Понятно, что носителем основной идеи в авторитарном государстве, как правило, является его глава. Поскольку в РК партия группируется не вокруг идеологии, а вокруг лидера, идеологическое наполнение не играет решающей роли в определении лица партии: до недавнего времени антикоммунизм, национализм и консерватизм в РК были характерны и для правящей партии, и для оппозиции. Однако это не отменяет наличия государственной идеологии, которая оправдывает нынешнее положение вещей (в том числе – политическую власть), определяет этические принципы управления страной, обеспечивает гармонию и единство государства и народа, выполняет образовательную и индоктринирующую функцию.
Каждый руководитель РК стремился выделить свой набор коренных установок государственной идеологии, и потому нам стоит кратко рассмотреть ее эволюцию как бы «порежимно».
У Ли Сын Мана такими установками были антикоммунизм, силовая формула объединения Кореи («превентивная атака» для предотвращения неминуемой агрессии), антияпонизм, проамериканизм и «демократия», причем обсуждаемым был только последний пункт. В целом режим Ли Сын Мана даже Ян Сын Чхоль называет консервативным и отмечает, что, учитывая последствия Корейской войны и колониального периода, негативные чувства по отношению к Северной Корее и Японии вполне можно понять.
Вторая республика сделала своим главным лозунгом демократию, однако сутью режима была не столько демократия, сколько демократизм, направленный на ликвидацию основных установок предшествующей генеральной линии и в определенном смысле извращающий суть понятия «демократия».
Если режим Ли Сын Мана называли политическим консерватизмом, то режим Пак Чон Хи можно назвать прагматическим консерватизмом, при котором модернизация в экономике осуществляется при сохранении авторитарного политического строя. Шесть основных идеологических установок, объявленных Пак Чон Хи в начале его правления, включали антикоммунизм, внешнюю политику, ориентированную на Запад, США и ООН, объединение страны через силу (обретение государством мощи), уничтожение коррупции в правительстве и прочих социальных зол, создание «свежей морали» и установление экономики, способной самостоятельно себя поддерживать.
Антикоммунизм и силовая формула объединения снова не подлежали обсуждению, но национализм (особенно к концу правления) превалировал над антикоммунизмом, отношение к США стало более взвешенным, а Япония из врага превратилась в союзника. Кроме того, добавился новый и очень важный лозунг – «Модернизация». Хотя экономическое планирование и система общественных работ появились еще при Второй республике, именно Пак сделал это основным направлением и экономики, и идеологии.
Оппозиционный тренд того времени комбинирует требования демократии и установки Первой – Второй республик. Основными установками НДП образца 1967 г. были борьба против усиления влияния Японии, против диктатуры и коммунизма.
Режим Чон Ду Хвана в РК называли прогрессивным консерватизмом, подразумевая, что режим более адекватно реагировал на изменение ситуации и провел определенную либерализацию (хотя в конце своего правления Чон пытался неудачно «отыграть назад»). Антикоммунизм по-прежнему сохранялся в качестве государственной идеологии, но программа правящей партии была окрашена в псевдолиберальные тона, составлена с учетом заимствованных концепций западной политологии и выдвигала пять главных программных целей: необходимость установления кореизированной демократии, благосостояние, справедливость, национализм и объединение.
Правительство Но Тхэ У начало первые эксперименты в области либерализма. Хотя процесс передачи власти шел не от партии к партии, а внутри одной партии, для корейской политической традиции это был шаг вперед. Кроме того, в условиях изменившегося миропорядка многие элементы южнокорейской политической идеологии снова стали открытыми для обсуждения. Особенно это касалось антикоммунизма. С другой стороны, оборонительная стратегия борьбы с коммунизмом и предотвращения коммунистического влияния превратилась в наступательную стратегию «распространения идей свободы на посткоммунистическом пространстве». Претерпела изменение и формула объединения, которая стала менее силовой, а отношение к США или Японии сделалось более рационалистичным и прагматичным.
Режим Ким Ён Сама окончательно постулировал строй РК как демократию современного типа. Передача власти произошла демократическим путем, но еще внутри правящей партии. Общество продолжало движение от военного к гражданскому, и режим пытался закрепить этот процесс как концепцию «новой Кореи» и излечения от «корейской болезни», так и идеями глобализации, представляющими собой, по сути, новый вариант ориентации на США.
Режим Ким Дэ Чжуна был первым случаем, когда лидер оппозиции действительно пришел к власти «сам по себе». В идеологический пакет окончательно вошли идеи глобализации и либерализации, подкрепленные необходимостью выполнять требования МВФ и стремительно меняющимся миропорядком. Основными принципами идеологии правящей партии были построение передового по мировым стандартам общества и государства, соответствующего мировым стандартам демократии, рыночной экономики и благосостояния, умеренный реформизм, глобализм и интеграция.
Избрание Но Му Хёна окончательно подчеркнуло закрепление этих новых идей, поскольку парламентская борьба уже не выглядела как отлаженная система передачи власти заранее подготовленному преемнику.
Возвращение консерваторов во власть не создало особенных идеологических концептов, тем более что РК уже позиционировалась как достаточно глобализованная часть международного сообщества, не особенно выделяющаяся особенностями идеологии. Перемены разве что коснулись межкорейского блока отношений, где и при нем, и при Пак Кын Хе наступило существенное охлаждение и надежды на поглощение Севера в относительно скором будущем.
То же самое произошло с правлением Мун Чжэ Ина, который во многом был наследником Но Му Хёна, в то время как Юн Сок Ёль занимался скорее устройством внешнеполитических альянсов и борьбой с «антигосударственными силами», чем дальнейшим развитием идеологии. Впрочем, внешняя политика Юна может быть рассмотрена и как воскрешение антикоммунистических тенденций и попытку дать бой антияпонизму, который так и не ушел из идеологического пакета РК.
Что же до основных идеологических постулатов КНДР, то внутри северокорейской идеологии можно выделить такие блоки, как ортодоксальный марксизм-ленинизм, достаточно быстро утративший господствующее положение, национализм, стремление к самостоятельности, нашедшее свое воплощение в идеях чучхе, и комплекс представлений о мире, который можно условно назвать «партизанским сознанием».
В этой главе мы анализируем элементы идеологии, связанные со «сверхдержавой-сюзереном» каждого из корейских государств (антикоммунизм и отношение к США на Юге и, отчасти, марксистско-ленинский фундамент на Севере), которые как бы подчеркивали противостояние «двух миров», а также связанные с этим понятия демократии и модернизации как декларированного стремления равняться на мировые образцы.
В следующей главе будет рассмотрен «дух опоры на собственные силы» и поиски национального пути, вершиной которых является комплекс идей, связанных с понятием «чучхе» (и «чучхесон») как концепции национального самоосознания, и национализм как его закономерное преломление.
Проявления этих догм в исторической и культурной сфере мы рассмотрим в разделе, посвященном пропаганде.
При Ли Сын Мане именно антикоммунизм был основным элементом идеологии. При этом термин «прокоммунистический» использовался настолько широко, что его частое употребление как бы стерло разницу между коммунистами и политической оппозицией. Представители любой оппозиции режиму рассматривались как враги государства и агенты влияния КНДР[72].
В первые годы правления Пак Чон Хи антикоммунизм также играл в идеологии доминирующую роль. Это было важно и для подавления распространившихся в годы Второй республики левацких настроений, и чтобы лишний раз показать Америке, что с увлечениями юности Пак покончил навсегда.
15 мая 1962 г. в тесной связи с ЦРУ Южной Кореи в Сеуле был создан Азиатский антикоммунистический центр свободы как своего рода ответ на открытие в 1960 г. в Москве Университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы. Правда, в задачи Центра входили не только разработка антикоммунистических теорий или обучение кадров, но и подготовка диверсионных групп.
15 июня 1964 г. Пак Чон Хи основал Антикоммунистическую лигу народов Азии, членами которой были также Южный Вьетнам, Тайвань, Таиланд и Филиппины. Как второй фронт борьбы с коммунизмом позиционировалось и участие корейцев в войне во Вьетнаме на стороне Америки. К этому же времени относится проведение специальных «антишпионских кампаний», в ходе которых все население мобилизовалось на поиски коммунистических агентов.
Главным недостатком антикоммунистической идеологии были отсутствие позитивной направленности и то, что, отделяя Север от Юга, она объединяла Южную Корею с остальным блоком антикоммунистических держав, способствуя таким образом активной вестернизации страны и размыванию национальной психологии и культуры. Более того, ревностные антикоммунисты с подозрением относились к демократии, воспринимая ее как своего рода прикрытие для левых идей.
Поэтому с укреплением режима Пак Чон Хи антикоммунизм отошел на второй план, уступив место национализму и выполняя только функцию идеологического обеспечения репрессивного аппарата. Однако внешние проявления коммунизма оставались под запретом: не только при Пак Чон Хи, но и в более позднее время человек, покрасивший свой автомобиль в красный цвет или постоянно носящий одежду красного цвета, мог попасть под колпак спецслужб как политически неблагонадежный. Отход от табуирования красного цвета произошел только в начале XXI в., в ходе чемпионата мира по футболу, когда цветом корейской футбольной команды стал красный.
В период Шестой республики антикоммунизм окончательно утратил лидирующее положение в официальной идеологии Юга даже применительно к Северу. Режим Кимов критиковался, но его коммунистическая сущность уже не подчеркивалась.
Важно, однако, что рост условно левых настроений при Ким Дэ Чжуне и Но Му Хёне не был тождественен идеализации КНДР. Раскол между сторонниками Севера и «евросоциалистами» произошел достаточно давно, и растущая информированность об уровне жизни в КНДР практически свела на нет число тех, кто видит там чучхейский рай.
Однако, поскольку методы пропаганды времен Но Му Хёна не особо отличались от методов его предшественников, в следующем поколении начали распространяться откровенно правые взгляды, которые возникли уже как ответ на официальную пропаганду почти брежневского типа. Так появились «новые правые», и механизм их появления был отчасти связан с тем же чувством протеста, которое ранее питало левую оппозицию.
Точнее, у движения было два источника. Первый – группа консервативных историков и экономистов, которые «окопались» в Институте Наксондэ при Сеульском университете в отличие от исторических кафедр, где доминируют левые. В основном они известны пересмотром отношения к колониальному периоду (подробнее об этом в следующем разделе) но, кроме этого, они занимают жесткую антикоммунистическую позицию и защищают Ли Сын Мана как основателя РК. С их точки зрения, с самого начала своего существования Южная Корея является успешным примером демократического государства. В его истории нет темных периодов, которые должно критиковать. Создание сепаратного государства на Юге – это не трагедия раскола страны, а лучший вариант из возможных, потому что таким образом хотя бы половину Кореи удалось спасти от коммунистов и СССР, которые хотели захватить весь полуостров. Некоторые ученые «Новых правых» подверглись обоснованной критике за поддержку ревизионистского взгляда на восстание в Кванчжу, в котором они усматривают пхеньянский след.
Второй источник – созданный в апреле 2010 г. популярный сайт «Ильбэ», который, позиционируя себя как молодежно-сатирический, занимает жесткую правую позицию, подчеркнуто демонстрируя крайнюю неполиткорректность и желание осмеивать все, что левый тренд считает «священными коровами» – от «мученичества Но Му Хёна» или памяти восстания в Кванчжу (который они объявляют просеверокорейскими выступлениями) до концепции мультикультурной Кореи или борьбы за права женщин либо меньшинств.
Некоторое официальное воскрешение подобной риторики в форме борьбы с антигосударственными силами началось при Юн Сок Ёле, который взял на вооружение тезис консервативных ютуберов о том, что в стране существует сеть «криптокоммунистов», которые работают то ли на ТПК, то ли на КПК, разваливая страну и собираясь сдать ее красным. На фоне президентских выборов лозунг «уничтожения коммунизма» (кор. «Мёльгон»), начал появляться как открыто, так и в завуалированном виде. Напрямую термин использовал вице-председатель Shinsegae Group Чон Ён Чжин, после чего Instagram[73] удалил пост за нарушение его политики в отношении насилия и подстрекательства. Затем Юн Сок Ёль, еще кандидат в президенты, поделился фотографиями, на которых он ходит за продуктами. И тут эксперты заявили, что Юн не зря купил анчоусы (кор. «Мёльчхи») и бобы (кор. «кон»), потому что, если взять первый слог от анчоуса и добавить бобы, получится нужный термин. Несколько представителей «Силы народа» загрузили похожие фотографии, на которых они покупают анчоусы и фасоль с хештегом «мёльгон».
Сам Юн, однако, про коммунизм не говорил и чаще использовал термин «антигосударственные силы», обвиняя демократов в политике в интересах Пекина и Пхеньяна. Характерная цитата – высказывание от 28 июня 2023 г., когда Юн Сок Ёль заявил, что «антигосударственные силы с искаженным взглядом на историю и безответственным отношением к государству умоляли об отмене санкций Совета Безопасности ООН в отношении коммунистической группировки Северной Кореи, которая наращивает свое ядерное вооружение».
Что же касается КНДР, то и там мы наблюдаем движение в сторону от ортодоксального коммунизма. Это хорошо видно и из официальной идеологии, провозглашенной на съездах ТПК. Первые два съезда (1946 и 1949 гг.) объявляют в качестве государственной идеологии марксизм-ленинизм. Затем на двух последующих (1956 и 1961 гг.) – марксизм-ленинизм и революционные традиции корейского народа. А начиная с V Съезда (1970) северокорейские идеологи обнаружили историческую ограниченность марксизма, особенно в вопросах преемственности революционного дела вождя, и для обозначения новой идеологии вводится термин «чучхе», который уже в середине 1970-х фактически заменил «марксизм-ленинизм». На VI Съезде партии в 1980 г. руководящими идеями ТПК были объявлены только идеи чучхе, а в 1986 г. в своем выступлении перед сотрудниками аппарата ЦК ТПК Ким Чен Ир подчеркнул, что идеи чучхе являются «единственным руководящим началом во всей деятельности нашей партии. Кроме идей чучхе, в ней не может быть места другим идеологиям, да и вообще в них нет надобности».
Из конституции 1972 г. были убраны ссылки на влияние Советского Союза или его помощь в образовании страны, закреплена особая корейская сущность построенного социализма, в том числе что власть в КНДР принадлежит рабочим, крестьянам, солдатам и трудовой интеллигенции.
Окончательное вытеснение марксизма-ленинизма из идеологии произошло в 1992 г., когда из конституции КНДР были удалены все ссылки на учение Маркса и Энгельса, равно как и упоминания о пролетарском интернационализме и диктатуре пролетариата. Конституция в императивной форме сообщает, что КНДР «руководствуется в своей деятельности идеями чучхе».
Не пользуются в КНДР и термином «красный» – цвет, безусловно, остается в названиях и фоне лозунгов, но надо помнить, что как торжественный цвет он характерен и для конфуцианской культуры.
В Северной Корее ненависть к Америке и ее приспешникам – одно из условий самоидентификации режима. Многие антиамериканские лозунги поражали политологов своей неполиткорректностью, так как тексты, которые мы переводили как «усилиями прогрессивных народов мира уничтожить американский империализм» (это – официальный северокорейский лозунг 1960-х гг.), в оригинале призывали его «расчленить».
В современной КНДР США по-прежнему позиционируются как враг номер один. Новую историю Кореи они отсчитывают от потопления «Генерала Шермана» в августе 1866 г. В деревне Синчхон, неподалеку от 38-й параллели, существует целый музей преступлений американского империализма. В основном – военных преступлений, совершенных во время Корейской войны, однако часть экспозиции относится как к более раннему, так и к более позднему времени. На северокорейской военной технике, выставленной в музеях, есть лозунг «Уничтожим американский империализм (кор. „мичжэ“) – заклятого врага корейского народа».
Однако, когда я задал вопрос, идет ли речь о ненависти к Америке вообще, быстро уточнили, что ненавидят именно «американский империализм», а не любого американца. Так что, когда недруги Пхеньяна говорят о культивации там ненависти к Америке, в этом есть еще большая доля передергивания, чем в трактовке стихотворения Симонова «Убей немца!» как призыва убивать всех немцев подряд.
Впрочем, были времена, когда накал снижался. Например, во время визита в КНДР М. Олбрайт или сближения Ким Чен Ына и Дональда Трампа вместо «мичжэ» какое-то время писали просто «мигук» (Америка).
Что же до РК, то и там образ Америки в массовом сознании никогда не был монолитным. С одной стороны, американцев на Юге воспринимали как освободителей и спасителей, особенно – после начала Корейской войны. Америка позиционировалась как освободитель, главный экономический донор и стратегический партнер, что не мешало Ли Сын Ману иногда критиковать Вашингтон, если он не поддерживал его предложения. Со своей стороны, США старались как могли поддерживать «демократическую оппозицию», отчего она, в отличие от левой, избежала уничтожения.
С другой – более близкое знакомство с американской культурой и весь комплекс проблем, связанных с присутствием в стране «чужой» армии, вызвали критику. Тема корейских девушек, зарабатывающих на жизнь своим телом, или полукровок, рожденных подобными «невестами», равно как и случаи изнасилования достаточно широко отражались в литературе того времени.
Конечно, американцы не занимались принудительным набором корейских девушек в полевые публичные дома, но общий уровень «сексуальной эксплуатации» местного населения тоже был весьма высоким. Аморальный образ жизни (постоянное посещение борделей, наличие постоянных наложниц и т. п.) вело 90 % солдат.
Тем не менее позитивное отношение к США преобладало, и здесь сыграло свою роль то, как повели себя США во время Апрельской революции 1960 г.: без поддержки Вашингтона события вряд ли развивались бы так быстро, успешно и без большого числа жертв. Когда демонстранты захватили резиденцию вице-президента Ли Ги Буна и разгромили ее, единственной вещью, которая не пострадала во время погрома, был большой американский флаг, который впоследствии передали оказавшемуся поблизости американцу.
Однако с 1961 г., когда к власти пришел Пак Чон Хи, период упоения Америкой начал постепенно сходить на нет. На фоне возрождения национализма в качестве государственной идеологии отношение к Америке стало более взвешенным, хотя молодежь еще не воспринимала США как врага.
Открытая ненависть молодежи к Америке стала проявляться позже, после событий в Кванчжу[74] и позиции США в отношении Чон Ду Хвана, который стремился восполнить недостаток легитимности своего режима контактами с Америкой. Сыграл свою роль и визит Чон Ду Хвана в Вашингтон в феврале 1981 г., в ходе которого президент США демонстративно выразил свою поддержку южнокорейскому лидеру.
Кроме того, дебоши и изнасилования больше не считали неизбежной и неприятной платой за защиту от Севера. И, хотя количество инцидентов, связанных с недостойным поведением американских солдат в 1980-е гг. снизилось, реакция на это поведение к тому времени стала более острой.
Частые нападения на Сеульский, Кванчжуский, Пусанский и др. американские культурные центры стали одной из особенностей студенческого движения 1980-х, и приход к власти представителей этого поколения вынес антиамериканизм на уровень высказываний некоторых ЛПР.
С укреплением Шестой республики официальная оценка корейско-американских отношений в последнее время несколько изменилась. Естественно, полностью от США никто не отказывался, но в левой или ассоциированной с прогрессистами прессе заговорили о «низкопоклонстве» в отношении Америки, обсуждают опасность американской массовой культуры, которая разрушает традиционные ценности, а антиамериканские настроения (точнее, описанная нами ранее кампания, связанная с ДТП с участием американской бронемашины, в котором погибли две корейские школьницы) сыграли немалую роль в победе Но Му Хёна.
И это – при том, что, если нужно, общественное мнение РК или поведение представителей власти может стать шелковым. Пример – тот же Но Му Хён, визитной карточкой которого поначалу был демонстративный антиамериканизм. Левые активно цитировали его фразу «Мы не будем ползать на брюхе перед американцами». Но, как только в январе 2003 г. представители американских деловых кругов известили своих корейских коллег, что рейтинг доверия к Южной Корее вскоре будет понижен (и среди причин этого повышенного риска – рост антиамериканизма в РК в сочетании со слухами, что данная тенденция прямо поддерживается президентом), Но Му Хён практически мгновенно объявил о грядущем визите в США, призвал к прекращению антиамериканских протестов и провел ряд встреч с представителями американских военных и деловых кругов.
Достаточно силен и бытовой антиамериканизм. Так, на фоне слухов о коровьем бешенстве в ряде универсамов Сеула вывесили плакаты-объявления «Мы не продаем американское мясо», а попытка Ли Мён Бака в 2008 г. возобновить ввоз американской говядины, прерванный после обнаружения за океаном случая коровьего бешенства, вызвала многодневные массовые демонстрации протеста.
Интересно рассмотреть и проблему английского языка. С одной стороны, мы знаем о проявлении ксенофобии: «литературный английский» является объектом неуважения, особенно в молодежной среде, в которой его серьезное изучение трактуется как «демонстрация низкопоклонства». Кореец, говорящий по-английски не с иностранцами, воспринимается агрессивно настроенной молодежью почти как национальный предатель. Вывески на иностранном языке также в конце концов были признаны «развращающими молодежь» и запрещены официально.
С другой стороны, использование англицизмов в речи очень популярно среди молодежи, и, несмотря на антиамериканизм, употребление слов английского происхождения можно назвать «приметой времени». Ким Дэ Чжун тоже стимулировал преподавание английского языка, разъясняя молодежи, что английский язык сегодня – не государственный язык США, а язык мирового общения, без знания которого она не сможет жить в новом мире. А до несчастного случая со сбитыми школьницами в предвыборной программе Но Му Хёна звучало предложение о введении английского в качестве второго государственного как языка, на котором в рамках глобализации говорит весь мир.
На данный момент отношение к США во многом связано с логикой фракционной борьбы. Если консерваторы выступают за идеологический союз с США, демократы в большей степени говорят про стратегическую автономию или необходимость сбалансировать между США и Китаем. Хотя, с точки зрения идейности, представители прогрессивного лагеря еще больше погружены в тренд «общечеловеческих ценностей», традиционно ассоциируемых с повесткой демократической партии США. Хорошим примером такой личности, как ни странно, является Юн Сок Ёль, бывший студенческий активист, примкнувший к консерваторам скорее вынужденно. Его визит в США и его выступления там показали, насколько он воспитан на американской массовой культуре: исполнение им песни «Американский пирог» мы рассматриваем не как жест на публику, а как проявление искренности; а человек, с которого он с юности намеревался «делать жизнь», – это легендарный прокурор Манхэттена, борец с мафией и коррупцией Роберт Моргентау.
С другой стороны, консерваторы часто выходят на демонстрации не только с корейскими, но и с американскими флагами, показывая таким образом свою поддержку ориентации на США[75].
Роль Японии в корейской идеологической парадигме сложнее, чем может показаться. С одной стороны, в историческом нарративе Япония занимает место «главного негодяя» и источника всех последующих бед и на Севере, и на Юге[76]. С другой – большая часть серьезных подвижек в направлении модернизации (открытие страны, реформы года Кабо, насаждение более современной японской структуры после аннексии и даже эпоха «культурной политики») были так или иначе связаны с японцами.
В КНДР режим японского владычества определяется как «империалистический, оккупационный, милитаристский и дискриминационный», и в мифологизации антияпонских партизан и в основных произведениях официальной массовой культуры, – действие большинства революционных опер происходит «при японцах».
На Юге можно отметить любопытный дуализм. С одной стороны, антияпонизм был при Ли Сын Мане не меньшим элементом государственной идеологии, чем антикоммунизм. Собственно говоря, и сегодня очень сложно заявлять о наличии в Корее «прояпонских кругов», если понимать под таковыми прояпонские настроения в привычном смысле этих слов: декларированная ориентация на Японию как на образец, превознесение японских политики и культуры, оправдание под тем или иным предлогом японских действий в Корее. Скорее в «прояпонские элементы» записывают всех, кто демонстрирует «недостаточно восторженный образ мыслей».
С другой стороны, со времени правления Пак Чон Хи элементы японского пути развития активно инкорпорировались. Пак был типичным представителем поколения, воспринимавшего японский как второй родной. И, хотя он, безусловно, не был поклонником Японии с точки зрения превознесения колониального периода, модернизация страны во многом проводилась им по японскому образцу.
Более того, радикально пойдя против общественного мнения 1960-х, Пак совершил поступок, который в стратегическом плане принес стране много политических и экономических выгод: в 1965 г. он установил дипломатические отношения с Японией. Корея получила возможность лавировать между Штатами и Японией, а японские компенсации за колониальное прошлое и инвестиции в корейские рынки стали одной из немаловажных причин формирования корейского экономического чуда.
Между тем, хотя Пак Чон Хи во многом заимствовал японский опыт (заметим – наряду с советским или северокорейским), послаблений в антияпонском идеологическом курсе при нем не было. И хотя в быту Пак оставался поклонником японской музыки, формально она была запрещена.
В период Шестой республики антияпонизм стал важным элементом идеологии. Темы исторических обид и территориальных споров постоянно будировались силами специально заведенных для этого НГО. Так, когда японское министерство образования одобрило несколько новых учебников истории для старших классов, где японская аннексия Корейского полуострова в 1910 г. была названа «легитимной», 20 граждан РК отрезали себе мизинцы в знак протеста, а Сеул отозвал из Токио своего посла[77].
И несмотря на то что спекуляции на исторических обидах были темой для неполиткорректной сатиры еще 16 лет назад, до прихода к власти Юн Сок Ёля каждый президент РК вносил свою лепту в рост напряженности в отношениях Сеула и Токио. Ли Мён Бак актуализировал тему Токто, а Пак Кын Хе перенесла проблему «женщин для утешения» из публичного поля в политическое, хотя попытка закрыть вопрос «женщин для утешения» была сорвана релевантными НГО, которым грозило снятие с госфинансирования.
По мнению автора, в правление Мун Чжэ Ина отношения Сеула и Токио достигли дна, и, помимо попыток применять к любым намекам на японское наследие «культуру отмены», начал пропагандироваться специфический исторический нарратив, в рамках которого принято позиционировать себя как духовных потомков национально-освободительного движения. Консерваторы же оказываются духовными наследниками коллаборационистов, в которые записывают и Ли Сын Мана, по внутриполитическим соображениям блокировавшего проведение массовых люстраций.
Впрочем, сказать что-либо позитивное о японском влиянии на Корею в колониальные времена для корейского ученого равносильно академическому или политическому самоубийству. Так, в правление Мун Чжэ Ина власти и общественное мнение чуть не линчевали историка Пак Ю Ха, которая в своей книге осмелилась написать, что не все «женщины для утешения» были мобилизованы принудительно.
Другой пример – в свое время очень известный политолог Хан Сын Чжо, выступая в целом с антироссийским заявлением, указал, что победа Японии в русско-японской войне была для Кореи лучше. Окажись Корея в российской зоне влияния, после революции 1917 г. она могла бы быть коммунизирована, и тогда бы мы все жили как в Северной Корее. Хан хотел сказать, что Япония для Кореи была лучше России, но общественное мнение услышало «Япония лучше», оскорбилось, после чего некогда уважаемого профессора уволили отовсюду, а его блог и почту завалили гневными и оскорбительными комментариями.
Ситуацию пытались изменить «новые правые», по мнению которых антияпонизм как элемент южнокорейской идеологии нуждается в пересмотре. В их работах тезис о нещадной эксплуатации корейцев в период японской оккупации подвергается сомнению и доказывается, что между современной рыночной экономикой Южной Кореи и экономикой колонии существует прямая связь. Не одобряя сам факт колонизации, ученые этой группы обращают внимание на снижение безграмотности населения, развитие инфраструктуры, строительство промышленных предприятий и другие элементы «модернизации», которые националистической историографией не учитывались никак. Ярким проявлением литературы подобного рода стала книга, озаглавленная «Антияпонский трайбализм», ставшая в 2019 г. одной из самых продаваемых (более 100 000 экземпляров) в Южной Корее.
Наряду с этим в течение последних двух лет правления Мун Чжэ Ина государственный антияпонизм был подточен рядом неприятных скандалов. Наиболее громкая история касалась Юн Ми Хян, которая с 2005 по 2020 г. возглавляла НГО «Корейский совет справедливости и памяти по вопросам сексуального рабства в армии», занимавшуюся вопросами «женщин для утешения». В мае 2020 г. одна из выживших бабушек прямо обвинила ее в присвоении пожертвований и иных релевантных преступлениях, хотя благодаря связям Юн отделалась условным сроком за растрату.
В этой ситуации Юн Сок Ёль попытался совершить поворот кругом. 1 марта 2023 г. президент РК прямо сказал, что «спустя столетие после Первого мартовского движения за независимость Япония превратилась из милитаристского агрессора прошлого в партнера, разделяющего с нами те же универсальные ценности», а «трехстороннее сотрудничество между Республикой Корея, Соединенными Штатами и Японией стало более важным, чем когда-либо, для преодоления кризисов в области безопасности, включая растущие ядерные угрозы Северной Кореи». Год спустя президент РК выступил в том же ключе: о классическом наборе исторических проблем не было упомянуто вовсе, зато Юн Сок Ёль отметил, что теперь Корея и Япония снова работают вместе, чтобы преодолеть болезненное прошлое: «Разделяя ценности свободы, прав человека и верховенства закона, две страны стали партнерами в достижении общих интересов глобального мира и процветания».
Такие высказывания, разумеется, увеличили градус народного негодования в адрес президента, и вряд ли подобный курс продолжится после отрешения Юна от власти.
До провозглашения Республики Корея в 1948 г. корейцы не были знакомы с основами демократии и не имели представления о демократических институтах. «Западная мысль была привлекательна в той мере, в какой она поддерживала стремление корейцев к свободе, однако лидеры националистов, не говоря уже обо всем населении, вряд ли хорошо понимали чужие им западные представления о политике».
Конечно, с интеграцией РК в международное сообщество в стране начались попытки доказать, что элементы демократической традиции исконно присутствовали и в традиционной Корее. Как пример исконно корейской демократии рассматривались внутриобщинные отношения и даже борьба феодальных партий, когда «конфликты проходили не на грубом уровне, а ученые могли высказывать свои суждения с помощью логической аргументации и без опаски».
Основы демократической культуры в РК заложили американцы. Соблюдали ли они собственные правила, это другой вопрос, но созданная ими законодательная база могла служить формальной основой для построения демократического государства. Де-юре демократия существовала практически всегда (за исключением некоторых моментов в период Четвертой республики), ибо демократические институты являлись в Корее попытками режима обеспечить себе политическую легитимность и выглядеть определенным образом в глазах США.
Как хорошо подметил М. Брин, единственной заслугой Ли Сын Мана на почве введения демократии было то, что в его правление проходили выборы, однако Ли был вынужден существовать в рамках демократической идеологии с регулярными президентскими и парламентскими выборами и либеральной прессой, а рассуждения о сути корейской демократии приходилось вставлять и в идеологию единонародности, где демократия объявлялась «древним восточным принципом», заключающимся в суверенитете государства и не затрагивающим сферу общественно-политических отношений. Ли не мог задушить и свободную прессу, которая сохраняла значительную автономию по отношению к правительственным кругам.
Кроме того, так как в глазах США режим должен был выглядеть либеральной демократией, Америка противодействовала попыткам Ли Сын Мана, направленным на отмену демократических завоеваний. Достаточно привести в пример парламентские выборы в мае 1950 г., которые Ли хотел аннулировать, но отказался от этого из-за активной позиции Госдепартамента США.
Режим Ли Сын Мана вызвал к жизни демократическую оппозицию, главной задачей которой стала борьба с тоталитарными тенденциями. Если «демократия по Ли Сын Ману» включала в себя централизованную структуру управления, президентский тип республики, всеобщие выборы президента и ограниченную защиту основных прав и свобод, оппозиция стояла за установление автономии на местах, «премьерский» тип республики и защиту гражданских свобод.
Вторая республика показала неготовность к восприятию демократии западного толка ни на уровне создания действенных институтов гражданского общества, ни на уровне грамотного использования элементов западной демократической системы. Главный урок ее состоял в том, что заимствование внешних признаков демократического государства не означает автоматическое заимствование самой демократии как феномена. Даже абсолютная готовность к демократии ограниченной группы интеллигенции, которая обычно инициирует процесс реформ, не предполагает, что все остальные слои общества немедленно перестроят свое сознание под новые и чуждые ему стереотипы.
Пак Чон Хи не был сторонником западной демократии, которую считал неудобной и непродуктивной, перейдя от хунты к гражданскому правлению под давлением администрации Кеннеди. Более того, в своей книге «Государство, революция и я» Пак однозначно заявлял, что «американская демократия западного образца не подходит для реалий Кореи».
Это «не подходит» объяснялось двумя причинами. С одной стороны, ряд западных ценностей противоречил традиционной модели. Показательна такая цитата из Пака: «Свобода требует чувства служения… Чем больше свободы, тем сильнее потребность служить. Только чувство служения может спасти народ и принести всем процветание и счастье».
С другой стороны, по его мнению, демократия не обладает должным мобилизационным потенциалом и потому неспособна в короткий срок решить проблемы, стоящие перед развивающимися странами.
Однако открыто заявить, что Корея к демократии не готова, было нельзя по вполне понятным причинам. Поэтому официальная точка зрения заключалась в том, что некоторые демократические ценности просто еще не нашли в Корее своего полного воплощения. Это связано с тем, что на текущем этапе политического развития национальная безопасность, политическая стабильность, экономическое развитие и эффективность административной системы имеют большее значение, чем внешние признаки демократии.
При этом Пак никогда не признавал свою власть диктаторской и всячески подчеркивал свою преданность идеалам демократии. В своих работах он писал, что «все государства мира разделяют демократические идеалы – индивидуальная свобода, равенство и счастье людей». Формально он выступал против копирования иностранных политических систем, которое, по его мнению, имело место во время Первой – Второй республик, не учитывавших корейской национальной специфики, истории и культуры.
Тем не менее до 1972 г. режим Пак Чон Хи можно охарактеризовать как умеренно авторитарный. Сохранялась избирательная система на основе всеобщего прямого, тайного голосования, многопартийная система, парламентская система управления и существование ограниченных парламентом политических прав и либеральных свобод, а не очень большой процентный разрыв между числом голосов, отданных за разных кандидатов на пост президента, говорит о том, что авторитарный режим не стремился напрямую вмешиваться в избирательный процесс. Несмотря на присутствие во власти военных, за вычетом армии и ЦРУ, лица, находящиеся на действительной военной службе, не занимали гражданские посты, а проблема диссидентов (политзаключенных) не стояла так остро, как в последние годы правления Пака или при Чон Ду Хване.
Однако какую-то «демократию» строить было надо, и в первой половине 1960-х гг. политической доктриной режима стала «теория административной демократии», основные положения которой были сформулированы в работах Пак Чон Хи «Путь нашей нации» (1962) и «Государство, революция и я» (1963). Суть теории сводилась к тому, что «либеральную демократию надо поставить на здоровую националистическую основу».
Критериями оценки «истинности» демократии служили общее число политических партий, организация процесса выборов и выраженное в конституции отношение государства к правам и свободам, а не реальность этих свобод или самостоятельность политических партий. Более того, отмечалось, что отсутствие концентрации власти в руках одной из ветвей власти и гарантирование гражданских прав и свобод не являются единственными отличительными чертами демократии. При разделении властей и гарантии индивидуальных прав и свобод возможно появление анархии и, как итог, слабого государства. Поэтому свобода и равенство народа невозможны, пока нет сильного государства и сильной нации, для появления которых необходимы модернизация и наращивание государственной мощи. Сам Пак Чон Хи говорил: «Основа, на которой возводится здание демократии по-корейски, и есть национальная мощь. Для того чтобы распустились цветы демократии, необходимо развивать силы государства… Истинная демократия должна существовать на базе здорового национализма».
Таким образом, демократия «будет установлена административными, а не политическими методами», а переход к «настоящей» демократии станет возможным только после того, как будет восстановлено доверие граждан к власти; оздоровлена правовая и бюрократическая систем; создана «новая элита», способная отражать интересы всех слоев населения и провести эффективную модернизацию страны; достигнут должный уровень экономического развития; создана духовная база – «здоровый национализм» народа и соответствующее общественное сознание, способное воспринять либеральные ценности. До этого времени военное правление, государственный контроль, плановая экономика (хотя планы были не директивными, а индикативными), ущемление политических свобод и вмешательство властей во все сферы общественной жизни не являются знаком антидемократической политики.
Не менее важен был принцип «экономика – прежде всего». Во-первых, Пак полагал, что экономический рост – главная составляющая национальной мощи. Во-вторых, по его словам, либеральные преобразования будут возможны только в экономически развитой стране. В-третьих, это позволяло сосредотачивать внимание народа на зримых успехах. Как пишет Ли Вон Бок: «Перед Паком стоял выбор – хлеб или демократия. Он выбрал хлеб».
С ростом авторитета Пака вместо туманного термина «административная демократия» сначала использовалась формулировка «управляемая демократия», а с 1971–1972 гг. стали говорить о «демократии корейского типа». В последние годы правления генерала особенное распространение получил именно этот лозунг, а система Юсин была нацелена как на то, чтобы осуществить рывок в социально-экономической сфере, так и на то, чтобы создать «подходящую для Кореи демократию», не имитируя западную либерально-плюралистическую модель без учета корейских национальных возможностей и ограничений. Традиционная же демократия являла собой «патриархальный авторитаризм», сложившийся на базе корейского общества со всеми его особенностями, связанными с конфуцианской основой.
Чон Ду Хван позиционировал себя как реформатора, продвигающего в южнокорейском обществе демократические преобразования, но больше говорил о справедливости, чем о демократии. Он позиционировал свою власть как социоориентированную, что проявилось в переименовании правящей партии в Демократическую партию справедливости и в использовании лозунга «Общество справедливости», которым должна в ближайшее время стать РК. В остальном он продолжал говорить о приоритете экономической модернизации и неготовности корейского общества к «чистой/классической» демократии.
Политика Чон Ду Хвана дополнила концепции Пака идеей «общества демократии и справедливости» и «национальной демократии», которые предполагали решение социально-экономических проблем, что стало актуальным в свете экономического развития страны и, как следствие, увеличения разрыва между богатыми и бедными. Сюда же относится и разработанный им образ «Новой Кореи», направленный на радикальную смену имиджа страны в глазах международного сообщества. РК должна была предстать не азиатской Нигерией, которой она была при Ли Сын Мане, и «не нашим сукиным сыном», которой она была при Паке, а процветающей страной, идущей примерно той же дорогой, что Япония.
Что же до оппозиции того времени, то М. Брин очень верно отмечает, что политическую борьбу даже 1980-х гг. не следует рассматривать как борьбу благородных гражданских демократов против брутального военного режима. И оппозиция, и власти принадлежали к одной и той же авторитарной политической культуре, и ни один политический лидер или партия не являлись демократической альтернативой.
Первым, кто заострил внимание на демократии именно как на власти народа, был Но Тхэ У, который выдвинул лозунг «великой эры простых людей», подчеркивая таким образом, что его режим будет направлен на обеспечение нужд широких масс. Его программа действий была связана с выполнением заявленной Декларации из восьми пунктов, предусматривавшей прямые президентские выборы, гарантию гражданских прав и свобод, восстановление местного самоуправления, уход военных из политики и другие демократические нововведения.
В правление Но Тхэ У была выполнена значительная работа по обеспечению свободы слова, организации профсоюзного движения и расследованию преступлений и злоупотреблений Чон Ду Хвана.
Однако «тоска по демократии» в то время вовсе не характеризовала все корейское общество. С одной стороны, по данным опросов общественного мнения от 1989 г., 78,8 % опрошенных считали, что Корее нужно больше демократии. 17,2 % придерживались мнения, что страна достигла оптимального уровня демократии. Остальные полагали, что ее слишком много. С другой стороны, согласно данным совместного опроса газеты «Чосон Ильбо» и Института Гэллапа, опубликованным в прессе 6 марта 1990 г., в перечне насущных проблем корейцы отвели вопросу демократизации 16 место из 18, явно не считая этот вопрос животрепещущим.
Представляется, что такой разброс оценок связан с вульгарным восприятием демократии. Хорошим примером такого отношения был ответ Ким Дэ Чжуна на мой вопрос в 1992 г., когда после его лекции в МГУ я спросил, почему он считает Корею демократической страной. Главными признаками, по мнению Кима, оказались, в первую очередь, ослабление репрессивной системы и расширение активности оппозиционных партий, во вторую – позитивные сдвиги в отношениях между Севером и Югом, в третью – ослабление информационного контроля и свобода критики. Таким образом, под демократией им понимались объективные процессы, ведущие к изменению ситуации в стране в сторону, благоприятную для его политической группировки. При этом жесткая и авторитарная внутрипартийная структура указывала на то, что свобода слова, печати и собраний предназначалась для данной партии, а не для всех.
Курсом Но Тхэ У была не демократизация, а либерализация при неизменности основной структуры, переход к воплощению демократических идей был еще скорее во многом вынужденным, нежели осознанным, и его часто критиковали за половинчатость политики. Но основа для дальнейших подвижек в ее сторону была заложена, хотя одновременно с этим начались и первые споры о том, насколько перестройка будет болезненной или опасной. Стало понятно, что демократические тенденции ведут к увеличению социально нежелательного поведения в обществе, влекут за собой распад семьи и других социальных бастионов коллективного авторитета, поскольку после долгого «держания в рамках» маятник может качнуться в другую сторону.
Дальнейшее развитие официального взгляда на демократизацию проходило поэтому под знаком приравнивания ее к гармонии и стабильности. Но Тхэ У определял благополучие общества как гармонию. В публичных выступлениях Ким Ён Сама тоже говорится о демократизации путем перестройки сознания, которое надо преобразовывать в коллективистском ключе, о важности нравственных качеств руководителя и его роли как проводника воли народа. «Я вижу в нравственной политике высшую ценность».
Та же конфуцианская трактовка роли государства присутствует у Ким Дэ Чжуна, который оценивал демократию с точки зрения теории конвергенции[78]. Это видно из целого ряда цитат: «Рабочие и управленцы сидят в одной лодке. Признание этого факта необходимо для полного участия всех групп. Следовательно, правительство имеет моральные обязательства способствовать гармоничным и согласованным отношениям между рабочими и управленческим аппаратом, играя роль беспристрастного, но заинтересованного арбитра».
Ким Дэ Чжун был куда более последователен в проведении в жизнь комплекса демократических реформ, однако, заняв президентское кресло в разгар кризиса, он зачастую был вынужден действовать достаточно традиционными, авторитарными методами. Впрочем, настаивая на временном усилении государственного регулирования в тактическом плане, он неизменно подчеркивал, что не изменяет своему стратегическому курсу на создание в стране либеральной экономической модели.
В литературе доминирует представление о Ким Дэ Чжуне как о полном антиподе Пак Чон Хи: если Пак подчеркивал уникальность и самобытность демократического пути Кореи (оправдывая авторитарные проявления своего режима), Ким провозглашал универсальность демократической модели и применимость ее ко всем странам мира. Однако анализ основных тезисов Ким Дэ Чжуна и сопоставление их с идеями Пак Чон Хи позволяют обнаружить больше сходства, чем кажется.
И Пак Чон Хи, и Ким Дэ Чжун приводили в качестве примеров наличия у корейцев демократического потенциала тезис тонхак о равенстве человека Небу или Первомартовское движение 1919 г., показывая, что демократия – нечто издревле присущее исконно корейской традиции и национальной культуре.
Однако там, где Пак видит истоки зарождения самобытной демократии и «здорового» национализма, подчеркивая специфичность корейской модели модернизации, Ким видит истоки классической демократии, являющейся для него не заимствованием с Запада, а универсальной ценностью. Истоки корейских демократических традиций Ким Дэ Чжун обнаруживает в корейской мифологии и в праве женщин оставлять свою фамилию после свадьбы. Все это, по его мнению, указывает на то, что демократия естественно присуща восточной цивилизации вообще и делить ее на «западную» и «азиатскую» нет смысла. Таким образом, Ким Дэ Чжун не проповедовал универсальность западной демократии, а утверждал универсальность демократии как таковой, не призывая как заимствовать опыт Запада, так и ломать традиционный уклад корейского общества.
Возвышение Но Му Хёна заставило многих надеяться, что, если Ким Ён Сам был демократом на словах, а популистом на деле, а Ким Дэ Чжун – демократом по целям, но традиционалистом по методам их достижения и способам руководства, то в 2002 г. к власти, наконец, пришел человек новой формации, от которого стоит ждать последовательного курса на демократизацию.
Однако, получив власть, Но должен был выбирать из двух стратегических вариантов. Первый заключался в том, чтобы, «объявив перемирие» и продемонстрировав отказ от сведения политических счетов, исподволь готовить фундамент для изменения общественной ментальности. Второй предполагал форсированное введение модернизации за счет массированного применения административного ресурса и чисток государственного аппарата.
Первый год своего президентства Но работал с враждебным ему парламентом, находившимся в оппозиции еще Ким Дэ Чжуну, и потому был несколько осторожен, проявляя элементы как первого (лозунг «демократии участия»), так и второго (сведение счетов с корпорацией «Хёндэ») пути. Однако, после того как в новом парламенте оказалось много его сторонников, он закусил удила при том, что вопрос наличия позитивной программы всплыл с новой силой – вместо целостного курса миру был явлен сбор пожеланий масс в рамках «правительства широкого участия», по сути, означающий «предлагайте ваши идеи, а я буду воплощать их в жизнь».
Ли Мён Бак в своих лозунгах очень мало касался демократии и в основном отождествлял ее с либеральным обществом и экономическим процветанием. У последующих президентов, вне зависимости от их политической приверженности, также не было попыток улучшить или разнообразить концепцию демократии, которая просто воспринималась как некий идеальный строй и объект угроз со стороны их политических оппонентов.
В работах западных политологов модернизация рассматривается как комплексное понятие, содержащее три аспекта: экономический (переход от аграрного общества к индустриальному), политический (становление автономного по отношению к государству гражданского общества) и социальный (автономность человека в обществе).
Взяв за основу распространенную в то время в Европе «теорию модернизации», идеологи Пака развивали ее так: для Кореи модернизация в первую очередь означает индустриализацию, наиболее благоприятные условия для которой может создать только сильное политическое руководство. На организованных ими конференциях активно пропагандировалась идея, что в связи с модернизацией в развивающихся странах возник новый вариант национализма, не цепляющийся за отжившие элементы традиции.
К отжившим элементам Пак относил наследие долгой эпохи династии Ли и те особенности менталитета и устройства корейского общества, которые объективно затрудняют модернизацию, – кастовость корейского общества, бюрократизм, стремление к подражанию и низкопоклонству, слепое подчинение всякому вышестоящему, привычка полагаться во всем на других, а не на себя. Однако «сохранение традиций и проведение модернизации общества не должны противоречить друг другу, – это части одного непрерывного процесса».
По словам Пака, «несмотря на то, что в последнее время во всем мире нашу страну называют примером развивающегося государства, благодаря развитию экономики, без самообновления довольно сложно предсказывать более весомые результаты… Необходимо сместить акценты с простого наследования благих дел предшественников на творческое восприятие завтра».
Политика Чон Ду Хвана в сфере идеологии в основном представляла собой дублирование концепций, разработанных в период Пака, однако, как отмечает Е. Ермолаева, с середины 1980-х гг. идеологическая политика режима Пятой республики сместила область интересов в сторону нормализации внешнеполитических связей, в связи с чем антикоммунистические установки и упор на традиционализм стали вытесняться концепцией «Новой Кореи», связанной с формированием нового внешнеполитического имиджа страны.
На фоне гражданской активности общества лозунг «Модернизация родины» начал терять свою политическую силу и получил свое развитие только после конца правления военных. В феврале 1993 г. Ким Ён Сам провозгласил два лозунга: «Новой Кореи» («Син хангук чханчжо»), целью которого было создание новой административной системы, и «Исправления корейской болезни».
Доктрина «Новой Кореи» сводилась к созданию в стране политического режима, основанного на идеалах либеральной демократии и рыночной экономики, и была закреплена даже в новом названии правящей партии, но ключевые проблемы построения либерализма в условиях традиционного общества в ней не освещались. Зато была разработана теория о непрерывной реформе, согласно которой демократизация должна была последовательно развиваться по мере вызревания условий для нее.
Второй ключевой термин, введенный Ким Ён Самом— «корейская болезнь» – обозначал «аморальность и несостоятельность общества, проявившиеся как результат ошибочного курса авторитарного режима». Ким Ён Сам представлял эту «болезнь» как комплекс социально-психологических проблем, куда входили тенденция к ослаблению трудолюбия и предприимчивости корейского народа; сохранение в обществе социального неравенства, коррупции и застоя; общественная конфронтация как преобладание узких личных амбиций; социальный пессимизм, в результате которого пораженческие настроения возобладали над уверенностью нации в своем будущем.
Однако демократическая трансформация привела и к тому, что гражданское сознание народа стало расти быстрее, и социальная демагогия Ким Ён Сама его уже не удовлетворяла. Возможно, из-за этого в декабре 1994 г. в программе Кима появился термин «глобализация» (кор. «сегехва»), под которой, учитывая корейское прочтение этого понятия, можно понимать как дальнейшую интеграцию страны в мир, так и стремление «сделать все как у взрослых».
Шесть основных задач глобализации по Ким Ён Саму составляли обеспечение эффективности государственной службы, введение полноправной местной автономии, усиление состязательности в экономике, увеличение стабильности и обеспечение высокого качества жизни, глобализацию дипломатии и прогресс в межкорейских отношениях.
Дальнейшее слияние модернизации и демократизации происходит в правление Ким Дэ Чжуна, который сформировался как сторонник либеральной классической политэкономии Адама Смита и критик централизации крупного капитала в лице чеболей. Он был сторонником восстановления истинных функций рынка и гармонизации взаимоотношений между трудом и капиталом «по шведскому типу».
В сфере управления Ким Дэ Чжун планировал переход от авторитарной власти к администрации, которая допускает двухстороннюю связь между правительством и народом. Иерархические структуры должны были быть уничтожены, а морально устаревшие элементы системы – реформированы в сторону большего развития конкуренции и участия рядовых членов в принятии решений.
В сфере экономики заявлялось сокращение вмешательства государства в экономику, а главной целью было реформировать ее так, чтобы корейская продукция стала конкурентоспособной во всем мире, создать новую культуру менеджмента, построенную не на политике протекционизма, а на использовании пронизавшей весь мир системы международных связей.
В идеологической сфере основной задачей назывался переход от узкого и «морально устаревшего» национализма, построенного на ксенофобии, к ценностям эпохи глобализации, что должно создать более благоприятный образ Кореи в сознании иностранцев. Более того, культурная индустрия должна была стать стратегическим сектором экономики, оттеснив тяжелую промышленность.
Понятно, что разница между обещанным и достигнутым присутствовала, однако президенту удалось выполнить обещание, данное им в 1997 г.: «Мы полностью восстановим международное доверие к концу 1999 г., а в 2000 г. уже приблизимся к статусу развитой страны». Некоторые проблемы начались после 2000 г., когда последствия кризиса были преодолены. Ким Дэ Чжун попытался развить успех, и его правящая партия была переименована в Демократическую партию нового тысячелетия, но ее программа на будущее оказалась достаточно аморфной. Отчасти из-за этого, отчасти из-за преклонного возраста и авторитарных манер Ким Дэ Чжуна любую критику в адрес своей администрации он стал воспринимать как проявление противодействия антиреформаторов, на которое стали списываться все неудачи, включая и те, которые возникли благодаря его собственным ошибкам. В конце правления Кима его рейтинг был невысоким, хотя его критики не всегда могли привести веские причины своей нелюбви к нему.
При Но Му Хёне глобализация превратилась в подчеркнутое желание ориентироваться на Запад и делать все как там. Но Му Хён неоднократно говорил, что его политическими кумирами являются Тони Блэр, Авраам Линкольн и Эндрю Джексон, и не поставил себе в пример ни одного корейского политика. Его инаугурация прошла не под корейскую мелодию, а под «О, соле мио», что достаточно сильно резануло по сердцу традиционалистов. Более того, президент даже сделал себе распространенную пластическую операцию по изменению разреза глаз, чтобы больше походить на европейца.
Затем какие-то изменения носили косметический характер и скорее касались статуса РК в мировом порядке. В этом контексте интересна введенная при Юн Сок Ёле концепция «Глобального стержневого государства (англ. Global Pivotal State)», предполагающая, что теперь страна должна более активно участвовать в политике за пределами АТР.
Приведенная динамика хорошо иллюстрирует, как абсорбировались в Корее такие привнесенные извне элементы идеологии, как коммунизм в его классическом понимании, антикоммунизм как способ формирования национальной идентичности РК в период холодной войны и изначально заложенное в южнокорейскую политическую идеологему отношение к США. Эти идеи постепенно утратили доминирующее значение.
В отличие от них лозунг модернизации периодически наполнялся новым содержанием, фактически означая новый курс властей, направленный на заметные структурные изменения в идеологии и государственной системе.
Под влиянием требований времени модернизация существует в форме глобализации, которая рассматривается как курс на соответствие корейских стандартов общемировым и более глубокую интеграцию в международные процессы. В этом смысле модернизация выступает в качестве антонима традиционализму или, во всяком случае, уравновешивающего его начала.
Модернизация идет как на Юге, так и на Севере, хотя там подвижки делаются гораздо более осторожно из-за необходимости действовать в рамках исторически сложившегося канона.
Что же касается идей демократии, то заимствованные демократические институты являлись попытками режима обеспечить себе политическую легитимность в глазах США. Именно потому никто из южнокорейских лидеров не заявлял, что он НЕ строит демократию. Военные могли говорить о том, что классическая демократия не совсем подходит корейским реалиям, либо что жесткость их правления оправдывается целью установления демократического строя в сложных внутренних условиях или ситуацией разделенной страны и коммунистической угрозы, но сама необходимость и эффективность демократии как «образца» под сомнение не ставилась никогда.
В результате «государственной трактовкой демократии» была «демократия с корейской спецификой» – лозунг, при помощи которого представители военной хунты стремились создать собственную идеологию, демократическую по форме, националистическую по содержанию и подчеркивающую неприменимость многих элементов американской демократии на корейской земле. Однако формальные признаки демократического строя (выборы, парламентаризм, многопартийность и наличие оппозиции, свобода слова и собрания и т. п.) в той или иной мере существовали на протяжении всего периода правления военных.
У оппозиции же демократия воспринималась как «демократия по-диссидентски», когда на первый план выдвигалось понятие личной свободы и дозволенности делать то, что хочется, причем дозволенность эта распространялась, как правило, только на своих.
К сожалению, с начала 2000-х желание дорабатывать или локализировать некие новые концепты демократии или модернизации отсутствует. Это можно объяснить двумя причинами: с одной стороны, к тому времени Южная Корея позиционирует себя как страну первого мира, в которой стандарты демократии и модернизации ничем не отличаются от стандартов других развитых стран; с другой – дело, возможно, в том, что в силу специфики современной политической жизни РК, когда, с точки зрения идеологии, один лагерь не сильно отличается от другого, разрабатывать новые концепты нет смысла, ибо найти компромат куда проще.