поколения республиканских публицистов и историков, чья борьба продолжится до поражения Июльской монархии и до Второй империи, пытались следовать наследию якобинцев II года и идеалу Республики, отделенной от церкви владычицы дум. Своими текстами и своей волей подкреплять свои действия источниками и документами революционной эпохи они способствовали возвращению уважения к жизненному пути Робеспьера и появлению историографии демократического, республиканского и даже социалистического толка. Лапоннере, молодой учитель-республиканец и активист, первым постарался издать «Избранные сочинения» Робеспьера, чтобы, как он указывает в предварительном буклете, «реабилитировать имя, о котором наговорено столько несправедливого». Спустя три года он станет издателем «Воспоминаний» Шарлотты Робеспьер, «привлекших к нему внимание широкой публики, способной отныне судить о нем по написанному им самим, а не по тенденциозным интерпретациям, предлагавшимся прежде» (Жерар Вальтер). Но именно труд республиканца-радикала Эрнеста Амеля, трехтомная биография, вышедшая в 1865–1867 годах, значительно изменил мнение общества, несмотря на содержащиеся в нем дифирамбы. Он заявлял о своем желании опрокинуть «главенствующие до сих пор идеи». И если Амель часто позволяет себе агиографические перехлесты, его трехтомник ввиду старания автора следить за своим героем «день за днем, час за часом» остается несравненным кладезем информации, к которому обращаются по сей день. «История Французской революции» Луи Блана, законченная во время его лондонской ссылки до 1870 года благодаря источникам, сохранившимся в Британском музее, усилила восстановительный эффект биографии Амеля. Ламартин, Блан и Амель, противореча Мишле, способствовали реабилитации Робеспьера в широком кругу республиканцев. Например, Ламартин, даже повторяя ряд штампов о внешности Робеспьера (особенно его столь многим не дающей покоя бледности), писал о «физическом проявлении силы его убеждений» (Энн Ригни) [3]. Революция 1848 года станет критическим моментом для реабилитации Робеспьера, проводившейся многими республиканцами и демократами того времени. При этом даже в республиканском лагере к этому персонажу относились с оговорками, переросшими вскоре в глухую критику.