Так как каждый политический деятель может рассчитывать на стабильный успех в «своем» регионе или социальной группе, процент голосов, за которые действительно надо бороться, не так уж велик. Обычно – это голоса избирателей Сеула и столичной провинции. Именно поэтому для южнокорейской политической системы не характерно наличие института профессиональных политтехнологов и имиджмейкеров, призванных привлечь внимание к той или иной партии на фоне практической идентичности их политических программ.
В связи с этим технология, направленная на манипуляцию общественным мнением и привлечение голосов, такова: не столько объяснить, чем ты сам так хорош, сколько доказать, что другие хуже тебя, а их попытки сделать то же самое по отношению к тебе – ложь и провокация.
Основное оружие борьбы политических фракций на Юге – не полемика вокруг кардинальных путей развития страны, а банальный компромат, методика применения которого напоминает традиционную конфуцианскую феодальную интригу. Обвинения выдвигаются с большим шумом и давлением на обвиняемого, из-за чего даже абсолютно невиновному человеку достаточно сложно доказать перед публикой свою чистоту.
Рассмотрим в связи с этим, в чем, как правило, кандидаты обвиняют друг друга. Ранее на первом месте стояли «связи с Севером». В условиях доминирующего антикоммунизма обвинение противников или оппонентов в контактах с Севером или даже в сговоре с КНДР для какой-то своей цели было очень серьезным, гарантированно выбивавшим противника из седла.
Главным объектом обвинений такого типа всегда был Ким Дэ Чжун. В 1992 г. Ким Ён Сам выиграл в значительной степени за счет того, что обвинял его в действиях по указке Пхеньяна, а Квон Ён Хэ, бывший руководитель спецслужб, использовал неофициальные каналы для насыщения массмедиа антикимдэджуновской дезинформацией.
В последующее время обвинения Ким Дэ Чжуна в «низкопоклонстве перед Севером» стали встречаться реже, но их основная суть была достаточно неприятна: президент пришел к власти на деньги Севера, и его «солнечная политика» направлена не столько на то, чтобы растопить лед взаимного непонимания, сколько на то, чтобы обеспечить таким образом северокорейскому режиму экономическую и политическую помощь. И широко обсуждаемый, но до конца не доказанный факт, что за Пхеньянский саммит 2000 г. Ким Чен Ир получил 400 млн долларов, должен был служить ударным оружием в президентской гонке 2002 г.
Тем не менее обвинения такого рода выдвигали не только против демократов. В начале правления Ким Дэ Чжуна активно раскручивали так называемый «сговор о перестрелке», согласно которому накануне выборов группа подозреваемых, близких к младшему брату Ли Хве Чхана, Ли Хве Сону, пыталась установить контакты с КНДР, дабы устроить в Пханмунджоме перестрелку, что должно было бы изменить соотношение голосов в пользу Ли Хве Чхана, кандидата на президентское кресло от тогдашней партии власти.
Казалось бы, с периода глобализации время подобных обвинений прошло, однако в правление Юн Сок Ёля мы обнаруживаем их возрождение. С одной стороны, в лексиконе консервативных политиков (включая самого Юна) и ютуберов начинает фигурировать термин «антигосударственные силы», под которым принято понимать просеверокорейские или прокитайские элементы, стремящиеся развалить страну, чтобы затем сдать ее Пхеньяну или Пекину. С другой стороны, после событий 3 декабря 2024 г. похожие обвинения начали выдвигаться демократами и в отношении самого Юн Сок Ёля. В оппозиционных СМИ и устами депутатов активно раскручивается информация[66] о том, что Юн и компания планировали разжечь конфликт на полуострове, спровоцировав Северную Корею на атаку, после которой можно было бы объявить военное положение. Якобы планировалось нанести удар по позициям, с которых северокорейские власти запускали в направлении РК аэростаты с мусором или устроить провокацию в районе спорных регионов акватории Желтого моря.
Начиная со времени правления Ким Ён Сама к обвинениям в связях с Севером добавилось «участие в преступлениях тоталитарного режима». Это позволило Киму, который всячески подчеркивал свой статус первого гражданского президента, пришедшего после долгих лет правления военных, затушевать свою связь с правящей партией, которая ввела его во власть, и осуществить целый ряд репрессий по отношению не только к Чон Ду Хвану и Но Тхэ У, но и к их политическому окружению. Тем более что с точки зрения общечеловеческих ценностей наказание преступников выглядело вполне легитимной мерой, невзирая на то, что за пресловутое соучастие в преступлениях тоталитарного режима можно было бы осудить любого, кто занимал хоть какой-то пост в то время.
Со временем после прихода к власти консерваторов эта тема сошла на нет. Тем не менее любая попытка воспринимать Чон Ду Хвана не исключительно в черном цвете вызывает негативную реакцию общества, и когда Юн (первый президент-консерватор, который регулярно отдавал дань памяти восстанию в Кванчжу) отметил, что «многие люди до сих пор считают, что Чон преуспел в политике, за исключением военного переворота и восстания в Кванчжу», он немедленно заслужил репутацию поклонника диктатуры, после чего президента стали представлять как ультраправого политика, который собирается воскресить старые времена.
Борьбу с коррупцией во власти, подробно рассмотренную в главе 6, тоже можно отчасти отнести к средствам политической борьбы, которые внешне выглядят абсолютно легальными. В условиях корейской бюрократической системы, где личные связи часто играют определяющую роль, обвинить в коррупции как оказании услуг в обмен на услуги можно практически любого, а пресса с готовностью создаст необходимый уровень шума. В этом случае торжественные мероприятия с угощением и выпивкой, устраиваемые кандидатом, можно представить не как деталь политической традиции, а как способ подкупа.
Потому война с политической коррупцией идет как бы всплесками. Первый происходит перед выборами, когда встречные обвинения в коррупции и обещания покончить с ней являются обязательным элементом политической борьбы конкурентов. Второй случается через некоторое время после взятия власти, когда, выждав необходимое время, победитель начинает ее передел, используя коррупцию как повод для смещения неугодных.
На первое место по «убойности» в коррупции вышли в правление Ким Дэ Чжуна, так как меньшее количество дел о злоупотреблениях властью в эпоху Ким Ён Сама можно объяснить как меньшей необходимостью в переделе власти, так и тем, что для снятия неугодных существовало более удобное средство – чиновника можно было убрать за те прегрешения, которые он совершил при военном тоталитарном режиме, а в год прихода к власти Ким Дэ Чжуна РК переживала экономический кризис, который было соблазнительно объяснить не только общими недостатками в структуре экономического развития страны, но и алчностью отдельных чиновников, которые своими личными амбициями и жаждой обогащения чуть не погубили страну.
В итоге, если не считать Ли Чжэ Мёна, от которого из-за счастливых совпадений некоторые обвинения отскакивают, подозрение в коррупции часто оказывается фатальным. Как отмечает И. Дьячков, зачастую достаточно и недоказанных обвинений: сам факт их появления приводит практически к «гражданской казни» политика, особенно если они начинают активно муссироваться в СМИ.
Следующие по частоте – обвинения в недостойном поведении. Чаще всего это упрек в том, что имярек ведет неоправданно роскошный образ жизни. При этом внимание заостряется скорее на наличии вилл или на устраиваемых кутежах, нежели на том, что на это были потрачены украденные деньги. Такой тип обвинения гораздо ближе к обвинению в аморальности, поскольку конфуцианская традиция не любит демонстрирование богатства и не поощряет тягу к материальным благам, хотя классической «аморалки» я в корейской политической борьбе пока не встречал, – визит высокого чиновника в увеселительное заведение не воспринимается как повод для компромата.
Ситуация поменялась в новом веке с появлением движения #MeTOO, итогом которого была целая серия секс-скандалов, включая отставку и осуждение мэра Пусана О Го Дона, замешанного в приставаниях к сотрудницам, и самоубийство обвиненного в домогательствах главы столичной администрации Пак Вон Суна[67].
Наиболее громким было, однако, дело Ан Хи Чжона, губернатора провинции Чхунчхон-Намдо, который в 2017 г. был основным соперником Мун Чжэ Ина на президентских праймериз, а в 2019 г. был осужден на три с половиной года за сексуальное насилие в отношении секретарши.
5 марта 2018 г. секретарь Ана Ким Чжи Ын заявила, что Ан подверг ее сексуальному насилию, изнасиловав четыре раза за восемь месяцев, и были и другие жертвы. Ан отрицал предполагаемое сексуальное насилие и утверждал, что все было по обоюдному согласию, после чего 14 августа суд признал его невиновным, сославшись на отсутствие доказательств. Однако, с одной стороны, «женская улица» начала бурную кампанию протестов, с другой стороны, власти получили шанс отделаться от конкурента, плюс за это время в политической жизни РК случился целый ряд важных вещей. Во-первых, общество потряс целый ряд скандалов на сексуальной почве, и все они были связаны с тем, что лица, облаченные властью в спорте или К-рор, насиловали или принуждали к сексу своих подчиненных. Во-вторых, рейтинг Муна начал снижаться, и, помня, как в похожей ситуации Пак Кын Хе ударили в спину ее конкуренты из иных фракций внутри партии, президент РК начал превентивную зачистку политического поля. В-третьих, активисты из 158 групп по правам женщин и правам человека сформировали Объединенный комитет в поддержку Ким в деле о сексуальном насилии.
В итоге 11 февраля 2019 г. Высший суд Сеула отменил оправдательный приговор и заключил Ана в тюрьму, признав его виновным по 9 из 10 пунктов обвинения. Суд счел показания Ким Чжи Ын достаточно заслуживающими доверия, а тезис о том, что секс происходил по согласию, был отклонен. Как отметил суд при вынесении вердикта, «жертва также не имела никаких признаков романтического интереса к Ану, который был женат, на 20 лет старше ее, а также был ее боссом. Это не были нормальные отношения».
За аморалку пытались сажать и Ли Чжэ Мёна: актриса Ким Бу Сон через шесть лет вспомнила, что они состояли в отношениях, он обещал жениться, но бросил. Ким решила отомстить, пошла в прокуратуру и выложила все, что знала: взятки, уклонение от налогов, манипуляции с выборами. Хотя больше всего внимания привлекло ее заявление о том, что «помнит разные особенности его интимных частей тела», в том числе большое родимое пятно. В итоге в присутствии врачей и журналистов Ли снял штаны, и консилиум не обнаружил ни пятна, ни следов его сведения.
Впрочем, разбирая процесс «расстрела компроматом» назначенцев Пак Кын Хе, можно заметить, что к середине 2010-х гг. ситуация не изменилась. При попытке проведения их кандидатур через парламент депутаты критиковали все до малейших деталей, отчего один предложенный ей кандидат в премьеры взял самоотвод, так как парламент счел, что купленный им дом слишком дорог и наверняка дело было нечисто (доказательства факта коррупции так и не нашлись, но под воздействием шума в СМИ ему пришлось уйти), а другому припомнили прояпонские высказывания семилетней давности. В результате не желавшие терять лицо чиновники были вынуждены брать самоотвод, и скамейка запасных Пак Кын Хе кончилась довольно быстро.
Похожая история касалась и назначенцев Юн Сок Ёля, и, в некоторой степени, Мун Чжэ Ина.
Интересно и то, как обвиняемые защищаются от вылитого на них компромата. Есть два основных способа: или объявлять все провокацией, или пытаться перевести стрелки и, не отвечая на чужое обвинение, выдвинуть свое встречное по принципу «сам дурак». В первом случае контратака обычно сопровождается заявлениями о том, что материалы сфабрикованы, свидетели являются криминальными фигурами, которых за сотрудничество с властями обещали не трогать, а признания обвиняемых были сделаны под пытками или угрозами.
Иногда такие разговоры носят характер предварительной защиты. Например, при входе во власть нового президента окружение старого часто начинает обвинять новую власть в сведении счетов с политическими противниками, тем самым пытаясь защитить себя от «чистки кадров», сопутствующей «рекрутскому набору чиновников», который проводит новый клан. Поскольку такая чистка обычно оформляется как борьба с коррумпированными или некомпетентными чиновниками, выглядеть жертвой политических репрессий гораздо удобнее и престижнее.
Разобравшись с набором обвинений и типовыми реакциями на них, перейдем к наиболее частым приемам борьбы – того, что в китайской классической литературе фигурирует под названием «стратагемы».
Например, в традиционном дальневосточном обществе такой прием политической борьбы, как разворачивание скандалов вокруг членов семьи противника или его подчиненных, имеет заметно более высокую результативность, так как считается, что глава клана несет за действия своих подопечных, по крайней мере, моральную ответственность. Как может оказывать благотворное влияние на государство тот, кто не сумел воспитать собственного сына?
В связи с этим интересна сделанная по поводу скандала вокруг близких родственников Ким Дэ Чжуна ремарка председателя ДПНТ Хан Хва Гапа: «Администрация президента должна нести ответственность за то, что не сумела предотвратить вовлечение членов семьи президента в коррупционные скандалы». Хан заявил, что чиновники должны принести свои извинения, хотя на руководимой им партии тоже лежит доля ответственности.
Можно обратить внимание и на такой политический ход, в разное время использованный почти каждым известным политическим деятелем РК, как уход в отставку со всех постов с демонстрацией желания оставить большую политику и более к ней не возвращаться. Достаточно часто он используется для взятия тайм-аута, по истечении которого политический деятель преспокойно возвращается обратно, заявляя, что нынешняя политическая ситуация вынуждает его к этому. Такое возвращение вполне соответствует конфуцианскому штампу преданного чиновника, занимающегося политикой во имя благосостояния страны, а не для достижения личной власти.
Разновидностью этого же приема является «тактика демонстративного хлопания дверью», которая достаточно часто используется как метод борьбы корейскими политиканами, вплоть до ухода той или иной фракции с заседания Национального собрания.
В последнее время, впрочем, традиция, когда после поражения на выборах политики уходит в отставку, начала давать сбой. Как демократ Ли Чжэ Мён, так и консерватор Хан Дон Хун оставались в политике, хотя Хан был вынужден уйти с поста после импичмента президента.
Г. Б. Булычев отмечает также насильственные методы ведения политической борьбы, которые распространяются не только на студенческие демонстрации, но и на действия внутри парламента. Это как собственно потасовки между членами разных фракций, так и бойкот заседания оппозицией, обструкция выступления кандидата от партии противника или иные методы недопущения депутатов «вражеской» партии к работе парламента либо изоляция руководства парламента для срыва его заседания. При этом такие методы особенно часто используются тогда, когда оппозиция оказывается в заведомом меньшинстве. В этих условиях правящая партия, несмотря на формальное большинство, вынуждена искать компромисс.
Так действовала оппозиция при Ли Сын Мане, а во время Второй республики ставшая оппозицией Либеральная партия использовала те же методы, устраивая многочасовую обструкцию или бойкотируя Национальное собрание во время принятия ключевого законопроекта. В период правления Пак Чон Хи бойкоты случались в 1965 (тогда на заседании Национального собрания даже произошла групповая драка), 1967, 1969 и 1970 гг. Из событий последнего времени можно вспомнить 14 июля 1990 г., когда 79 парламентариев от оппозиции подали в отставку в знак протеста и начали собирать подписи за перевыборы в Национальное собрание, или ситуацию середины 2002 г., когда острое противоборство двух группировок почти парализовало работу парламента.
Впрочем, такие насильственные методы можно расценить как продолжение фракционной борьбы, исключающей возможность компромисса. Отсутствие логики в политике и то, что корейская оппозиция, как правило, всегда против любого правительственного проекта, отмечалось не раз.
Другой вариант привлечения к себе внимания в критической ситуации можно условно назвать «членовредительством». Хотя в Корее не было традиции кодифицированного способа сведения счетов с жизнью, однако идея самоубийства ради сохранения чести или демонстративного самоубийства в знак протеста присутствовала. Часто это был последний шаг конфуцианского чиновника, который не в силах изменить положение вещей, тем более что самоубийство является не только дополнительным «шоковым» элементом привлечения внимания к проблеме, но и своеобразной демонстрацией личной незаинтересованности.
Такая практика была, например, очень сильно распространена среди студенческих радикалов, «любимым» способом самоубийства среди которых было облиться бензином, поджечь себя и выпрыгнуть из окна на стоящую внизу полицию. Последствия такого броска автор видел лично.
Если же речь идет о самоубийстве обвиненного в коррупции или ином преступлении, то, с одной стороны, после смерти дело закрывается, так как вина смыта кровью, с другой – считается, что невиновный боролся бы до конца, так что смерть приравнивается к признанию и искуплению. При этом игнорируется возможность для очень неэтичной комбинации, когда сначала жесткое психологическое давление доводит жертву до суицида, а потом уже никому особенно неважно, насколько весомыми были обвинения.
В этом контексте я хотел бы обратить внимание на серию самоубийств в правление Но Му Хёна: Нам Сон Гука, который в предсмертном послании фактически обвинил в своей смерти президента, руководителя «Хёндэ» Чон Мон Хуна (выбросился из окна своего рабочего кабинета в небоскребе и обвинялся в том, что был одним из главных действующих лиц в незаконной передаче денег северокорейскому режиму в обмен на согласие КНДР принять участие в саммите 2000 г., мэра Пусана Ан Сан Ёна (которому Но в свое время проиграл на выборах мэра)[68] и др., которые стали катализатором, ускорившим принятие парламентом решения об импичменте Но Му Хёну, так как многие детали поведения президента были, как мне кажется, «на грани фола». Примером тому история Нам Сон Гука, руководителя одного из предприятий, входящих в состав корпорации «Хёндэ». Незадолго до президентских выборов 2002 г. Нам обратился к старшему брату Но Му Хёна с незначительной взяткой и просьбой о том, чтобы Но Му Хён похвалил его фирму, обеспечив ей этим скрытую рекламу. Но, однако, велел брату деньги вернуть, уголовного дела возбуждать не стали, и инцидент тихо замяли.
Однако (незадолго до голосования в парламенте, где должен был решиться вопрос, объявлять Но импичмент или нет) на очередной пресс-конференции Но Му Хён привел в качестве примера эту историю. При этом он не только сместил акценты, но и закончил разговор на эту тему разъяснением: «Мы не просто примем все меры к тому, чтобы этот человек никогда не получил должность, но чтобы подобные ему люди, получившие хорошее образование в престижных вузах и до сих пор жившие припеваючи, вообще никогда не приходили бы к нам, простым парням из деревни, пытаясь вручить свои грязные деньги».
Потерявший лицо бизнесмен понял, что на фоне политических интриг ему уготована роль козла отпущения, бросился с моста в Ханган, но перед прыжком он позвонил в прокуратуру, рассказал свою версию произошедшего и сказал, что, поскольку у него нет возможности обелить себя иным способом, он решил уйти из жизни. В остальных случаях также имела место публичная травля, инициатором которой был лично президент, не стеснявшийся употреблять бранные высказывания.
Достаточно часто встречается и отрезание пальца или его фаланги, знакомое нам по истории Ан Чжун Гына: в 1987 г. европейские журналисты были шокированы, когда кто-то из сторонников Ким Дэ Чжуна прилюдно отрубил себе фалангу пальца на руке и написал имя своего кандидата в президенты на своей куртке собственной кровью.
В качестве более мягкого способа привлечения к себе внимания и формирования образа борцов с оппозицией политические деятели Кореи достаточно часто прибегают к голодовке. Двухнедельная голодовка Ким Дэ Чжуна в 1990 г. для того, чтобы привлечь внимание к реформе, широко освещалась в СМИ. В 1965 г. в знак протеста против установления дипломатических отношений с Японией голодал экс-президент Юн По Сон. К голодовке прибегали и Ким Ён Сам, голодавший 23 дня в начале 1980-х гг., выступая против режима Чон Ду Хвана, и сам Чон Ду Хван, неудачно пытавшийся голодать в тюрьме после своего ареста, и Ли Чжэ Мён, поставивший новый рекорд голодания и обогнавший Кима на день.
Требование личного извинения, заметим, тоже характерно, причем не обязательно от корейского политика. Например, члены проходящих антиамериканских демонстраций в связи с гибелью двух детей во время военных маневров требовали, чтобы свои извинения корейскому народу принес лично Джордж Буш. Учитывая конфуцианскую политическую культуру, в которой практика публичного признания своих ошибок означает крайнюю степень виновности и этого стараются избегать, заставить противника извиниться – куда более серьезная мина под него, чем в европейской традиции. К тому же такие публичные извинения оформляются как покаяние или признание своей некомпетентности, что очень сильно разрушает харизму человека как лидера. Именно поэтому оппозиция и не только требовала от Юн Сок Ёля извинений за гипотетический проступки жены, несмотря на их слабую доказанность.
Работа под фальшивым флагом встречается, но нечасто. Один из организаторов предвыборной кампании Ким Дэ Чжуна рассказывал М. Брину о том, как они использовали в своих целях практику раздачи избирателям «подарков от кандидата»: члены его штаба ходили по домам, выдавая себя за представителей правящей партии, были повышенно назойливы и раздавали достаточно дешевые сувениры. Затем другие люди приходили туда же уже как представители Ким Дэ Чжуна, отличаясь гораздо лучшими манерами и вручая более дорогие подарки.
А вот политик, прибегающий к клоунаде, для Кореи не характерен. Это связано, во-первых, с тем, что корейский политик должен быть образцом во всем, и потому феномен отрицательного обаяния, которым пользуется политик-клоун, в Корее не работает. Во-вторых, в Корее политический деятель должен следовать определенным моделям поведения, которые практически исключают всякие шутки, неформальное общение и т. п. Пожалуй, единственный пример – это Хо Гён Ён, известный российскому читателю идеей взять у России в долгосрочную аренду часть дальневосточных территорий для создания совместной зоны экономического процветания. Но кроме того, у него IQ430, он умеет левитировать, общается с внеземными существами, лечит взглядом, поет песни и тайно помолвлен с бывшим президентом Пак Кын Хе. Об иных способностях «богочеловека» можно узнать на его сайте, причем это не глава секты, ушедший в политику, а, наоборот, маргинальный политик, создавший себе культ.
Редко встречается в Корее и тактика, когда политик старательно педалирует не свои заслуги, а те репрессии, которым он подвергался, пытаясь играть на сочувствии к нему как к человеку, обиженному властями. Репутацию гонимого эксплуатировал только Ли Сын Ман, личный биограф которого Роберт Оливер пафосно писал, что «мало кто из деятелей международной политики подвергался испытаниям более долгим и более тяжким». А в последнее время к этому же методу прибегал и Но Му Хён, активно спекулировавший своим импичментом. Даже диссидентские биографии Ким Дэ Чжуна и Ким Ён Сама были ориентированы скорее на внешний мир, и они оба не пытались дополнительно идти по пути сознательных провокаций.
Если главным оружием оппозиции служит критика, правящая партия всегда может рассчитывать на административный ресурс, который при Ли Сын Мане вообще был ее главным оружием: вмешательство в выборный процесс со стороны полиции и правительственных чиновников (официально запрещенные законом), шантаж, угрозы, физическое насилие, покупка голосов, взятки и коррупция.
В более позднее время такое прямое давление встречалось реже. Так, при Пак Чон Хи с технической точки зрения выборы 1963 г. были свободными. Столь характерных для периода Ли Сын Мана государственного вмешательства, подделки бюллетеней или силового давления не было. Их заменили хорошая организация и умелое планирование, которые и обеспечили победу Паку и его партии. Незначительные нарушения законодательства, были признаны, и оппозиция даже объявляла Национальному собранию бойкот, однако это не оказало серьезного влияния на ход событий.
Не очень большой процентный разрыв в числе голосов, полученных кандидатами, тоже говорит о том, что авторитарный режим не стремился активно вмешиваться в избирательный процесс. Голосование с монолитным волеизъявлением избирателей встречалось на Юге разве что в «юсинский» период правления Пак Чон Хи, но тогда это были непрямые выборы с назначенцами в качестве выборщиков. К этому же времени относится и последняя явная попытка грубо давить, имевшая место в мае 1979 г., – Ким Ён Сама пытались лишить полномочий президента партии решением суда, а за три недели до смерти Пак Чон Хи правящий блок лишил Кима депутатского мандата, при этом депутаты от НДП на сессию допущены не были.
К сожалению, последний пример откровенного использования административного ресурса в политической борьбе случился при демократах и был связан с так называемым «Ульсанским делом», когда для того, чтобы Сон Чхоль Хо (близкий друг Мун Чжэ Ина) стал мэром крупного промышленного города, власти начали громкое расследование против действующего мэра Ким Ги Хёна и его окружения. Кампания в СМИ и громкие заявления от начальника полиции Ульсана Хван Ун Ха уронили рейтинг Кима, и он проиграл, после чего расследование немедленно было свернуто в режиме «произошла печальная ошибка, и мы даже готовы извиниться». Но после драки кулаками не машут, а начальник полиции, получивший репутацию борца с коррупцией, ушел в политику, став депутатом, и на данный момент возглавляет Партию обновления Отечества после того, как Чо Гук отправился в тюрьму.
Такие события не могли не стать основой для уголовного дела, итог которого представляется автору очень показательным. В правление Мун Чжэ Ина, хотя казус казался очевидным (материалы для возбуждения расследования Хван прямо получил от представителей Голубого дома), следствие затягивалось и разваливалось, и возбуждение уголовного дела во многом стало заслугой генпрокурора Юн Сок Ёля. Соответственно, когда Юн стал президентом, ситуация, наоборот, ускорилась, после чего 29 ноября 2023 г. Сон и Хван получили свои тюремные сроки, немедленно подав апелляции.
Однако уже после событий 3 декабря 2024 г. Апелляционный суд оправдал фигурантов, причем в СМИ отсутствует объяснение, по каким-то причинам, на основании чего более высокая инстанция сделала такой вывод.
В отдельный развернутый пример выделим рассказ о том, как демократы создали тот образ Пак Кын Хе, существующий в массовом сознании. Понятно, что интровертный характер, ряд допущенных ошибок и статус белой вороны в собственном лагере тоже сыграли свою роль, но в случае с Пак целенаправленное создание негативного имиджа началось с трагедии парома «Севоль» 16 апреля 2014 г.
Неудачно проведенная спасательная операция и странности, связанные с тем, что в новостях прошло бравурное сообщение о том, что большая часть пассажиров спасена, привели к общенародному возмущению и всплеску самых разнообразных слухов. В подобной ситуации обратить народную боль против президента было предельно циничным, но политически удачным ходом. В итоге в массовом сознании укоренился миф, подтверждающий версию событий, которая сложилась после прихода к власти правительства Мун Чжэ Ина[69].
Для понимания того, что было на самом деле и как это представили, – немного хронологии. Из-за паники на мостике и нежелания терять лицо о чрезвычайной ситуации сообщили гораздо позднее, чем следовало бы, и без важных деталей, отчего первое спасательное судно было патрульным катером с экипажем в 14 человек, который прибыл на место примерно в 09:30 утра. На тот момент паром уже накренился на 60 градусов, и окончательно перевернулся в 10:18. Таким образом, «золотой час» как идеальное время для спасения составлял 40–50 минут. В этом интервале в эвакуации пассажиров участвовало три вертолета, рыбацкие лодки и указанное выше спасательное судно, с которого спустили резиновую лодку, но спасти большое количество людей им не удалось частично из-за неверной стратегии (не было оповещения по громкой связи с требованием покинуть паром), частично из-за отсутствия веревок и необходимого альпинистского снаряжения. Все остальные суда, которые пришли на помощь впоследствии, банально опоздали.
Главный связанный с трагедией миф заключается в том, что, «пока наши дети тонули», Пак Кын Хе семь часов была неизвестно где и занималась неизвестно чем, а когда, наконец, появилась на брифинге, «продемонстрировала ограниченное понимание отчаянной ситуации», и вообще, имея все возможности спасти детей, власти не захотели это сделать.
Этот миф основан на двух предположениях: первый – что президенту сразу же доложили максимально четкую и подробную информацию, на основании которой она могла принять верное решение. Второй – что, если бы президент контролировала ход спасательной операции, все прошло бы нормально.
По разным версиям, о трагедии в Голубой дом сообщили или в 09:30, или в 10:00 утра. Учтем общую хронику трагедии, а также то, что передача новости наверх по бюрократическим каналам, обдумывание этой новости первым лицом, принятие им решения и спуск этого решения вниз по инстанциям – это не мгновенный процесс. В этом случае, если новость дошла до президента в 09:30, то она могла содержать только самую общую информацию, поскольку переговоры мостика и берега показали неспособность команды парома адекватно объяснить ситуацию, а патрульное судно появилось как раз в 09:30. Если же новость пришла в 10:00, она могла содержать какие-то подробности, однако к тому времени, как указания первого лица дошли бы до «земли» в форме конкретных приказов, паром бы уже перевернулся и затонул.
Известно, что в 10:25 состоялся разговор с участием президента и службы береговой охраны, где Пак требует спасти как можно большее количество людей, проверив каюты и машинное отделение. Судя по всему, она не знает, что к этому времени паром перевернулся, и это вызывает вопрос: а какую именно информацию доложили президенту? Не забудем, что к этому времени фальшивая новость о том, что всех спасли, уже прошла по СМИ, и Пак могла быть уверена, что ситуация благополучно решается. О том же говорили и ее позднейшие показания: весь день болело горло, потому работала с документами дома; получила информацию о трагедии, потом увидела по ТВ новость, что всех спасли; потом пришли плохие новости, и она собралась и вышла в штаб спасательных работ.
«In the Absence» обращает внимание на фразу, которую президент сказала на заседании штаба: «Я думаю, мы должны выявить/проверить, живы ли или нет пассажиры, до заката. Насколько сложно найти школьников в спасательных жилетах?» Ей сразу же объясняют, что жилеты не помогут, потому что люди заперты внутри корабля. Однако позднее само видео не демонстрировали, а ее реплику передавали как «если пассажиры носят спасательный жилет, то почему их так трудно найти?». При такой интерпретации ее невежество выпячивалось, а разумная мысль о том, что людей надо вытащить до заката, забылась.
Однако показания Пак Кын Хе о том, что она делала эти семь часов, всплыли значительно позже, чем это пространство было заполнено слухами. Вначале японский журналист Тацуя Като 3 августа 2014 г. опубликовал статью о том, что Пак Кын Хе находилась на свидании со своим любовником. Журналист с трудом избежал уголовной статьи за клевету благодаря заступничеству международного сообщества, но такие же слухи цитировали и правые южнокорейские СМИ.
Затем этот интервал заполнялся косметическими процедурами с инъекциями наркотических обезболивающих или шаманскими ритуалами с участием конфидентки Чхве Сун Силь – на конспирологический вопрос «где была Пак семь часов, пока наши дети тонули» был дан удовлетворяющий массы конспирологический ответ.
Мифом является и представление о том, что Пак «высокомерно игнорировала» жертв и не принимала участия в спасательной операции. Уже на следующий день она была на месте крушения, при этом местные власти фактически устроили ей спектакль, имитируя спасательные работы. Во второй половине дня 17 апреля 2014 г. президент посетила гимназию на о. Чиндо, где находились семьи пропавших без вести жертв, 29 апреля 2014 г. Пак Кын Хе была у мемориального алтаря в Ансане (место, откуда родом было большинство жертв), 19 мая она в очередной раз озвучила свои извинения народу, 29 мая последовало еще одно ее выступление на заседании Кабинета министров, однако каждый раз эти извинения объявлялись неискренними, потому что они не носили характер прямого покаяния перед родственниками жертв.
Автор не собирается обвинять Мун Чжэ Ина и компанию в намеренной фабрикации фальшивых новостей, для чего нет доказательств, однако информационная кампания способствовала падению рейтинга Пак и формированию в массовом сознании того образа, который сыграл роль в последующих событиях.
В слухах вокруг парома Чхве Сун Силь уже фигурировала, что позволяло демократам развивать тему зловредной конфидентки, которая манипулирует подругой детства в лучших традициях Распутина, что якобы подтвердила история про планшет, о которой мы расскажем подробнее.
9 октября 2016 г. телеканал JTBC сообщил, что Чхве Сун Силь всегда держит при себе планшетный компьютер, на котором правит речи президента, из чего следует вывод, что именно она руководит страной на самом деле. Затем, 18 октября 2016 г., указанный планшет нашли, причем история «случайного» обнаружения планшета в ходе журналистского расследования несколько раз менялась. Вначале его «нашли» в мусорном баке в Германии, затем – в мусорном баке в подвале дома Чхве, а в итоге (после чего ранние версии постарались затереть) – в ящике стола заброшенного дома, где ранее находилась принадлежащая ей компания. Якобы репортер канала JTBC заинтересовалась принадлежащей Чхве фирмой и зашла в ее офис в сеульском районе Каннам. Компания съехала за два дня до того, но офис отчего-то оказался не заперт, и, заглянув в ящик стола, отважная журналистка находит там не только планшет, но и договор аренды, контракты с зарубежными фирмами и регистрационные документы. Увидев планшет, журналисты не вызывают полицию, а забирают его с собой, после чего копируют содержимое, затем специалисты телеканала восстанавливают все ранее удаленные файлы и только 24 октября передают прокуратуре как вещдок.
Из содержимого планшета однозначно следовало, что Чхве Сун Силь периодически получала ДСП материалы (для служебного пользования) из Голубого дома, включая проекты выступлений президента, в которые она вносила правку[70], доклады о ситуации и график командировок.
24 октября одновременно с передачей планшета следствию JTBC выпустил в эфир специальную передачу, посвященную компьютерным файлам Чхве Сун Силь. Через два дня президент и ведущий телеканала JTBC Сон Сук Хи лично появился в эфире, показал планшет с файлами и объявил, что Чхве редактирует речи Пак Кын Хе и читает правительственные документы. Всего JTBC выпустил 607 новостных сообщений о планшете, утверждая, что страной управляет не президент, а ее подруга-«шаманка» с сомнительным прошлым.
25 октября 2016 г. президент РК признала, что в прошлом при подготовке к выступлениям она неоднократно советовалась со своей соратницей, но подобные контакты прекратились после того, как у нее появились советники. Уже на этом этапе у автора возникли вопросы: почему планшета с полным набором компромата никто не хватился? Если его пытались выбросить как опасную улику, почему не сломали или не уничтожили всю информацию на диске. Кроме того, у планшета, как и у любого мобильного устройства, есть специальный идентификационный номер, который может дать возможность определить, чей это планшет и кому он может принадлежать. Также никто так и не написал о том, чьи отпечатки пальцев были найдены на планшете, и если там была сим-карта, то на кого она была зарегистрирована.
Новость тем временем распространялась, как лесной пожар. Практически все СМИ начали описывать, как «президентом манипулировала полуграмотная шаманка», добавляя все новые и новые подробности в рамках мема «remote control president» и продолжая эксплуатацию темы «Севоля». Утверждалось, что ключевые политические решения принимались, потому что «шаманке было видение», а помимо этого говорилось следующее.
– Оказывается, Чхве Сун Силь стояла за громким делом, когда «контракт века» на почти 8 млрд долларов на закупку истребителей внезапно забрали у «Боинга» и передали «Локхид Мартин».
– Она же «наверняка причастна» к истории о том, что в качестве талисмана Олимпийских игр 2018 г. в Пхенчхане Пак Кын Хе предлагала не тигра, а собаку, и противящийся этому человек был вынужден уйти со своего поста.
– Пак Кын Хе получала анонимные косметические услуги под псевдонимом имени героини сериала, при этом ей, возможно, кололи наркотическое обезболивающее.
– Дочь Чхве, возможно, перенесла беременность во время обучения в школе, а администрация президента закупала виагру (для предотвращения горной болезни во время визитов в Африку, но разве это важно!).
– Чхве Сун Силь указывала, каким спортсменам выступать, вмешивалась в процесс создания новой формы для полиции, критикуемую за дизайн и качество материала, стояла за ужесточением курса в отношении КНДР, размещением в стране ТНААD (за что наверняка получила миллионные отступные от компании «Локхид Мартин») и, по сути, любыми действиями Пак, вызывавшими общественную критику. Хотя о коллапсе Севера в ближайшие годы южнокорейские разведчики или консервативные аналитики говорили еще при Ли Мён Баке[71].
– Более того, «по секретным документам», Чхве вмешивалась в выборы и планировала политические убийства (в статье так и писали: «Rumors Have It that the Documents Include Intelligence about Vote Rigging and the Assassination of an Influential Politician»).
Большая часть таких историй или распространялась в виде слухов, или публиковалась в СМИ со ссылкой на «хорошо осведомленные анонимные источники» (буквально – «anonymous source with credible credentials of having links with the central person in the corruption scandal») либо «обоснованные подозрения». В части таких материалов утверждалось, что «более подробные доказательства скоро будут опубликованы».
Такой вал не мог не вызвать массовое возмущение, итогом которого стали как импичмент Пак Кын Хе, так и начало судебного процесса над конфиденткой экс-президента. Кое-что было доказано, но большинство «обоснованных подозрений» так и остались подозрениями, пока в публичном поле не появились изыскания консервативного расследователя Пён Хи Чжэ.
По мнению Пёна, на самом деле планшет принадлежал дочери начальника секретариата Голубого дома по фамилии Ким Хан Су, который после этого пустился в бега. По его мнению, об этом говорит следующее:
– на планшете найдено много фотографий дочери Ким Хан Су – им неоткуда было бы взяться, если бы владелицей планшета была Чхве Сун Силь;
– Ким Хан Су был человеком, который активировал планшет и оплачивал счета за него;
– сообщения в мессенджере Kakaotalk, адресованные людям более младшего возраста, чем Чхве, были написаны в необычно уважительной манере – так младший пишет старшему, а не наоборот;
– история просмотра веб-страниц и архив поисковых запросов не соответствует интересам женщины в возрасте 60 лет;
– наконец, есть свидетельства многих людей о том, что они никогда не видели Чхве, использующую планшет;
– начальник секретариата Голубого дома вполне мог скачать на планшет те же документы ДСП, которые действительно читала Чхве.
По словам Пёна, правительственный отчет судебной экспертизы указывает, что тысячи файлов были созданы, отредактированы и удалены в планшете уже после того, как JTBC нашел планшет. Более того, 23 мая 2018 г. сотрудник Национальной службы судебных экспертиз На Ги Хён заявил в суде, что определить владельца планшета как Чхве невозможно. После этого суд вывел планшет из числа улик по делу, заодно закрыв вопрос о том, были ли данные на нем фальсифицированы.
Таким образом, по всей вероятности, мы имеем дело с фальшивкой, созданной журналистами канала JTBS, однако эти изыскания всплыли год спустя после того, как Пак уже был объявлен импичмент и уже никого не волновали. В конце концов, большинство фальшивых новостей рассчитаны на то, чтобы подтолкнуть людей к определенным поступкам под воздействием эмоций. Если опровержение опоздает, оно уже не будет иметь никакого значения.
Активно муссируемый во время демонстраций тезис о том, что из-за спины президента «страной управляли сектанты, гадалки и жиголо», тоже не подтвердился. Хотя ближнее окружение Чхве Сун Силь прошерстили очень тщательно, признаков его вмешательства в политику обнаружено не было. То же самое касалось всех возмутивших массы вариантов поведения президента во время трагедии «Севоля».
В какой мере подобные фальшивые новости запускались по прямому указанию Мун Чжэ Ина и/или его ближнего круга? К сожалению, целый блок доказательств, указывающих на причастность оппозиции к этим вбросам, не может быть использован. Речь идет об уликах, собранных по делу блогера Ким Дон Вона под псевдонимом Druid King, а затем неким необъяснимым образом потерянных, из-за чего теперь ссылаться на источник некорректно.
Ограниченный объем книги не позволяет рассказать эту историю подробно, но доподлинно известно следующее. По секретному соглашению с окружением Мун Чжэ Ина блогер Ким занимался пиар-акциями, накруткой рейтинга и влиянием на население через миллионы подписчиков, причем со стороны демпартии процесс курировал Ким Гён Су, на тот момент вероятный преемник Муна. Им были незаконно приобретены хакерские программы, позволявшие держать нужные статьи и публикации в соцсетях на первых страницах, «накручивать» лайки от имени ботов и делать вирусные рассылки. Массовая фальсификация в интернете была направлена на то, чтобы повлиять на общественное мнение в пользу Демократической партии перед президентскими выборами и после них в период с октября 2016 по март 2018 г.
За подобную активность блогер и его команда получали от Ким Гён Су до 1,5 млн долларов в месяц, и погорел Druid King на том, что начал требовать слишком много да еще и хвалился в Сети тем, что «это он сделал Муна президентом», писал за него все речи и программы, а за достойную плату готов повторить это с любым желающим.
Между тем дело вызвало большой резонанс в политических кругах, и дело дошло до назначения спецпрокурора. Таковой должен был установить, действительно ли команда Druid King делала массовый вброс комментариев перед президентскими выборами, и выяснить детали сотрудничества Druid King с политиками, в том числе с Ким Гён Су, который тем временем смог стать губернатором провинции Южный Кёнсан. Вначале расследование продвинулось, обнаружив принадлежащий блогеру USB-накопитель, содержащий записи, показывающие, что губернатор Ким постоянно консультировался с ним по политическим вопросам, после чего Ким Гён Су предъявили обвинение в преступном заговоре и нарушении избирательного законодательства. Однако спецпрокурор принял решение не продлевать срок следствия по делу по нескольким причинам. Во-первых, «из-за недостаточно тщательного расследования сотрудниками полиции и прокуратуры РК были утрачены основные улики», при том что никто не пытался продлить следствие, чтобы выяснить обстоятельства потери и не был ли причастен к этому уничтожению улик губернатор Ким, которого суд оставил на свободе. Зато после утраты улик СМИ РК могли честно писать, что теперь дело основано «только на показаниях самого блогера Druid King, которые он постоянно менял, чем вводил следствие в заблуждение». Во-вторых, следствие указало на прессинг со стороны власти, хотя, когда предыдущий спецпрокурор вел дело Чхве Сун Силь, выступлений по поводу того, что власть давит на ход расследования, почему-то не было.
В качестве третьей причины указано «поверхностное расследование самой независимой специальной следственной группы». В общем, как заявил спецпрокурор Хо, «мы решили не просить о продлении, потому что дальнейшее расследование было сочтено неуместным. Мы пришли к этому решению на основе всесторонней оценки следствия, в том числе уровня вскрытой истины, объема собранных доказательств и необходимости дальнейшего расследования».
Тем не менее со временем начались и судебные слушания по делу Ким Гён Су, после чего 30 января 2019 г. суд Центрального административного округа Сеула вынес приговор обоим Кимам. Druid King был приговорен к трем с половиной годам лишения свободы за фальсификацию мнений в интернете и выплату 5 млн вон (4480 долларов) в виде взяток помощнику губернатора Кима. 11 его соучастников также были приговорены к тюремному заключению на срок от 8 до 18 месяцев как за фальсификацию мнений в интернете, так и за «вымогательство сделок с политиками». Губернатор Ким получил два года за создание препятствий работе государственных органов и нарушение закона «О выборах должностных лиц».
К сожалению, в открытой печати очень мало информации о том, что конкретно блогер и его команда «раскручивали» не только в преддверии выборов, но и во время политического кризиса, закончившегося импичментом Пак Кын Хе. Утверждается, что потерянные улики касались именно этого периода, так что, с точки зрения некоторых представителей консервативных кругов, вся заведомая ложь про Пак придумывалась и вбрасывалась в интернет или командой Ким Дон Вона, или иными группами политизированных блогеров по прямому указанию лиц из ближнего окружения Муна.
Заметим, что похожие операции применялись и позднее против Юн Сок Ёля. На данный момент расследуется дело, фигурантами которого являются уже известный аудитории Ким Ман Бэ (журналист, ставший застройщиком, главный фигурант «Соннамгейта») и действующий журналист Син Хак Лим, бывший председатель Национального союза работников СМИ и глава онлайн-издания Newstapa, очень демократического и, по мнению автора, изрядно желтого.
15 сентября 2021 г. Ким дал Сину интервью, в котором вбросил заведомо ложную информацию, что среди бенефициаров «Соннамгейта» был не Ли Чжэ Мён, а Юн Сок Ёль. 20 сентября 2021 г., через пять дней после интервью, Ким заплатил Сину «в обмен на три экземпляра его книги» 165 млн вон (около 120 000 долларов), что рассматривается прокуратурой как взятка. Текст вышел в эфир 6 марта 2022 г., всего за три дня до президентских выборов, вводя избирателей в заблуждение. Кроме того, Син Хак Лим пытался распространить соответствующие сведения через свои связи в журналистских кругах.
Отчасти подобной информационной спецоперацией можно представить и историю, на волне которой к власти пришел Но Му Хён. Речь идет об антиамериканской истерии, которая охватила общество после трагического инцидента, когда во время учений под колесами американской бронемашины погибли две школьницы. Смерть произошла во время чемпионата мира по футболу 2002 г., и некоторое время ее скрывали.
Девочки перебегали дорогу перед близко идущей техникой и якобы не были видны в смотровые щели, отчего американский военный суд оправдал командира машины и механика-водителя, заявив, что в такой ситуации они не могли предотвратить наезд, но общество ждало наказания хотя бы за убийство по неосторожности – и такой приговор, когда убийство есть, а убийцы нет, вызвал в нем шок и распространенный через интернет слух о том, что убийство было преднамеренным.
Ситуация наложились на внутриполитические дебаты. Если Но Му Хён демонстрировал показной антиамериканизм, то его оппонент-консерватор выступал за прочный союз с Соединенными Штатами. В результате левые и провластные СМИ трансформировали общественные настроения в общенациональную истерию так, что белому человеку было опасно выйти на улицу. Акции протеста шли по всей стране и не прекращались до выборов, для их координации был создан Всекорейский комитет по двум девочкам, убитым американской военной машиной, а массовое сознание ставило знак равенства между правыми убеждениями, поддержкой США и оправданием неправосудного приговора.
Подобная обстановка помогла Но Му Хёну прийти к власти, после чего антиамериканские настроения немедленно «выключились» и никаких попыток пересмотреть итоги суда или передать американских военнослужащих в южнокорейскую юрисдикцию не предпринималось.
Если подвести итог, то видно, что детали обвинений могут быть довольно разными, а уровень интриг – относительно изощренным, однако то, что вместо противоборства политических программ противники «переходят на личности», приводит к печальному результату, когда политическая борьба происходит в формате «битвы антирейтингов», в ходе которой обе стороны могут выступать с разговорами про этику и добродетель, но на деле не особенно церемонятся с противниками, будучи неразборчивы в средствах.
К сожалению, автор вынужден обратить внимание на то, что масштабные операции по дискредитации оппонентов в сочетании с тем, что в нашей стране принято называть «пиаром на крови», больше оказываются характерными не для консерваторов, а для демократов.
Поляризация общества усиливает этот тренд, поскольку в отношении врагов допустимы любые методы, одновременно пестуя «готтентотскую мораль» в лучших традиция российского мема «вы не понимаете, это другое». В результате можно сказать, что «борьба партий» все еще носит традиционный характер, что позволяет ставить вопрос, насколько в современной РК существуют зрелые демократические институты.
Тем не менее определенные идеологические тренды в политике и обществе присутствуют, и последний раздел нашей книги будет посвящен основным элементам идеологии Севера и Юга.