Либеральный канон Французской революции зиждется на признании 1789 года – момента, считающегося необходимым и полезным, – в сочетании с осуждением периода Республики и Террора, который, следуя дискурсу, способствовал воцарению деспотизма при Империи. Для либералов Робеспьер был орудием и предтечей установления личной власти Наполеона. Это убеждение и эта логика являются сердцевиной «Рассуждений о Французской революции» Жермены де Сталь (1818). Робеспьер представлен в них главарем «кровавого правления». В соответствии с легендой, развитой в текстах термидорианцев, он описан как «лицемер» с «загадочным поведением, насаждавший неведомый террор среди провозглашаемого правительством показного террора», властолюбцем, выделявшимся своим обликом: «Он не был плохо одет, напротив, один он припудривал волосы, одежда его была опрятной, в его манерах не было никакой фамильярности. Он, без сомнения, стремился не походить на других, когда все хотели равенства во всем. Заметны были также признаки тайного замысла в бессвязных речах, которые он произносил в Конвенте, напоминавших некоторым речи Кромвеля». Любопытно отметить, как упоминание судьбы Кромвеля Робеспьером в 1791 году, когда он противостоял воинственной политике Бриссо и Ролана и предостерегал тех, кто мог «захватить власть» благодаря войне (речь перед якобинцами 18 декабря 1791), оборачивается против него. Но эта нелепая мешанина ускользнет от внимания либералов, которые поспешат обрушиться на того, кого считают виноватым во всех бедах Франции. Шарль Нодье, изучающий сочинения Жермены де Сталь, пойдет еще дальше по пути преувеличений и обновит в сентябре 1829 года устаревшие формулировки. В своей статье в La Revue de Paris[50] (том VI) он, подчеркивая красноречие Робеспьера, отнюдь не лестно изобразит депутата Конвента от Парижа, способствуя его дискредитации: «Представим низкорослого тощего человека с изможденным лицом, со сплюснутым с обеих сторон лбом, напоминающего хищника своим длинным ртом с бескровными сжатыми губами, с голосом хриплым в нижних и фальшивящим в верхних нотах, превращающимся в пылу ярости в тявканье гиены; таков Робеспьер». Мишле подхватывает суть сказанного Нодье в своей объемистой «Истории Революции» (1847–1853). Добавьте к этому описанию другие никем не поставленные под сомнение утверждения первых историков Французской революции или свидетельства из «Воспоминаний о Революции» (16 томов, 1820–1826) – и получится «чудовище свирепее Нерона… с холодной манерой, неуклюжее, с лишенным интереса разговором; вспыльчивый характер, узкий ум, малодушие, обрекавшие его, казалось бы, на незначительность» (Фантен-Дезодоар). Как было принято в культуре той эпохи, внешность предполагала моральные качества. Послушаем еще раз Фантен-Дезодоара: «Роста он был… ниже среднего, с отметинами на бледном лице и на лбу, который он часто морщил, свидетельствовавшими о желчном и бесчеловечном нраве. Манеры у него были резкие, визгливый лающий голос был неприятен для слуха; он скорее кричал, чем говорил, а акцент, присущий его родной провинции, окончательно лишал его речь всякой мелодичности». В «Воспоминаниях» Тибодо, бывшего члена Конвента с долгой политической карьерой, содержится очень похожее описание: «Он был среднего роста, с холодным выражением худого лица желчной окраски, с лживым взглядом, с сухими напускными манерами, с тоном властного догматика, с деланым язвительным смехом». До 1830-х годов в общественном пространстве преобладает шаржированный портрет Робеспьера, в котором ловко перемешаны, во исполнение теорий Джамбаттисты делла Порты, Шарля Лебрена и Иоганна Лафатера, искаженные черты внешности, указывающие на предполагаемые нравственные качества.