Если в сознании европейца политическая партия – группировка людей, объединенных какой-то идеологией, то в Корее самые различные источники (от философского словаря до текста по иероглифике для студентов) трактуют понятие «политическая партия» как «группировка, нацеленная на захват власти», а не как объединение людей, желающих политическими методами установить в стране влияние той или иной идеологии.
Именно поэтому до определенного времени в Корее, с одной стороны, существовала активная межпартийная и фракционная борьба, с другой – каждый правитель пытался создавать свою «внутреннюю партию», которая была бы не столько политической партией в европейском смысле этого слова, сколько составной частью государственной структуры – элитной прослойкой наиболее достойных представителей общества, кузницей кадров государственного аппарата и моральным авангардом, призванным служить образцом поведения и прилежания для всех остальных.
В ст. 4 конституции страны записано, что КНДР в своей деятельности руководствуется идеологией Трудовой партии Кореи (ТПК). Согласно уставу, ТПК – это «марксистско-ленинская революционная партия чучхейского типа».
Однако формально северокорейское государство является многопартийным. Кроме несколькомиллионной ТПК в КНДР существует партия, ориентированная на религию чхондогё (10 тыс. членов), и Демократическая партия (30 тыс. членов), изначально созданная Чо Ман Сиком и переданная после его ухода с политической арены под руководство старых соратников Ким Ир Сена (Чхве Ён Гону, а затем Ким Чхэку). Эти партии называются «братскими» (кор. «удан»).
Ким Ир Сен уделял много внимания «монолитности» партии, хорошо осознавая всю опасность фракционной борьбы. То, что человеку демократической политической культуры кажется борьбой с проявлениями плюрализма и свободы мнений, в действительности нередко оказывается укреплением рядов.
Изначально в Северной Корее можно было выделить четыре группировки: так называемых местных коммунистов (на деле скорее сторонников Пак Хон Ёна), Ким Ир Сена и его команду, а также прокитайскую и просоветскую фракции. Пак и его сторонники были ликвидированы в конце Корейской войны, а прокитайская и просоветская группировки – в 1956–57 гг. после неудачной попытки сместить Ким Ир Сена, и каждый раз борьба за власть была замаскирована под политические лозунги и требования времени.
Конечно, рассуждения о том, что было бы, если бы по итогам фракционных войн у власти вместо Ким Ир Сена и его окружения оказалась бы иная фракция ТПК, относятся к альтернативной истории, но, с точки зрения автора, Ким Ир Сен был лучшим из возможных вариантов. «Местные» имели меньшую поддержку у масс и отличались большим авантюризмом, властолюбием и некритичностью оценок. Янъаньцы со своей безусловной ориентацией на КНР могли ввергнуть страну в подобие китайской «культурной революции» и существенно осложнить геополитическую ситуацию на фоне растущего тогда советско-китайского противостояния. Руководство советской фракции отличалось достаточным комчванством, что в сочетании со слабой поддержкой народа могло привести к развитию ситуации по венгерскому, польскому или чехословацкому сценарию, а в сочетании с развалом СССР – к поглощению Севера Югом в течение последнего десятилетия ХХ в. со всем сопутствующим этому комплексом проблем.
Структура ТПК во многом повторяет структуру КПСС, однако процентное соотношение коммунистов и беспартийных в КНДР больше, чем в Китае или СССР. По разным оценкам, оно составляет от 10 до 17 %. Такой массовый характер партии заставляет думать и о том, что она, с одной стороны, превращается в социальную прослойку, а с другой – что таким образом партийная дисциплина как дополнительный метод принуждения и контроля охватывает практически всю элиту.
Массовость, однако, сопровождается достаточно (хотя бы теоретически) пристрастной оценкой кандидатов. Система отбора в ТПК напоминает систему отбора в КПСС – членом партии можно стать с 18 лет, но до того необходимо год пробыть кандидатом и иметь рекомендации двух членов партии, имеющих партийный стаж более двух лет.
Хотя южнокорейские историки проводят прямую аналогию между структурой КПСС и ТПК, нам заметны отличия, выражающиеся в меньшей роли коллективного руководства. Вплоть до правления Ким Чен Ына съезды партии собирались нерегулярно и в основном по церемониальным поводам, хотя формально они должны были проходить каждые пять лет. Так, V Съезд ТПК состоялся после 9-летнего интервала в ноябре 1970 г.; VI Съезд прошел через 10 лет, в октябре 1980 г., и отметился в основном концепцией конфедерации как пути объединения Кореи и тем, что Ким Чен Ир был официально объявлен наследником отца и титулован «продолжателем великого чучхейского революционного дела». После этого съезды, казалось, прекратились совсем, пока в 2016 г. уже при молодом руководителе не прошел VII Съезд, а в январе 2021 г. – VIII.
Похожая ситуация была и с партконференциями – II Конференция партии состоялась 5–12 октября 1966 г., а III Конференция – только 28 сентября 2010 г. и была посвящена закреплению за Ким Чен Иром титула «вечного генсека». IV Конференция партии была, однако, проведена 11 апреля 2012 г.
На VIII Съезде ТПК в устав партии были внесены изменения и поправки, которые можно разделить на две группы – переформатирование партийной структуры и смена некоторых деталей идеологической преамбулы. Так, должность председателя парткома всех инстанций переименована в секретаря, и таким образом из председателя ТПК Ким Чен Ын стал генеральным секретарем.
Целый блок изменений был направлен на повышение качества отбора и укрепление дисциплины. Кандидатский стаж был повышен с одного года до двух лет; человека можно исключить из партии, если он более трех лет не участвовал в партийной жизни; добавлено положение об ответственности партийцев и партийных органов за безразличное отношение к нарушениям дисциплины. В связи со значительным ростом числа членов партии за последние 40 лет укреплены низовые ячейки.
Сами партийные мероприятия будут теперь проводить более регулярно. Указали, что съезд собирается раз в пять лет, а кроме того тоже раз в пять лет будут созывать съезды секретарей партийных ячеек и секретарей первичных партийных организаций.
Самое важное изменение в организационной части – Центральная ревизионная комиссия, которую избирает не съезд, а пленум ЦК. Если старая версия этого органа занималась только инспекцией финансов, теперь она занимается также «вопросами надсмотра и расследования нарушений партийной дисциплины, препятствующих претворению в жизнь единого руководства центра партии, а также детальное расследование вопросов партийной дисциплины и работы по обработке жалоб и обращений». Это явно больше, чем Комиссия партийного контроля ЦК КПСС, и напоминает китайскую Центральную комиссию по проверке дисциплины. Следует заметить, что здесь самое существенное – даже не система обработки писем и обращений, а специальная структура с филиалами на местах, предназначенная для дополнительного контроля за деятельностью членов и партии. Письма и обращения в этот новый орган будут, видимо, использоваться как повод для расследования.
И наконец – в разделе «Партийная организация в Корейской народной армии» было ясно указано, что «Корейская народная армия является революционными вооруженными силами Трудовой партии Кореи».
В какой мере ТПК – партия Кимов? На определенном этапе многие важные посты в государственных структурах занимали родственники Ким Ир Сена или члены его семьи. Вторая жена Кима, Ким Сон Э, являлась председателем Центрального комитета Женского союза КНДР и была постоянным членом ЦК ТПК. Младший брат Ким Ир Сена, Ким Ён Чжу, являлся членом Политбюро и вице-премьером Административного совета и на определенном этапе рассматривался как преемник. Дочь Ким Ир Сена, Ким Кён Хи, являлась заместителем главы по международным делам, а ее муж Чан Сон Тхэк руководил орготделом ЦК ТПК и вплоть до своего падения считался вторым или третьим человеком в стране. Кан Ян Ук, дядя Ким Ир Сена с материнской стороны, занимал пост вице-президента КНДР, а также являлся постоянным членом ЦК ТПК. Племянница (дочка дяди Ким Ир Сена), Ким Чжун Сук, была заместителем председателя Генеральной федерации профсоюзов КНДР, а ее муж, Хо Дам, был постоянным членом ЦК ТПК и министром иностранных дел. Ее сестра, Ким Син Сук, была заместителем директора важного с точки зрения идеологии Национального научно-исследовательского института социальных наук, а ее муж, Хён Соб, был постоянным членом Политбюро, а также секретарем ЦК партии, ответственным за идеологию, и т. д.
Это, однако, не означает, что принадлежность к клану является решающим фактором. Старший брат Ким Чен Ына Ким Чон Чхоль работал в орготделе ЦК, но после возвышения брата ушел в тень и вроде бы не занимал официальных постов[56]. «Первая сестра» Ким Ё Чжон является «голосом страны» в определенных ситуациях, но формально она не более чем замзавотдела ЦК ТПК. На незначимых постах находились и сводные братья Ким Чен Ира (дети от Ким Сон Э, которая ушла в тень после смерти мужа), и Ким Ён Чжу после возвышения Ким Чен Ира.
В условиях сонгун роль авангарда перешла от гражданских кадров ТПК к армии. В информационном сообщении, посвященном утверждению Ким Чен Ира председателем ГКО, говорится о «единодушном решении армии и народа», партия не упоминалась как участник принятия этого решения.
При Ким Чен Ыне, однако, партийные структуры снова стали более влиятельными, серьезно потеснив военных: ряд гражданских получили назначения на влиятельные должности в армии, чтобы обеспечить контроль ТПК над военными, которых начали «отодвигать» от рычагов управления и зарабатывания валюты за рубежом.
Отметим постоянное желание молодого лидера «тормошить» партийные кадры, чтобы они следовали его примеру. Лидер партии, с одной стороны, видит партию как боевой авангард всего общества, с другой – отдает себе отчет в том, что люди не идеальны. К сожалению, пока это сводится к постоянным мотивирующим речам, из которых наиболее интересна речь на 75-летии ТПК, когда Ким говорил не столько про заслуги партии, сколько про то, что именно благодаря доверию народа партия добилась успехов в своей работе.
Представляется, что Ким понимает: для рядового северокорейца лицо партии – это не высший руководитель в небесах, а его непосредственный начальник на земле; поведение именно этого начальника формирует доверие народа к партии и государству. И до сих пор партийный коллектив хотя бы на бумаге является органом решения социальных или личностных проблем каждого отдельного гражданина, а пересечение партийного и государственного аппарата (наложение партийных рангов на государственные) многие политологи даже включают в список эндемичных особенностей КНДР.
До конца ХХ в. корейскую модель партийной политики можно скорее назвать гегемонистской, при которой существуют доминирующая проправительственная партия и группа мелких оппозиционных партий, слабых в организационном смысле, но способных поднимать высокий уровень шума или объединяться в коалицию, чтобы выступать на выборах единым блоком. Шансы оппозиции прийти к власти становятся реальными только на фоне серьезных потрясений.
Если на Севере ТПК быстро стала «внутренней партией», на Юге противостояние монолитности и фракционизма было куда острее. Концепция Ли Сын Мана заключалась в том, чтобы создать единую общенациональную партию как структуру, поддерживающую правительство, и правящая при нем Либеральная партия обрастала серией вассальных структур по аналогии с КПСС. Были созданы Женская ассоциация, Федерация корейских профсоюзов, Корейский молодежный корпус, причем две последние организации – за счет принудительного укрупнения прочих проправительственных организаций данного типа.
И все же единства в Либеральной партии тоже не было. Хотя авторитет Ли Сын Мана был непререкаем, борьба за посты второго эшелона проходила достаточно серьезно.
Демократическая партия, взявшая власть в период Второй республики, создавалась из нескольких групп, пути которых достаточно быстро разошлись, как только партия стала правящей.
Когда строительством своей партии занялся Пак Чон Хи, он, безусловно, рассматривал ее не как политическую группировку для захвата власти, а как некую структуру, позволяющую осуществлять связь между правительством и народом и играющую роль офицерского корпуса в армии[57]. Концепция предусматривала, что только член этой новой партии может рассчитывать на получение места в центральных правительственных органах.
На первом этапе, в 1961–1963 гг., в стране развернули «Движение за национальную реконструкцию», формальной целью которого было «обеспечение идеологической победы над коммунизмом путем освобождения людей от устаревших средневековых обычаев и поднятия морали». Отделения и ячейки Движения создавались во всех деревнях и городах, учреждениях и на предприятиях.
Затем началось непосредственное кадровое строительство партии нового типа, получившей название Демократическая республиканская партия (ДРП). Партийное ядро формировали из числа молодых профессоров, журналистов и гражданских чиновников. В обстановке секретности (прежде чем политические партии были официально разрешены) был создан специальный тренировочный центр, где будущим функционерам читали лекции.
Организационный съезд новой партии состоялся 26 февраля 1963 г., и ее структура была создана по образцу коммунистической партии, хотя ее создатели предпочитали утверждать, что они ориентировались на Гоминьдан.
Считая государство неким регулятором, способным перераспределять доходы для ослабления разрыва между богатыми и бедными, Пак уделял значительное внимание созданию государственного аппарата, но при этом препятствовал тенденции образования правящей фракции, считая, что власть должна оставаться прерогативой бюрократов. По данному поводу он много и часто конфликтовал со своим ближайшим сподвижником Ким Чжон Пхилем, который был сторонником формирования клики на базе партии власти. Из-за этого Ким Чжон Пхиля, которого периодически называют серым кардиналом режима, неоднократно снимали со всех постов, не раз отправляли в ссылку, а потом возвращали на руководящие государственные и партийные должности.
Складывается впечатление, что Пак Чон Хи не только не пытался сформировать вокруг себя клику, построенную не на государственных интересах, а на личной преданности ему, но не заботился даже о том, чтобы подготовить себе компетентного преемника. Отдалив Ким Чжон Пхиля от власти в 1975 г., он заменил его на Чхве Гю Ха, который был хорошим профессиональным бюрократом, но не имел политических амбиций.
Но борьба клик продолжалась и в 1970-е гг., и ее отголосками стали и убийство Пак Чон Хи и переворот Чон Ду Хвана, когда «одиннадцатый выпуск» Военной академии (первый, обученный по американским, а не по японским уставам), к которому принадлежали Чон Ду Хван и Но Тхэ У, разделался с «восьмым», в который входили Ким Чжон Пхиль и большинство офицеров, организовавших переворот 1961 г.
Во время Пятой республики «внутреннюю партию» создать не удалось, хотя вплоть до начала 1990-х все гражданские чиновники, включая деревенских, назначались из центра и, естественно, работали на правящую партию. Кроме того, в этот период общество стало более разнородным, и поэтому от концепции внутренней партии советского типа ДПС была вынуждена перейти к концепции партии власти ближе к европейскому пониманию.
Тем не менее до определенного времени шансы оппозиции прийти к власти легальным путем были невелики, и она могла это сделать только на фоне форс-мажорных обстоятельств. И если вынести за скобки революции или перевороты, то первым приходом к власти оппозиции в ходе президентских выборов было правление Ким Дэ Чжуна, которое случилось на фоне финансового кризиса, вызвавшего существенное осуждение предыдущих властей и раскола в правящем лагере. Кроме того, Ким Дэ Чжун заключил тактический союз с партией Ким Чжон Пхиля, который после этого выпал из большой политики. И то Киму удалось победить с разрывом в 1,5 %.
Иногда рубежной датой называют приход Ким Ён Сама, но его история является результатом не столько приходом к власти оппозиции, сколько примером политического маневрирования. Два Кима в сумме набрали больше, чем назначенец от предыдущего режима в лице Но Тхэ У, но не смогли объединить силы. В такой ситуации Ким Ён Сам, который был лидером системной оппозиции и имел с Но общий региональный бэкграунд, пошел на объединение партий в обмен на поддержку в качестве следующего президента, так что на выборы 1992 г. он шел кандидатом от партии власти. И хотя в качестве президента он решительно отмежевался от прежних соратников и вычистил из политики всех, кто имел отношение к временам военных, такой ход вполне можно сравнить с тем, как Но Му Хён, став президентом, разгромил старую гвардию Ким Дэ Чжуна.
Многопартийность политической системы РК гарантируется конституцией. Согласно ее ст. 8 юридические санкции в отношении политических партий могут иметь место лишь тогда, когда их цели и деятельность противоречат основам демократического строя, и то роспуск партии происходит только по решению суда.
Финансирование политических партий регулируется Законом о политических фондах. Согласно ему, деятельность партий может финансироваться за счет пожертвований, членских взносов (эта часть обычно невелика) и субсидий из госбюджета. Формально общий объем допустимых субсидий рассчитывается исходя из суммы в 800 вон (менее одного доллара США) на каждый голос, который партия получила на последних выборах. Центральная избирательная комиссия регистрирует комитеты поддержки партий, которые также могут собирать пожертвования, однако максимальная сумма, которую может получить комитет в течение года, составляет 20 млрд вон (в годы выборов эта сумма удваивается). Тем не менее для ведения полномасштабной кампании этих легальных источников финансирования обычно не хватает. Это и порождает так называемые секретные фонды, основной источник которых – «полудобровольные» политические пожертвования региональных предпринимателей, которые рассматриваются ими как своего рода инвестиции, не говоря уже об использовании административного ресурса вплоть до принудительной продажи облигаций (подобный тип финансирования Ли Сын Ман практиковал еще в 1920-е гг.).
Выявление и разоблачение таких фондов является непременной чертой корейских предвыборных баталий и «разборок» победителей с побежденными, а бороться с этой порочной практикой торжественно обещал каждый последующий президент, однако наиболее успешно это получилось у Ким Дэ Чжуна – внесение изменений в Закон о политических фондах 14 ноября 1997 г. фактически запретило создание секретных фондов. Однако кризис 2016 г. и ряд обвинений в адрес Ли Чжэ Мёна были связаны именно с подобными подозрениями.
Внутрипартийная структура обычно строится по жесткому иерархическому принципу. Руководитель партии не только назначает кандидатов от своей партии в каждом регионе, но и указывает им, как они должны голосовать по тому или иному вопросу: ситуация, когда депутат высказывает мнение, отличное от мнения его руководства, встречается чрезвычайно редко.
С конца XX в. модель «полуторапартийной» системы, когда существует правящая партия, опирающаяся на административный ресурс, и разрозненная оппозиция, начала постепенно трансформироваться в систему, которую можно условно назвать двухтрендовой.
К началу XXI в. (или, по мнению Ким Ён Уна, к 2012 г.), ситуация поменялась на модель двух политических лагерей, которые передают власть друг другу, при этом каждая из них поражена фракционной войной, так что не всегда переход власти к формально «своим» означает продолжение прежнего курса. Де-факто власть передается иной фракции, чем та, что находилась у власти.
Ким Дэ Чжун сумел передать власть Но Му Хёну, однако разрыв составил всего 2 %, несмотря на раздутую демократами волну антиамериканских настроений и мобилизацию интернет-сторонников в стиле «голосуй или проиграешь», и после этого старая гвардия Кима подверглась чисткам. Передача власти от Ли Мён Бака к Пак Кын Хе проходила в условиях предполагаемого вмешательства спецслужб в выборы, масштаб которого определить сложно, но Пак в любом случае победила с разрывом в 3 %, а потом неудачно пыталась разделаться с фракцией Ли Мён Бака. Похожий паттерн рисовался и в 2022 г., когда мог победить Ли Чжэ Мён как представитель оппозиционной Муну фракции.
Существует два политических потока, которые можно условно назвать «правым» и «левым». В рамках каждого из них существует «базовая» партия, которая периодически меняет название в качестве предвыборного лозунга или в результате очередных слияний и размежеваний.
Помимо нее, могут существовать параллельные ей политические группировки, представляющие интересы тех лидеров, которые «не вписались». Таковые могут существовать в виде отдельных партий, которые, однако, довольно лабильны и часто распадаются, сливаются, делятся на фракции и т. п.
Названия партий часто меняются. Например, за 20 лет консервативная партия пять раз меняла название: Ханнара – Сэнури – Свободная Корея[58] – Объединенная партия будущего – «Сила народа». Изменение названия обычно случается по трем причинам. В первом случае новое наименование может быть рассмотрено как «выбор нового девиза правления», знаменующего тот или иной его этап. Например, переименование Национального конгресса за новую политику (НКНП), правящей партии Ким Дэ Чжуна, в Демократическую партию нового тысячелетия (ДПНТ) – это чистой воды лозунг, цель которого – как бы обеспечить наступление демократии от Ким Дэ Чжуна в новом тысячелетии. Другой пример – переименование Демократической либеральной партии (ДЛП), образовавшейся в результате «слияния трех партий», в Партию новой Кореи, которое должно было окончательно подчеркнуть главенство одноименной идеологии Ким Ён Сама.
Во втором случае смена названия партии связана со сменой баланса между составляющими ее фракциями или является способом удовлетворения честолюбия лидеров мелких групп, которые как бы не примыкают к группировке очередного «большого босса», вливаясь в ее ряды, а объединяются с ней, образуя нечто новое, самостоятельное.
В третьем случае смена названия носит характер очищения или отмежевания, дабы прилепившиеся к имени партии неблаговидные истории как бы оставались в прошлом. С этим отчасти связано переименование Ханнара в Сэнури, а Сэнури в Свободную Корею или иные подобные действия в преддверии парламентских или президентских выборов.
Два основных лагеря РК обычно называют консервативным и прогрессистским/демократическим. Это обычно воспринимают как противостояние правых и левых, но на самом деле все не так. Если внимательно изучить платформу Демократической партии по ключевым вопросам, то она, в лучшем случае, центристская[59]. Некоторые исследователи утверждают, что по международным стандартам Демократическая партия является прогрессивной партией только «в некоторой степени». Сами левые СМИ пишут, что, «с точки зрения неолиберального правящего класса, который служит финансовому капиталу, правое правительство позволяет им открыто и легко сохранять свои привилегии. С умеренным или левым правительством разница лишь в том, что они испытывают небольшие неудобства и вынуждены делать вид, что идут на компромисс». И ни один из южнокорейских политических лидеров, которых можно было бы отнести к «демократическим», не продвигал демократические ценности в большей степени, чем это требовалось для оправдания кадровых чисток, направленных на вытеснение политических оппонентов из органов власти.
Идеология партий имеет меньший приоритет по сравнению с логикой фракционной борьбы в лучших традициях «Если Евтушенко против, то я – за!» Так что если консерваторы называют кошку черной, демократ обязан заявлять, что она белая, вне зависимости от того, таков ее реальный цвет. Понятно, что для консерваторов характерна более четкая ориентация на Соединенные Штаты и более жесткий курс в отношении Северной Кореи, а демократы говорят о необходимости межкорейского диалога, большей стратегической автономии и балансировании между США и Китаем. Однако и в период правления Мун Чжэ Ина по ключевым запросам из США демократы реагировали так же мгновенно и также сервильно. Межкорейский диалог 2018–2019 гг., несмотря на идеальное окно возможностей, ничем не закончился во многом потому, что именно Сеулу не очень-то и хотелось.
В результате серьезной разработкой идеологии не занимаются ни демократы, в целом склонные к популизму, ни консерваторы. Как отмечает Кан Чжон Ин, в Южной Корее есть «консервативная сила», но нет надлежащей консервативной политической философии. В результате избиратели обращают внимание не столько на политические платформы кандидатов, сколько на их репутацию.
Следствием описанного выше стало то, что «политический процесс превратился в борьбу за власть между отдельными политиками», а партии во многом состоят из групп поддержки лидеров, отношения между которыми влияют на процесс разделения и слияния партий как до, так и после выборов.
Ориентация на лидера делает характерной особенностью структуры корейских политических партий наличие большого числа фракций, каждая из которых представляет собой отдельного лидера и его клиентелу. Именно фракции объединяются, распадаются, перемещаются из одной партии в другую, будучи заинтересованы не столько в поддержании и сохранении своих идеологических установок, сколько в выдвижении перспективного кандидата во власть.
Именно фракция является основной структурной единицей политической борьбы. Об этом свидетельствует и практика сопредседателей, когда при объединении двух или трех партий иногда отсутствует четкое верховенство одного главы, а лидеры каждой группировки имеют равный статус независимо от ее численности внутри партии и внутрипартийные противоречия, очень часто связанные с тем, что амбиции лидеров меньших фракций оказываются неудовлетворенными. Так, в свое время Пак Кын Хе объясняла свой уход из Ханнара тем, что Ли Хве Чхан «создал в партии недопустимую атмосферу личной власти».
Фракция строится по системе патрон-клиент и имеет обычно четкую привязку к региону, в котором политический деятель всегда может рассчитывать на успех. Этот успех должен быть оплачен поблажками при распределении государственных средств или расстановкой своих на доходные места. Обратной стороной этих отношений является откровенное выбивание денег на избирательную кампанию и подготовку к выборам. Подобная практика приводит к отношениям между избирателями и политиканами, напоминающим отношения инвестора и его клиента. В политикана вкладывают деньги или услуги, которые он отрабатывает за счет образующихся у него после выборов властных ресурсов. Именно поэтому в корейской политической культуре есть термин «рекрутский набор чиновников», который проводит политический лидер, занявший какой-либо пост в столице.
Фракционизм особенно наглядно демонстрирует практика широких коалиций, продиктованных исключительно тактическими, а не идеологическими, целями.
Например, коалиция пресловутого «слияния трех партий» в 1990 г., приведшая к власти Ким Ён Сама. Хотя ряд как корейских, так и российских специалистов считает достижение договоренности о слиянии партий Но Тхэ У, Ким Ён Сама и Ким Чжон Пхиля не тактическим маневром, а этапом дальнейшего развития политической системы, но такая точка зрения верна лишь отчасти[60]: дальнейшие события и обретенный властью контроль над Национальной ассамблеей, способствовавший полному игнорированию точки зрения оставшейся оппозиции, ясно указывают, что же на самом деле ставилось во главу угла.
Показателен в этом смысле и альянс 1997 г. между Ким Дэ Чжуном и Ким Чжон Пхилем, в ту пору лидером Объединения либеральных демократов (ОЛД), который в свое время был вынужден покинуть ряды правящей партии из-за разногласий с Ким Ён Самом. С позиций большой игры Ким Чжон Пхиль был типичным политическим аутсайдером, не имеющим шансов занять пост президента из-за тянущегося за ним шлейфа репутации серого кардинала при Пак Чон Хи. Однако альянс с ним обеспечил победу, и Ким Дэ Чжун на него пошел. Более того, для укрепления коалиции и усиления фракции несколько депутатов от ДПНТ перешло в ОЛД[61].
Иногда коалиция может рассыпаться, не дождавшись результата, ради достижения которого она создавалась, и пережив неожиданный разрыв, как это было между Но Му Хёном и Чон Мон Чжуном. Тогда за несколько дней до выборов Чон разорвал альянс и отказал Но в поддержке. Понятно, что Чон пошел на альянс с Но в надежде на то, что на следующих президентских выборах кандидатом от правящей партии будет он. Однако его излишняя настырность (включая плакаты типа «Чон – наш следующий президент») заставила Но намекнуть, что вопрос о преемнике находится все же в стадии рассмотрения и безусловное решение по нему еще не принято, после чего Чон посчитал, что его предали и альянс надо разорвать. Однако такой неожиданный шаг Чон Мон Чжуна не нашел поддержки среди его соратников, которые проголосовали за Но.
По похожим причинам не сложилось сотрудничество Ан Чхоль Су и руководства Демпартии. С другой стороны, кампания-2024 ознаменовалась попыткой создать на базе право- и левоцентристов, покинувших ряды «основных» партий, некую третью силу, которая была бы альтернативой и левым, и правым. Под единое знамя встали покинувший консерваторов Ли Чжун Сок и целый ряд несогласных с Ли Чжэ Мёном представителей Демократической партии, в том числе не относящийся к «мунистам» бывший премьер-министр и глава партии Ли Нак Ён. Объединенный союз мог бы претендовать как минимум на 20 мандатов, однако всего через 11 дней после основания центристкая партия распалась, в первую очередь из-за разногласий между Ли Чжун Соком и Ли Нак Ёном, каждый из которых тянул одеяло на себя. В итоге Ли Чжун Сок сумел договориться с менее значимыми политиками-демократами, а Ли Нак Ён со своей группой снова откололся. В результате партия Ли Нак Ёна получила лишь одно место в парламенте, причем он сам туда не прошел, а партия Ли Чжун Сока – три.
Возможна ли в современной РК партия без фракций? Здесь нам может быть интересен опыт Ли Чжэ Мёна, который, несмотря на проблемную для политического лидера биографию (об обвинениях в его адрес было сказано в предыдущей главе), оказался в нише «если не он, то кто», благодаря чему сумел превратить Демократическую партию в своего рода личный фан-клуб.
Это произошло по нескольким причинам. Во-первых, Ли, грамотнее других политических противников использовавший социальные медиа, создал в них довольно агрессивную группу своих сторонников (так называемые «дочери реформ»), которых мог натравливать на политических оппонентов. Во-вторых, многие сторонники Муна серьезно дискредитировали себя, отчего политическое поле «самозачистилось». В-третьих, благодаря манипулированию KPI перед выборами-2024 Ли смог аккуратно «придавить» оппонентов, которые либо легли на дно и затаились, либо покинули партию, не став равноценными ему оппонентами.
К персонализму добавляется регионализм, который традиционно представляют как противостояние двух основных регионов: Хонама, к которому относится провинция Чолла, и Ённама, к которому относится провинция Кёнсан. Как отмечают Квон Ый Со и Чон Хён Чжэ, юго-восток (провинции Северная и Южная Кёнсан, города Пусан и Тэгу) поддерживает консерваторов, а юго-запад (провинции Северная и Южная Чолла, город Кванчжу) – демократов. Что те, что другие набирают в своих «электоральных твердынях» 70–80 % голосов.
Для нынешнего поколения это разделение стало элементом политической традиции, и его даже пытаются увязывать с противостоянием Пэкче и Силла времен трех государств, однако анализ электоральных карт говорит о том, что подобное противостояние сложилось в Корее к концу 1960 – началу 1970-х гг., когда Пак Чон Хи активно инвестировал в свой родной регион, а его главный политический оппонент Ким Дэ Чжун был выходцем из Чолла. В 1980 г. те, кто был рожден в Сеуле, составляли только 6 % чиновников. Подавляющее большинство было родом из Ённама, в то время как хонамцам доступ в политику был фактически закрыт, а говорить на их диалекте по радио и на телевидении считалось признаком провинциализма. Эта тенденция продолжилась и при Ким Ён Саме, когда процент ённамцев во власти был даже выше (40 %), чем при военных (30,1 % в правление Пак Чон Хи).
Но после выборов 1997 г. и на время правления демократов властные элиты из Хонама и Чхунчхона практически монополизировали посты в правительстве. В середине июня 2003 г. соотношение между хонамцами и ённамцами на государственных должностях составляло 26,5 и 31,3 %, а численность их населения – соответственно 11,6 и 27,9 %. Естественно, после этого и хонамский диалект стал звучать значительно чаще, не подвергаясь больше осмеянию.
Регионализм стоял и за победой Но Тхэ У в 1990 г. С точки зрения схожести баз между Но Тхэ У и Ким Ён Самом, выходцам из одной провинции, было больше общего, чем между Ким Ён Самом и Ким Дэ Чжуном. Профессор Ли Ман У замечает, что антагонизм между регионами был тем фактором, который не дал бы возможности победить любому из двух кандидатов от оппозиции, даже если бы они выступали поодиночке.
В заключение рассмотрим вопрос о том, насколько в новых условиях можно говорить о возрождении фракционной борьбы в современной ТПК. Большинство западных авторов исследует этот вопрос с точки зрения поисков либеральной оппозиции, ставящей своей целью проведение в КНДР более демократических реформ. Таких не находят, но пытаются выдать за них ряд представителей номенклатуры, которые сначала «засветились» на ниве руководства экономикой, а затем ушли в тень или были репрессированы. Включая даже Чан Сон Тхэка.
По сути дела, перед тем как ставить вопрос о существовании «реформистов», следовало бы подумать о том, есть ли основа для их возникновения. Даже такой специалист по поискам демократической оппозиции, как М. Олбрайт, сделала в своих мемуарах вывод о том, что северокорейцы «настолько озабочены элементарным выживанием, что им не до сомнений в правильности устройства, которое, как им кажется, они не могут изменить».
С другой стороны, наличие определенной оппозиции правительственному курсу признавал даже сам Великий руководитель. В разговоре с М. Олбрайт Ким Чен Ир отметил, что «армия разделилась на две равные части, и раскол касается вопроса о том, стоит ли улучшать отношения с США». Ким Чен Ир пояснил, что хотя в его стране нет такой оппозиции, как в Америке, люди, чья точка зрения не совпадает с точкой зрения Ким Чен Ира, есть, и они даже советовали ему не встречаться с Олбрайт.
В создании клики официально обвинялся Чан Сон Тхэк: «Чан отчаянно стремился сформировать фракцию в партии, создавая иллюзии о самом себе и заполучив на свою сторону тех, кто слаб в вере, и льстецов…» При этом «Чан и его последователи не искренне приняли линию и политику партии… не…. постеснялись совершить такие контрреволюционные деяния, как неповиновение приказу Верховного главнокомандующего Корейской народной армии».
Такой пассаж признает возможность появления в современной ТПК «антипартийной группы», пусть и организованной по принципу личной преданности, а не вокруг идеологических разногласий с генеральной линией, но он же указывает, что создание коррупционной клики отныне будет восприниматься как антипартийные и антигосударственные преступления, на которые никто не будет закрывать глаза.
Корейская политическая система не оставляет для «чужака» возможности внедриться в нее. Неудачей закончилась попытка сформировать свою партию даже у такого властного лидера, как у баллотировавшегося на выборах 1992 г. президента корпорации «Хёндэ» Чон Чжу Ёна, который набрал 16,3 % голосов. Однако в 1993 г. Чон был вынужден уйти из большой политики после того, как власти обвинили его в использовании должностных связей, а также финансовых и иных ресурсов руководимой им корпорации, и осудили на три года по обвинениям в финансовых махинациях и покупке голосов, освободив от отбывания срока в связи с преклонным возрастом.
Между тем в течение почти всей Шестой республики наблюдается запрос на третью силу, находящуюся в нише политического центра, или хотя бы независимого кандидата, не являющегося профессиональным политиком. Однако сложившаяся система «выдавливает» или «абсорбирует» подобные фигуры: политик, который пытается ее занять, попадает под перекрестный огонь и рано или поздно сдвигается в нужную сторону.
На выборах 2007 г. в нише третьей силы оказался Ли Мён Бак, поскольку за динамичного и популярного мэра Сеула проголосовали как те, кто был недоволен итогами правления Но Му Хёна, так и не желавшие выбирать консерватора классического типа, поскольку бывший лидер партии Ли Хве Чжан, проиграв праймериз, пошел на выборы отдельным кандидатом во главе партии из своих сторонников. В результате Ли Мён Бак получил 48,7 % голосов, кандидат от демократов – 26,1 %, а Ли Хве Чжан – 15,1 %.
В начале своего правления Ли Мён Бак позиционировал себя не столько как консерватора, сколько как хорошего управленца и «экономического президента», но достаточно быстро сдвинулся на классические консервативные позиции, чему способствовали последствия кризиса 2008 г. и то, что ради сохранения партийного единства не имевший «своих» специалистов по внешней политике Ли отдал ее на откуп консерваторам классического типа.
Некоторые считали третьей силой Пак Кын Хе, так как на момент, когда она шла в президенты, ее позиция была наиболее центристской. Однако под огнем как левых, так и правых Пак резко сдвинулась на консервативные позиции, хотя продержалась в условном центре дольше, чем Ли Мён Бак.
В определенном смысле третьей силой мог быть назван и Юн Сок Ёль: человек без политического прошлого ушел в политику скорее вынужденно, после конфликта с администрацией Мун Чжэ Ина. По своей активности Юн вполне вписывался в левый, антикоррупционный тренд, но логика южнокорейской фракционной борьбы утянула его в сторону консерваторов. 30 июля 2021 г. Юн после некоторых колебаний присоединился к «Силе народа», после чего его высказывания стали отражать не столько его личную позицию, сколько консервативный дискурс. Хотя он сумел выиграть праймериз, обратной стороной медали была необходимость договариваться с другими группировками и заимствовать элементы их программы, чтобы представлять интересы всего консервативного лагеря.
Более часто в качестве представителя третьей силы рассматривают «корейского Касперского» Ан Чхоль Су, чей политический путь действительно стоит рассмотреть подробнее.
В 2011 г. Ан Чхоль Су выставил свою кандидатуру на пост мэра Сеула, но в итоге снялся в пользу демократа Пак Вон Суна. В 2012 г. Ан участвовал в президентских выборах как независимый кандидат, но выбыл из предвыборной гонки, поддержав Мун Чжэ Ина и став одним из сопредседателей Демократической партии. В декабре 2015 г. вместе с другими противниками Муна Ан откололся и создал Народную партию, которая на парламентских выборах 2016 г. получила 38 мандатов, главным образом на территории г. Кванчжу и Южной Чолла. За пределами этого региона «народники» получили только отдельные голоса, включая мандат Ан Чхоль Су в Сеуле, и это указывает, что большинство в партии скорее принадлежало противникам Муна из «старой гвардии», чья электоральная база размещалась в Чолла. Будь Народная партия настоящей третьей силой, успех должен был ждать ее в Сеуле или там, где люди, уставшие от традиционного регионализма, проголосовали бы за новую политическую организацию.
В 2017 г. Ан снова баллотировался в президенты от Народной партии. На какое-то время он даже обошел в рейтинге Мун Чжэ Ина, но неудачно провел дебаты и занял третье место, набрав 21,41 % голосов. В феврале 2018 г. Народная партия объединилась с правоцентристами из партии Парын (Ю Сын Мин и компания, покинувшие консерваторов после импичмента Пак) в партию Парын Мирэ, но вскоре Ан ушел (или его «ушли») из руководства, после чего с сентября 2018 г. «взял паузу» и уехал за границу «учиться».
Вернулся Ан в 2020 г. и на фоне раскола в Парын Мирэ 29 января 2020 г. выделил своих сторонников в еще одну Народную партию (не путать с предыдущей), которая на парламентских выборах 2020 г. потерпела сокрушительное поражение, получив всего три мандата. В 2021 г. Ан баллотировался на пост мэра Сеула и соревновался с представителем консерваторов О Се Хуном, но в итоге предложил О выставить единого кандидата, проиграв последнему в опросах общественного мнения, и снялся с выборов, что не помешало ему предлагать слияние Народной партии и «Силы народа» в расчете на то, что не имеющие ярких лидеров консерваторы выставят его единым кандидатом от оппозиции как единственную яркую и незапятнанную фигуру.
Даже когда в «Силу народа» вошел Юн Сок Ёль, Ан Чхоль Су заявлял, что смена власти и открытие новой эпохи в истории страны станут возможны, только если кандидат в президенты от основной оппозиционной партии отречется в его пользу, но 13 февраля 2022 г. Ан Чхоль Су официально предложил Юн Сок Ёлю объединить кандидатуры и выбрать главного с помощью опросов общественного мнения, рассчитывая на то, что массы выберут его как менее запятнанного. В ответ вместо опросов общественного мнения Юн предложил голосование внутри партии «Силы народа», и, поломавшись, 3 марта 2022 г. Ан Чхоль Су снял свою кандидатуру в пользу Юна. В обмен Ан занял пост руководителя переходного комитета, но в новом правительстве постов не получил и остался главой не самой значительной фракции, одним из первых высказавшись за импичмент Юна после событий 3 декабря.
В результате выходит, что Ан и не пытается стать третьей силой, которой себя позиционирует. Почти в каждой выборной ситуации, кроме 2017 г., он использует одну и ту же стратегию, разменивая статус кандидата номер три на бонусы того лагеря, к которому он примкнул.
Чем объяснить подобный феномен? Понятно, что на заре существования РК благодаря традиционной политической культуре политический процесс превратился в борьбу за власть между отдельными политиками, и, как с грустью констатирует Н. Н. Ким, «ни для одной партии проблема национального единства не имела самодовлеющего значения».
К началу Шестой республики в РК появился и средний класс, и гражданское общество, но здесь сказалось наследие «Движения за демократизацию» с его курсом на жесткое противостояние военной диктатуре. Даже в середине 1980-х гг. любая идея диалога с властями трактовалась оппозицией как соглашательство.
Поляризация общества сделала политический процесс очень черно-белым, и, как отмечал автор, перехода от «кто не с нами, тот против нас» к «кто не против нас, тот с нами» не произошло, более того, исторический нарратив демократов позиционирует нынешнюю борьбу с консерваторами как прямое продолжение прошлого[62]. В итоге третьей силе просто неоткуда взяться, и политик с такой идеологией подпадает под критику с двух сторон, после чего «сдвигается» вправо или влево.
Также есть чисто тактические соображения. Неясно, сколько процентов мог бы набрать Юн Сок Ель, если бы сформировал отдельную политическую партию, а не ушел в консерваторы. В условиях двух доминирующих лагерей третья сила не столько оттягивает на себя недовольных и теми и этими, сколько раскалывает один из лагерей, позволяя противоположной стороне одержать победу. В такой ситуации вовремя примкнуть к потенциальному победителю, как это делает Ан, или влиться в существующую оппозицию, как это делал Юн, – резонная стратегия с точки зрения личного успеха.
То, что «соперничающие фракции борются за власть, превращая Законодательное собрание в поле политической борьбы, а не в площадку для принятия эффективного законодательства», являются в СМИ общим местом, но для автора важнее то, что при этом две основные партии делают все, чтобы не допустить во власть мелкие партии, способные провести в парламент своих представителей по партийным спискам, а не как одномандатники.
Нельзя сказать, что в современной РК не существует мелких политических партий, которые строятся вокруг идеи, а не вокруг лидера, однако с 2020 г. их возможности пройти в парламент оказались существенно подрезаны после того, как две ведущие партии применили стратегию «партий-спутников». Таковые отделяются от своих основных партий перед парламентскими выборами, идут по партийным спискам, не выставляя одномандатников и «съедая» голоса мелких партий, а после выборов возвращаются в родное лоно. Более того, на выборах 2024 г. демократический лагерь де-факто пошел двумя спутниками, поскольку лица, недовольные культом Ли Чжэ Мёна, имели возможность уйти в Партию обновления Отечества, созданную Чо Гуком. В результате в парламенте-2024 недемократов и неконсерваторов всего четыре депутата из трехсот.
Теперь рассмотрим «несистемную оппозицию» как партии, выпадающие из традиционной партийной системы.
В КНДР таковых просто нет. И ТПК, и вторящие ей теоретически существующие малые партии «монолитны» (в значении «в них нет фракций»), что привело к отсутствию в КНДР диссидентского движения в любой форме и крайне затрудняет деятельность иностранных разведок.
На Юге под несистемной оппозицией обычно понимают левых, и с учетом очень условной левизны демократов стоит сначала дать определение того, кто такие левые. По мнению Е. Ермолаевой, в Южной Корее традиционно к таковым относят тех, кто проповедует идеологию, основанную на нескольких постулатах: равное и активное участие общественности в политике; самоопределение во внешней политике (антияпонская и антиамериканская риторика, прокитайская и просеверокорейская позиция); упразднение чеболей; национализация некоторых отраслей промышленности; налоги на богатство и ряд требований по улучшению условий трудящихся (увеличение минимальной зарплаты, создание рабочих мест, борьба с неформальной занятостью) и т. д.; защита социально уязвимых слоев населения; гарантия прав профсоюзов; упразднение частных школ и другие реформы, направленные на достижение социального равенства.
Традиционная политическая оппозиция в Южной Корее развивалась в общих рамках консерватизма, а те политические силы, которые я назвал бы «принципиальной оппозицией»[63], были слишком слабы, чтобы принимать серьезное участие в большой игре. Хотя в те или иные периоды наблюдалось появление отдельных радикальных политических образований или группировок, но они, не успев появиться, моментально превращались в объект всеобщих нападок и преследований, и потому жизнь их была очень короткой. Раскол Кореи привел к утверждению на Юге антикоммунистической идеологии и принятию законов, запрещавших открытое распространение каких-либо левых взглядов.
До недавнего времени партию прогрессивного толка, способную выжить в этих жестких условиях, создать не удавалось, и хотя советские справочники периодически упоминали Южнокорейский национально-демократический фронт, который «действует в подполье», данных о сколько-нибудь серьезной политической активности левых не на уровне студенческого или профсоюзного движения в период правления военных найти не удалось.
Единственной настоящей коммунистической ячейкой была Революционная партия объединения, созданная северокорейским агентом Ким Чжон Тхэ, который сумел в течение нескольких лет сформировать определенный кружок интеллектуалов, который был выявлен и уничтожен на волне усиления бдительности, последовавшей за покушением на Пака в 1974 г.
Как считает А. Ланьков, левое движение в Южной Корее прекратило свое существование в середине 1950-х и возродилось только на рубеже 1980-х, когда хватка диктатуры стала слабеть. Возрождение интереса к марксизму было связано как с расстрелянными во время восстания в Кванчжу надеждами на демократическое развитие, так и с тем, что новое поколение студентов отличалось неприятием власти и «комплексом диссидента», при котором любая официальная пропаганда априори воспринималась как ложь, а все, что приходило с Севера, – как информация, заслуживающая внимания.
Тем не менее демократы старались дистанцироваться от условной левизны. Когда в интервью газете The New York Times один из руководителей Корейской федерации промышленников назвал Но Му Хёна социалистом, тот потребовал извинений, так как это слово слишком связано с Севером и было воспринято им как своего рода оскорбление.
В сентябре 1999 г. была создана Демократическая трудовая партия (ДТП), программа которой была достаточно леворадикальной и включала в себя разрушение чеболей, отмену Закона о национальной безопасности, разоружение Севера и Юга и направление высвобождающихся бюджетных средств на социальные нужды. Создатели ДТП рассчитывали на достаточно широкий электорат – в первую очередь на рабочие массы, поддержку которых должно было обеспечить лояльное по отношению к партии профсоюзное движение, а также на тех, кто устал от регионализма и манипуляций ограниченных политических сил. Само название партии – Демократическая трудовая напоминает Трудовую партию Кореи[64], а программа этой «прогрессивной» партии во многом сходна с программой умеренных западноевропейских (французских или итальянских) коммунистов.
Главным действующим лицом в новой партии был активист профсоюзного движения Квон Ён Гиль, 60-летний бывший журналист, пытавшийся в 1997 г. баллотироваться на пост президента страны от широкой коалиции левых групп и набравший тогда 1,2 % голосов.
Перед парламентскими выборами 1999 г. создатели ДТП рассчитывали минимум на 9, максимум на 24 места в Национальном собрании. Им казалось, что новая обстановка в стране будет способствовать укреплению политической толерантности и станет началом действительных политических реформ. Однако они не получили ни одного места, а сам Квон проиграл Чон Мон Чжуну в Ульсане: трудовые массы, на которых он делал ставку, предпочли голосовать за свое начальство.
На местных выборах 13 июня 2002 г. ДТП наконец заняла третье место по популярности среди политических партий, став, таким образом, первой среди малых партий, а на президентских выборах 2002 г. Квон баллотировался в президенты и набрал почти 4 % голосов. Программа его при этом была достаточно левой: «Намереваюсь стать президентом, чтобы построить новое общество, руководимое рабочими».
Следующим этапом и большим рывком вперед были итоги парламентских выборов 2004 г. Демократическая трудовая партия не только попала в парламент и получила 10 мандатов, но и обогнала по числу мандатов остальные малые парламентские фракции. Такой успех был связан как с общей ситуацией, так и с тем, что радикально настроенная молодежь, которую не устраивает курс Но Му Хёна, отдала свои голоса Квон Ён Гилю и его соратникам.
Однако в 2007 г. ДТП раскололась, а через некоторое время переименовалась в Объединенную прогрессивную партию (ОПП), «дело» которой заслуживает подробного рассказа.
ОПП была сформирована в декабре 2011 г. и активно защищала права рабочих, выступала за сотрудничество с Пхеньяном, а также часто резко критиковала правящий режим РК, будучи при этом третьей по влиятельности партией Южной Кореи. Несмотря на обвинения партии в просеверокорейской деятельности, судя по их программе, ОПП были не чучхейцами, а еврокоммунистами или левыми националистами.
28 августа 2013 г. сотрудники Национальной службы разведки провели обыск в жилищах и офисах членов партии и «обнаружили» аудиозаписи встреч активистов, где те обсуждали захват складов с оружием и полицейских участков, «чтобы помочь Северной Корее», а также говорили о террористическом акте на некоем нефтяном сооружении. Фигуранты дела не оспаривали достоверность реплик, но заявляли, что где-то это была просто шутка, а где-то фразы были вырваны из контекста и надлежащим образом смонтированы.
12 ноября 2013 г. депутата Ли Сок Ки, объявленного главой заговора, и еще семь членов партии начали судить. В ходе 46 судебных слушаний было установлено, что Ли Сок Ки был главой так называемой «революционной организации RO», которая разрабатывала «план уничтожения различных стратегических объектов в РК», нападения на ключевые объекты инфраструктуры страны и захвата власти в случае начала новой войны на Корейском полуострове. Кроме того, Ли «хранил материалы просеверокорейского характера» и даже пел запрещенные в РК песни «Красный флаг» и «Революционный товарищ».
Попутно выяснилось, что дело было заведено не по результатам оперативной работы Национальной службы разведки, как это представлялось вначале, а на основании доноса, за который его автор получил существенное денежное вознаграждение.
Однако доказательств северокорейского финансирования деятельности подпольной организации не нашли, несмотря на то, что поначалу об этом писалось очень широко, и подавалось это так, что доказательства уже найдены или их вот-вот найдут, также не был подтвержден и целый ряд обвинений, которыми бросались на первых этапах следствия, будь то планирование саботажа или организация террористических актов с использованием бутафорского оружия, переделанного в боевое. Вообще, хотя дополнительных улик ждали многие, ничего кроме аудиозаписей тайных встреч представлено не было.
И, хотя «тайно пел революционные песни» не сильно отличается от северокорейского «недостаточно искренне аплодировал во время выступления вождя», в феврале 2014 г. суд признал Ли Сок Ки виновным в нарушении Закона о национальной безопасности, подготовке и подстрекательстве к заговору с целью смены существующего государственного строя, приговорив его к 12 годам лишения свободы и поражению в правах сроком на 10 лет. Других проходящих по делу активистов суд приговорил к лишению свободы на срок от четырех до семи лет: «Хотя планы не были реализованы, организация угрожала нормам либеральной демократии и самому существованию государства».
11 августа 2014 г. суд высшей инстанции смягчил наказание, так как «не нашел достаточных доказательств существования антигосударственного заговора и антигосударственной организации RO»: данные обвинения являются «лишь догадками представителей следствия и не подтверждены достаточным доказательствами». Тем не менее Ли Сок Ки был приговорен к девяти годам лишения свободы и поражению в правах сроком на семь лет.
Таким образом, «революционной организации» как тайного общества внутри партии, равно как и заговора, предполагавшего захваты зданий и акты саботажа, как выяснилось, не было. И автор в связи с этим задавался вопросом, что теперь делать с аудиозаписями, которые, если верить представителям спецслужб, всеобъемлющим образом доказали факт заговора: был ли это монтаж вырванных из контекста реплик или вообще работа провокатора?
Но эти вопросы остались риторическими. Зато еще 5 ноября 2013 г. министерство юстиции Южной Кореи обратилось в Конституционный суд с просьбой вынести решение о роспуске и запрете деятельности ОПП, считая, что ее работа представляет угрозу для конституционного порядка и базовых демократических основ страны. Как заявил тогда министр юстиции Хван Гё Ан: «Мы пришли к заключению, что цели и деятельность ОПП противоречат основам демократического порядка». Решения ждали больше года, и восемью голосами против одного Конституционный суд посчитал, что деятельность и цели ОПП наносят вред и представляют угрозу базовым демократическим ценностям южнокорейского общества и политической системы. Деятельность ОПП в Южной Корее была запрещена, ее имущество и прочие активы конфискованы, банковские счета арестованы, члены парламента и региональных законодательных собраний от этой партии лишены мандатов.
Тем не менее стоит отметить, что остальные, более мелкие левые партии, пока не стали объектами охоты на ведьм, а часть выходцев из ОПП сформировали Партию справедливости (ПС). Ее лидер (62-летняя Сим Сан Чжон) была депутатом Национального собрания четырех созывов и принимала участие и в прошлых президентских выборах – 2017, набрав 6,17 %, что много для прогрессивного кандидата. Бывшая профсоюзная активистка начала свою политическую карьеру в 2004 г., когда была избрана пропорциональным представителем Демократической рабочей партии. Она была известна своей защитой прав трудящихся и резкой критикой чеболей.
На парламентских выборах 2020 г. благодаря ситуации с партиями-спутниками Партия справедливости получила всего шесть мандатов, хотя могла бы претендовать на 20+, став реально «третьей силой» после консерваторов и демократов.
Но затем у ПС начались проблемы. Меньшей из них было участие некоторых лидеров в коррупционных или сексуальных скандалах[65], и тут решительные чистки помогли сгладить ущерб. Большей стало то, что по всем проблемам ПС оказывалась «младшим братом демпартии», без собственного политического лица, и на этом фоне ее поддержка стала перетекать к демократам. Особенной ошибкой было, что на фоне коррупционного скандала с Чо Гуком ПС заняла ту же позицию, что и демократы, и потеряла в сторонниках, разочарованных двойными стандартами.
ПС участвовала в президентских выборах 2022 г., но с января на фоне низких рейтингов Сим решила прекратить свою кампанию и в итоге набрала всего 2,4 % голосов, после чего ушла в отставку, а новым лидером в октябре 2022 г. стала Ли Чжон Ми, при которой политика партии сделалась более независимой. Так, во время голосования за арест Ли Чжэ Мёна ПС пошла против мнения демократов и не постеснялась напомнить политику, что он сам ранее предлагал снять с депутатов привилегию не быть арестованными без согласия большинства членов Национального собрания.
Перед парламентскими выборами 2024 г. партия объединилась с зелеными, вобрала в себя экологическую повестку и переименовалась в «Партию зеленой справедливости», однако это их не спасло. Те мандаты, которые могли бы получить левые, достались партии Чо Гука, демонстративно занимавшего левопопулистскую повестку. И, если в парламенте-2020 настоящие защитники рабочих и представители левого движения еще были, в парламенте-2024 их нет.
Кроме ультралевых партий есть и ультраправые, которые обладают следующим комплексом признаков. Во-первых, они открыто объявляют своей идеологией антикоммунизм, хотя это слово в южнокорейском контексте скорее означает антисеверокорейский и антикитайский тренд.
Во-вторых, они очень во многом опираются на ультраправые протестантские секты, отчего в повестке появляются и тезисы о «богоизбранности» корейского народа, и заявления об особой роли корейского христианства. Представители некоторых из подобных организаций прямо говорят, что третья мировая война как война христианской демократии с безбожным коммунизмом начнется в Корее и южнокорейскому народу отведена роль агнца, чья жертва приблизит Царство Божие.
Однако пока их позиции еще слабее, чем у леваков. Относительно популярная в Ённаме Протестантская либеральная партия, чья программа слегка напоминает программы правых партий в Европе с уклоном на традиционные ценности и даже риторику исламской угрозы, все равно не прошла в парламент. Поэтому правому политику проще возглавить фракцию внутри консервативной партии, а не создавать свою.
Подводя итоги, можно сказать, что структура политических партий Республики Корея сохранила много общего со структурой феодальных группировок, построенных на системе региональных связей патрон – клиент и сформированных не вокруг идеологии, а вокруг партийного лидера. Можно согласиться с мнением американского исследователя Дж. Кана: «Цели политических сторон не особенно важны, зато персональные особенности политических лидеров – это все».
Если на Севере стараниями Ким Ир Сена, уничтожившего фракционность, ТПК превратилась в полноценную «внутреннюю партию», на Юге тенденции создания «внутренней партии» не получили должного развития даже при Пак Чон Хи, приложившем к этому максимум сил. Главным препятствием на пути создания внутренней партии оказались традиционная для Кореи фракционность и тенденция к появлению властных клик, которые, оказавшись у власти, начинают использовать свое высокое положение в собственных интересах, особенно с учетом того, что свои корыстные цели властные клики обычно прикрывают идеологическими разногласиями.
В течение почти всей Шестой республики мы, с одной стороны, наблюдаем запрос на третью силу или хотя бы независимого кандидата, не являющегося профессиональным политиканом, с другой стороны, сложившаяся система «выдавливает» или «абсорбирует» подобные фигуры, чему есть несколько причин. Во-первых, еще на этапе создания РК и господства тренда на раскол центристы не смогли сформироваться как влиятельная сила. Во-вторых, так называемое движение за демократизацию своей историей закрепило лозунг «Кто не с нами, тот против нас». В-третьих, в условиях усиления поляризации общества два основных лагеря борются с конкурентами, в том числе при помощи партий-спутников. В результате конкуренция идей заменяется на войну компроматов, и поэтому следующая глава будет посвящена приемам политической борьбы или примерам информационных спецопераций.